Омут

Выбор специалиста стал очевиден. Амаль не просто хотела увидеть доктора Остин — она жаждала встречи с призраком прошлого. Запись на консультацию была сделана быстро, но после этого ожидание стало мучительным. Она почти что считала дни, как если бы приближалась к давно утерянной надежде на чудо.

Однако в глубине души она знала: эта встреча принесёт не столько облегчение, сколько очередное испытание. Ведь прошлое, когда оно возвращается, редко оказывается тем, чем его ожидали. И Амаль была готова столкнуться с этим испытанием, хотя и не знала, какую цену придётся за него заплатить.

— Вы так вцепились в свой рюкзак, Амаль, боитесь, что я его у вас заберу? — с лёгкой, едва заметной улыбкой заметила доктор Остин, уголки её губ чуть приподнялись, добавляя словам тёплый, дружелюбный оттенок.

Амаль сжала лямки рюкзака ещё крепче, словно это был последний оплот её внутренней безопасности. Почувствовав, как её захлестнула неуверенность, девушка осторожно, даже неловко присела на диван, стараясь держаться как можно дальше от врача, но не настолько, чтобы это выглядело очевидным бегством. Взгляд Микаэлы, глубокий и проникновенный, изучал её с тонкой, но нескрываемой любознательностью, от чего на щёчках Амаль проступил румянец. Она ощутила себя маленькой девочкой, застигнутой врасплох во время детской шалости, когда твоя нелепость становится очевидной для всех.

— Я впервые на приёме у психотерапевта... видимо, моя нервная система ещё не готова с этим смириться, — тихо выдавила из себя Амаль, ослабив хватку на рюкзаке и аккуратно положив его рядом. Пальцы осторожно разгладили ткань, словно это был живой, дорогой ей человек. Доктор Остин, следя за этими движениями, с интересом наклонила голову, её лицо оставалось спокойным и открытым, а руки, сложенные на коленях, были полны изящества, как у благородной дамы в эпоху великих домов.

— У вас интересный рюкзак, — мягко заметила Микаэла, — он выглядит как винтажная вещь, которая, кажется, вам очень дорога. Вы относитесь к нему с теплотой, это удивительно!

Амаль почувствовала, как по телу пробежала волна беспокойства. Она не хотела, чтобы её восприняли как странного человека на первой же встрече, но дала себе слово быть откровенной, какой бы болезненной ни была правда. Ей нужна помощь, и, возможно, этот момент — первое препятствие, которое она должна преодолеть, чтобы открыть перед собой ящик Пандоры, спрятанный глубоко в её душе, а затем попытаться закрыть его навсегда.

— Это мой школьный рюкзак, — ответила она с неуверенной улыбкой. — Он мне очень дорог и... — слова застряли в горле. Амаль почувствовала, как ком подкатывает к горлу, мешая продолжить. Она машинально убрала за ухо сбившуюся прядь, пытаясь отвлечься. Её внимание переключилось на детали кабинета: мятные стены, которые словно окутывали спокойствием, мягкий свет, излучаемый современной люстрой, который удивительно не раздражал глаз, как это часто бывает с холодными дизайнерскими лампами. Здесь не хотелось убежать от этого света, наоборот, хотелось раствориться в его тепле.

Но вдруг её взгляд наткнулся на картину, висящую рядом с белоснежным стеллажом, уставленным книгами и энциклопедиями. Амаль напрягла зрение, пытаясь рассмотреть детали изображения. На масляном холсте был изображён пожилой мужчина, его морщинистое лицо излучало неумолимую строгость. В левой руке он держал косу, лезвие которой угрожающе нависало над крыльями маленького ангела. На лице ангела застыл ужас, глаза полны отчаяния и мольбы о пощаде. Эта картина не просто не вписывалась в уютный интерьер кабинета — она словно излучала холод и трагизм, которые никак не сочетались с мягкостью окружающей обстановки. Внутри Амаль что-то сжалось, как будто старые, давно похороненные чувства вновь пробудились. Что-то в этом изображении напомнило ей о её собственных страхах, о том чудовище внутри, которое каждый день пило её силы.

«Зачем такая картина в кабинете психолога?» —мысленно спросила она себя, ощущая, как в душе поднимается тревога. Образ старика с косой казался символом её собственного внутреннего врага, того, что не давал ей покоя, не позволял двигаться вперёд. Она подумала о том, что этот ангел на картине — это она сама, запертая в ловушке собственных страхов и чувств вины. Но что делать, если твой преследователь — это ты сама?

Доктор Остин ничего не говорила, позволяя Амаль привыкнуть к её присутствию, но Амаль чувствовала её взгляд, внимательный, цепкий, словно тот мог дотянуться до самых глубин её сознания. Эта женщина, такая похожая на её мать, была одновременно источником утешения и тревоги. Внезапное сходство с Анной возвращало её к той боли, с которой она так долго боролась, и которая всё равно находила новые способы прорваться в её жизнь.

«Почему я выбрала её?» — спросила себя Амаль, не отводя взгляда от картины. — «Что я ищу здесь — утешение или новую форму наказания?»

— Я вижу, что эта вещь для вас действительно важна. Мне бы очень хотелось узнать её историю, — доктор Остин чуть подалась вперёд, удобно облокотившись локтем на подлокотник дивана. В её голосе Амаль уловила лёгкие нотки предвкушения — они не казались настойчивыми или пугающими, напротив, в них ощущалась искренность, которая обволакивала теплом. Здесь не было ни капли фальши, и Амаль это сразу почувствовала. Ей даже показалось, что доктору и вправду интересна история её старого рюкзака. Однако, несмотря на всю доброжелательность Микаэлы, слова не сразу сорвались с губ девушки. В комнате повисло напряжённое молчание, и это молчание, как свинцовая тяжесть, давило на виски. Головная боль, которая на мгновение ушла при встрече с доктором, снова напомнила о себе — пульсирующие удары эхом раздавались в её темени.

Говорить о нём вслух оказалось куда сложнее, чем держать его образ в своей голове. Думать о нём — это одно, но произнести имя отца вслух, открыть эту часть своей души перед кем-то другим — совсем другое. Ключ к её внутреннему ящику Пандоры был наконец повернут, и старый скрипучий механизм медленно начал своё движение.

— Этот рюкзак... — Амаль сделала паузу, чувствуя, как горло пересохло, — его подарил мне отец, когда я училась в начальных классах...

Она отвела взгляд в сторону, стараясь не встречаться с глазами Микаэлы. Ей не хотелось видеть реакцию доктора, боясь прочитать в её лице осуждение или, что ещё хуже, жалость. В её голове метались мысли: «Что она обо мне подумает? Считает ли она меня странной? Я ведь и так выгляжу нелепо, зачем ещё больше усугублять ситуацию?»

Ей казалось, что признание в привязанности к старому рюкзаку делало её ещё более уязвимой и смехотворной. А видеть это подтверждение в глазах женщины, которая так напоминала Анну, было бы просто невыносимо.

Но реакция доктора оказалась совсем иной.

— Вы относитесь к рюкзаку, подаренному вашим отцом, с таким трепетом! Когда вы поправляли его, в ваших движениях было столько любви и заботы! Я восхищена вами, Амаль. Наблюдать за подобной мимолётной сценой — это изумительно! Благодарю вас, что поделились со мной этой крохотной частицей себя, — глаза Микаэлы загорелись тёплым светом, как яркие звёзды в ночном небе. На мгновение Амаль почувствовала, что её задели слова доктора — слишком светлые, слишком нереальные. «Это не может быть правдой... неужели она и вправду так думает?» — с недоверием подумала Амаль, её сердце сжалось в растерянности и удивлении.

— И... вы... не считаете это... странным? — девушка с трудом выдавила из себя слова, её руки нервно скрестились на груди, выдавая внутреннее напряжение.

Вопрос Амаль, казалось, даже немного озадачил Микаэлу. Женщина слегка приподняла брови, не скрывая своего искреннего замешательства.

— С чего бы мне считать это странным? Вот когда люди ходят с настоящим ананасом на голове — это действительно необычно и вызывает вопросы! — с лёгкой улыбкой воскликнула доктор Остин, подбадривая свою собеседницу, — но знаете, мода бывает непредсказуемой! А вот, например, я каждый день ношу с собой визитницу своего отца. Она так сильно обветшала, что в некоторых местах слезла фурнитура, да и на вид она довольно жалкая. Но никак не могу заставить себя отнести её к мастеру. Это действительно досадно!

Амаль поймала себя на том, что невольно начинает улыбаться. В её голове развернулась целая буря мыслей. Она пыталась осмыслить, как столь обычный предмет, как старый рюкзак, может вызвать восхищение у такой успешной и утончённой женщины, как доктор Остин.

«Она и вправду это говорит? Или это просто вежливость? Как можно искренне восхищаться чем-то таким странным?» — недоумевала Амаль.

Но при этом слова Микаэлы словно размывали границы её внутренней тюрьмы. В этом простом разговоре, в тёплых интонациях доктора была скрыта некая поддержка, почти материнская забота, которой так не хватало Амаль все эти годы. Она почувствовала, как между ней и доктором Остин начинает зарождаться нечто, что могло бы превратиться в доверие. Впервые за долгое время ей захотелось хотя бы попробовать поверить в то, что её здесь действительно могут понять, что здесь она может быть собой, не боясь быть осмеянной или осуждённой.

Однако внутренний голос всё ещё шептал ей на ухо: «Это всего лишь видимость. Не обманывайся, это лишь очередная иллюзия.» Но, возможно, она готова была рискнуть и хотя бы на миг отпустить этот страх.

Слова психотерапевта словно окутали Амаль, вводя её в состояние легкого транса. От этого в кабинете снова воцарилась тишина, густая и почти осязаемая. Она пыталась анализировать услышанное, но всё больше терялась в мыслях. Её удивляло, как просто и легко, даже с нотками юмора, доктор Остин говорила об этом, будто это была не что-то тяжёлое или необычное, а повседневная реальность. Амаль была сбита с толку — её сердце билось быстрее, а разум метался в поисках объяснений.

Микаэла, уловив замешательство на лице своей молодой пациентки, мягко продолжила:

— Знаете, к моей знакомой, тоже психотерапевту, как-то ходила одна женщина. Статная, успешная бизнесвумен, у неё было всё, что принято считать показателем благополучия: процветающий бизнес, муж, дети — всё как полагается по стандартам общества, чтобы... как это правильнее выразиться... — доктор Остин ненадолго задумалась, поднося ухоженные пальцы с аккуратным французским маникюром ко лбу, нежно постукивая подушечками пальцев по персиковой коже. Амаль слушала с возрастающим интересом, ловя каждое слово. В её глазах отражалась жажда услышать продолжение, ведь история начала обретать неожиданный поворот.

— ...чтобы соответствовать ожиданиям общества и его высоким социальным требованиям, — продолжила Микаэла, с лёгкой улыбкой на губах. — Тем не менее, у этой женщины была одна, скажем так, странная привычка — носить отцовский пиджак. Она надевала его в офис или на деловые встречи. Её отец умер, когда она была ещё маленькой девочкой, поэтому она словно взяла на себя его роль, которую играла на протяжении всей своей сознательной, и, в какой-то степени, бессознательной жизни.

История поразила Амаль в самое сердце. На её лице отразилась целая гамма эмоций: сначала удивление — брови взлетели вверх, затем настороженность, сменившаяся замешательством. Она нервно поправила волосы. Было трудно поверить, что где-то есть человек, так похожий на неё в этом болезненном аспекте. Ей всегда казалось, что её привязанность к отцовским вещам — это что-то уродливое, дефект её надломленной психики, которую она скрывала от всего мира. Но услышанное вдруг придало этому «дефекту» совершенно новое измерение.

«Неужели это не просто моя личная странность? Неужели это не уникальная аномалия, а что-то, что можно понять и принять?» — мысли метались в её голове, вызывая внутренний диссонанс. Внезапно она ощутила странную смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, осознание того, что она не одна с подобными чувствами, приносило своего рода утешение. С другой — это открытие разрушало привычный образ её одиночества в этом мире, делая её уязвимой перед лицом собственной реальности.

Она всегда считала себя единственной в своей боли, единственной, кто так глубоко связан с тенью отца, что даже носит его вещи, пытаясь сохранить эту невидимую нить. Но теперь, сидя напротив женщины, которая так напоминает её покойную мать, Амаль осознала, что её история не уникальна. Это осознание в какой-то мере разрушило её прежние убеждения, оставив после себя пустоту, смешанную с новым чувством — чувством, что, возможно, её боль не так уж необычна и заслуживает не осуждения, а понимания.

Доктор Остин продолжала смотреть на неё с мягкой улыбкой, в её глазах читалась поддержка и желание помочь, но Амаль всё ещё чувствовала себя в замешательстве. Ей было непривычно делиться чем-то столь личным, но одновременно она ощущала, что открыла какую-то дверь, за которой могла скрываться давно забытая правда.

«Почему же я так цепляюсь за этот рюкзак? Он ведь всего лишь вещь,» — думала Амаль, — «но, возможно, это не просто вещь, а последняя ниточка, связывающая меня с тем, что я потеряла.»

Она поняла, что разговоры о таких «маленьких» привязанностях могут вскрыть куда более глубокие раны, которые она так долго избегала.

Её мысли смешались, но одна из них врезалась особенно остро: «Может, я смогу научиться отпускать. Но как же страшно потерять эту связь навсегда.»

— О чём вы думаете, Амаль? Мне интересны ваши мысли! — мягко спросила доктор Остин, её взгляд был наполнен искренним вниманием, а на губах расцвела нежная улыбка. Она слегка коснулась золотого кулона в виде геральдической лилии, инкрустированной сверкающим зелёным камнем в центре. Казалось, этот жест был настолько естественным и грациозным, что невольно располагал к доверию. Амаль заметила эту деталь, но мысль, кружащаяся в её голове, вытеснила всё остальное.

— Мне прекрасно известно, что для каждой девушки отец играет одну из самых важных ролей в жизни. Он её первый идеальный мужчина! — воскликнула она, а слова, прозвучавшие с неожиданной силой, словно вырвались помимо её воли. Последняя фраза, произнесённая с высокой интонацией, эхом отдалась в комнате, и в этот момент Амаль мгновенно осознала, как двусмысленно и болезненно это могло прозвучать. Её лицо побледнело, а внутри словно что-то оборвалось. Она тут же прикусила язык, коря себя за свою откровенность, которая была совсем неуместной. Девушка беспокойно замерла, переминаясь с ноги на ногу и нервно разглаживая складки на своей атласной блузке, как будто хотела стереть с себя следы сказанного.

«Как я могла так открыто выразить это?» — отчаяние охватило её, мысли путались, словно в головокружительном вихре. — «Она ведь подумает, что со мной что-то не так. Что я совсем потеряла связь с реальностью.»

Считала ли она своего отца идеальным мужчиной? Эта мысль была одновременно пугающей и болезненно правдивой. Несмотря на то, что произошло между ними, несмотря на тот хаос, который поглотил их жизнь, Амаль до сих пор видела в Джонатане нечто недосягаемо совершенное. Для неё он оставался воплощением тайны, запретного мира, в который она когда-то проникла, только чтобы быть выброшенной из него с позором, словно падший ангел, изгнанный из рая. Каждое воспоминание о нём было отравлено сладкой горечью. Она часто представляла его кудрявые волосы с благородной сединой, такие мягкие на ощупь, как старый бархат. Его глаза, чёрные как оникс, напоминали тёмный омут, манящий своей глубиной, в который можно было утонуть без остатка.

«Как нефть... чёрное золото... драгоценное и проклятое одновременно,» — мелькнула в её голове аналогия, которая болезненно отозвалась в душе. Нефть, погубившая столько душ, желавших завладеть этим скользким богатством любой ценой, — словно метафора того, что произошло в её жизни. Она переступила все запреты, все табу, словно переходила границы невидимых континентов, чтобы достичь того, что не принадлежало ей по праву. Она любила Джонатана самой больной, самой мучительной любовью, которую только можно было представить. Это чувство разъедало её изнутри, подобно яду, который не убивает, но и не даёт жить.

«Как я могла желать его так сильно? Как я могла позволить себе пасть так низко?» — её мысли проносились вихрем, оставляя за собой чувство вины и беспомощности. — «И как же теперь жить с этим знанием, с этой болью, которую никто не сможет понять?»

Микаэла внимательно следила за изменениями в лице Амаль, но не прерывала её, позволяя этим чувствам всплыть на поверхность. Возможно, именно этот момент мог стать началом чего-то важного в терапии, моментом, когда скрытые от всех демоны наконец начали выходить из тени. Амаль чувствовала, как что-то внутри трещит, ломается — это была не боль, а скорее смесь освобождения и страха. Но она знала одно: её любовь к отцу была проклятием, которое определило её судьбу.

«Он — моё чёрное золото. Моя сила и моя погибель,» — подумала она, не осмеливаясь признаться в этом вслух.

— Ваши знания в области человеческой психологии похвальны! А вы сами, Амаль, считаете своего отца идеальным мужчиной? — вопрос Микаэлы прозвучал с неожиданной резкостью, будто она намеренно целилась в самое уязвимое место. Её глаза пронзительно смотрели на молодую преподавательницу, словно пытались проникнуть в самую глубину её души, изучая каждый мимический жест, каждое движение лица, как бесстрастный сканер. Амаль вдруг почувствовала, что её собственные мысли стали ловушкой. От этого вопроса хотелось спрятаться, исчезнуть, словно раствориться в пространстве. Она не могла решить, от чего ей хотелось убежать сильнее: от проникающего взгляда доктора Остин или от самого вопроса, который застал её врасплох, сорвав все защитные барьеры.

— Мне... я... он... — слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. Амаль, которая всю жизнь блестяще владела, словом, не могла связать и двух фраз. Будучи профессиональным теологом и преподавателем, она привыкла к выступлениям, к уверенной речи, но сейчас даже её выдающиеся ораторские способности покинули её. Всё казалось пустым и несущественным в свете этого простого, но невыносимо сложного вопроса. Внутренний хаос охватил её разум, обрывая цепочку мысли. Как ответить на такое, если даже сама не уверена в том, что чувствует?

Доктор Остин, казалось, не была ни капли смущена этой заминкой. Её спокойствие контрастировало с бурей, разразившейся внутри Амаль. Расслабившись на спинке дивана, Микаэла непринуждённо продолжила:

— Ваша фамилия, «Грейвс-Веласкез», кажется мне знакомой. Вы случайно не дочь знаменитого профессора философии Джонатана Грейвса-Веласкеза?

Эти слова ударили по сознанию Амаль, словно гром из мрачных небес. Имя отца прозвучало, как ужасный раскат, ворвавшийся из самой преисподней, и этот гул, словно молот, разбил её внутреннюю тишину на тысячи осколков. Девушка непроизвольно вздрогнула — резкое, почти судорожное движение, напоминающее нервный тик, который появляется у людей, переживших глубокую травму. В этот момент ей казалось, что её уши заполнились горячей кровью, что из них льются тёмные потоки. Стараясь успокоить себя, Амаль осторожно коснулась мочек, как бы проверяя реальность своих ощущений. Нет, это был лишь фантом боли, обман восприятия. Пальцы были сухими, никаких следов крови. Но ощущения, что её мир перевернулся вверх дном, как на чудовищном аттракционе, не исчезло.

Амаль совсем не ожидала, что имя, которое она так долго избегала, вырвется наружу вот так, обрушиваясь на неё подобно древнему проклятию. Для неё оно прозвучало как забытая формула чёрной магии, будто на древнем, мёртвом языке мистической цивилизации, исчезнувшей с лица земли, но оставившей за собой разрушения и неразгаданные тайны. Слово, которое когда-то было олицетворением всего светлого и родного, теперь обернулось ужасом, вызывающим дрожь. Она не могла поверить, как легко этот момент настиг её, несмотря на все её попытки скрыться. Внутри неё нарастало чувство, что сама судьба, смеясь, привела её к этому моменту.

«Кронос ухмыляется,» — подумала она с ледяным ощущением. Вечный бог времени, наблюдая за её попытками уйти от прошлого, лишь дразнит её, подсовывая ей всё новые испытания.

Её сердце колотилось, как загнанное в клетку существо, стремясь вырваться, но не имея выхода. «Как она могла так спокойно сказать его имя? — пронеслось в голове Амаль. — Разве она не понимает, что оно несёт за собой?» — Имя, от которого ей хотелось кричать и плакать одновременно, имя, которое она когда-то произносила с любовью, теперь было для неё как яд. Этот звук тянул за собой прошлое, от которого она пыталась бежать все эти годы. Но может ли человек бежать от самого себя?

Амаль вдруг ощутила, как в её груди закипает отчаяние и безысходность. Её раздирали противоречия: она одновременно хотела спрятаться, исчезнуть, но и кричать от боли, выплёскивая наружу весь тот гнев и обиду, которые не давали ей покоя. «Почему она спросила именно об этом? Неужели нельзя было обойтись без таких вопросов? Она словно хочет заставить меня снова пережить весь тот ужас,» — мысли Амаль метались, теряя логику, уступая место панике.

Но внешне она по-прежнему старалась выглядеть спокойно, скрывая под маской страдания, которые никто не должен видеть. Вся её натренированная сдержанность трещала по швам, но она не могла позволить себе рухнуть, не здесь и не сейчас. Доктор Остин внимательно наблюдала за её реакцией, не торопясь, оставляя пространство для того, чтобы Амаль могла сама решиться на следующий шаг. В этом взгляде была не только профессиональная сосредоточенность, но и нечто большее — эмпатия и желание помочь, даже если для этого придётся пройти через всё то, от чего Амаль так отчаянно убегала.

— Извините меня, доктор Остин, мне сложно говорить об этом, — голос Амаль дрожал, как голос провинившегося ребёнка, который только что случайно разбил ценную вазу. Её взгляд был потуплен, плечи поникли. Внутри всё сжалось от неприятного ощущения, что она не оправдала чужих ожиданий. Ей хотелось раствориться в этой комнате, исчезнуть, стать невидимой. Мысли словно завязли в тёмных зыбучих песках прошлого, и каждая попытка вырваться из этого болота приводила лишь к тому, что она всё глубже утопала в собственной скорби. Её силы были на исходе, как и желание бороться с этим всепоглощающим мраком. Она вдруг осознала, что «звездные лучи» отца, которые должны были освещать путь ей и ее маме, как самые ослепительные звезды в необъятной Вселенной, наоборот, погрузили обоих в тьму, словно зыбучие пески в пустыне. Они сначала затянули Анну, а теперь засасывали ее дочь, и с каждой новой попыткой выбраться Амаль терпела неудачу.

— Это вы меня извините, дорогая Амаль! Я не хотела причинить вам дискомфорт своими вопросами! — с искренним сожалением в голосе произнесла доктор Остин, её слова прозвучали мягко, словно тёплый ветерок, который ласково касается кожи. — Знаете, иногда мне кажется, что работа психотерапевта похожа на работу навязчивого журналиста, которого все ненавидят! Особенно продажные политики! — это сравнение неожиданно вызвало улыбку у обеих женщин, словно напряжение на мгновение растворилось. Амаль была благодарна за простоту, с которой Микаэла вела разговор, и даже за юмор, который не казался здесь неуместным. Простота доктора была для неё чем-то особенным, настоящим даром, который словно исходил из какой-то внутренней светлой силы. Ей хотелось остаться под этим светом, наслаждаться его теплом и забыть обо всех невзгодах.

Улыбка осветила красивые черты лица Микаэлы, и она мягко подвинулась ближе, протягивая Амаль свои открытые ладони.

— Амаль, я попрошу вас кое-что сделать для меня, — её бархатный голос, спокойный и обволакивающий, наполнил комнату теплом и уверенностью. — Прошу вас, положите свои руки на мои ладони.

Амаль замешкалась, ей стало неловко от неожиданного предложения. Что это за странный жест? Но, несмотря на внутреннее сомнение, девушка аккуратно, почти неуверенно, сделала то, о чём попросила доктор Остин. Едва её пальцы коснулись мягкой кожи ладоней Микаэлы, по телу пробежали мурашки. Это прикосновение было почти невесомым, но в нём ощущалось нечто живое и тёплое, что-то, что разбудило в Амаль давно забытые чувства. В её душе неожиданно вспыхнуло трепетное желание быть нужной, быть любимой — тем, чего ей так не хватало. В этот момент она вдруг поняла, как сильно тоскует по простым человеческим прикосновениям, по теплоте, которой её лишили все эти годы одиночества.

Касание вызвало в памяти воспоминания о маминых объятиях, от которых сердце сжалось в болезненном приступе. Её глаза защипало от предательских слёз, которые подступили, угрожая пролиться. Она пыталась сдержать их, но это лишь усиливало внутреннее напряжение. Дыхание сбилось, ей приходилось хватать воздух ртом, как будто это был последний шанс на спасение. Амаль отчаянно пыталась контролировать свои эмоции, но воспоминания были слишком сильны. «Как же я скучаю по этим объятиям, по этой безопасности,» — подумала она, ощущая, как в груди что-то треснуло, отпуская на свободу давно похороненную боль.