Развод с предателем. Ты не получишь деньги моего сына!

Амина Волкова

Развод с предателем. Ты не получишь деньги моего сына!

Глава 1

Минус двадцать четыре — цифры на табло у аптеки я запомнила, пока ждала автобус. В подъезде оказалось немногим теплее. Прижала Петю, подоткнула ему куртку под колени. Он спал у меня на плече, и перекладывать его было жалко: только-только перестал кашлять. Нам на пятый. Лифт опять стоял, на дверях желтела знакомая бумажка с телефоном мастера. Три ночные смены подряд; руки помнили вес капельниц лучше, чем вес собственного сына. Шептала ему про зайца и морковку, хотя слушала сказку одна. Два пролета. Дома сниму мокрые носки. Петю уложу первым, себе даже постель перестилать не буду.

Ключ повернулся не сразу: я забыла придержать дверь коленом. Все-таки открыла. Уложу Петю, отключу телефон — два часа сна, больше ничего не надо. В спальне горел свет. Оттуда разговаривали. Я замерла в прихожей, чтобы разобрать слова: Дима кого-то приглашал? Он мне не говорил. Может, я прослушала звонок на смене.

Дмитрий стоял ко мне спиной. Лариса была рядом, почти касалась его рукава. Я узнала ее по гарнизонному стенду: аккуратная светлая челка, подпись под фотографией про офицерские семьи. Сейчас эта образцовая женщина стряхивала пепел прямо на наш пол. — Она удобная ширма, — сказал Дмитрий. Я даже рот открыла: кто, я? — Генерал уважает семейных. Получу полковника — и все, эта дура с ребёнком мне не нужна. Развод оформим тихо. А если заартачится... ты знаешь процедуры.

Пять лет. Я считала их почему-то по Петиной обуви: пинетки, первые сандалии, ботинки, которые Дима велел брать на вырост. «Эта дура с ребенком». Стояла и слушала, боясь пошевелиться. Сигарета хрустнула у Ларисы в пальцах; я посмотрела на пепел под ее ногами и подумала, что после смены собиралась мыть этот пол. Зачем я вообще об этом думала?

Петя завозился у меня на плече. Поднял голову, потерся носом о ворот и увидел отца. Я еще не успела отвернуться. — Папа обещал мне новую игрушку, — сказал он сонно. Как напомнил бы мне про сок в сумке.

Дмитрий обернулся, и я невольно улыбнулась ему. Такая привычная, дурацкая попытка: объясни, что я не так поняла. Он нахмурился, увидев Петю. — Убери его. Он мешает разговору, — бросил он сквозь зубы. Лариса усмехнулась, выпуская кольцо дыма прямо в лицо ребенку: — Твой наследник? Или твоя обуза, Дима?

Отвернула Петю от дыма, прикрыла ему нос ладонью. На своей куртке пахло госпиталем и потом; переодеться я не успела. Он тяжело вздохнул мне в шею. Я зажала зубами край губы, чтобы не закричать при нем. — Дима, ты чего... — выговорила наконец. Дальше голос пропал.

Он не дал договорить. Поднял телефон, набрал номер, не отрывая взгляда от меня. — Заберёшь её. В безопасное место. Чтобы не шумела. И мальчика тоже. Не хочу проблем с опекой потом.

«Безопасное место». Я знала этот термин. Однажды я слышала, как Дмитрий произнес это по телефону, а потом сжег чужие документы. Тогда я не спросила, о ком он говорил. Сейчас спрашивать было поздно. Страх парализовал ноги, но руки схватили сумку с документами. Там были паспорта. Наша жизнь.

За спиной затопали. Охранник уже был в прихожей, а я стояла с сыном и сумкой, как будто пришла в гости и меня не хотят пускать. Он потянулся ко мне. Толкнула его под локоть, отвернув Петю, и побежала в кухню. Нога поехала на мокром полу. Ударилась коленями, удержала сына — он только вскрикнул — и ухватилась за ручку. Кухонная дверь выходила на общую лестницу: во время ремонта мы носили через нее мешки. Сейчас бы она открылась. Только бы открылась.

Захлопнула дверь и навалилась на нее спиной. С другой стороны толкнули, потом перестали. Он звонил? Ждал приказа? Неважно. Я оторвалась от двери и пошла вниз, удерживая Петину голову.

Через двор побежала к КПП. Снег забивался в глаза, я ничего толком не видела, кроме освещенного окошка. Дежурный смотрел на нас и не открывал. Я поднесла Петю ближе, чтобы он увидел ребенка. — Помогите! Позвоните генералу! — кричала я, стуча кулаками в бронестекло.

Он взял трубку, даже не спросив, что случилось. Я ждала, пока он наберет номер. — Капитан звонил. Сказал, жена в истерике, наркоманка. Тебя нельзя пускать обратно. Уходи, пока не застрелили за нарушение периметра.

Вчера этот дежурный кивал мне, когда я несла сыну пакет мандаринов. Теперь он отвернулся к телефону. Я еще стояла у стекла, прижав Петю к груди, а он уже разговаривал с кем-то другим.

За калиткой было поле. Ни окна, ни фонаря, за которым можно спрятаться. Я сунула руку в карман проверить телефон и нащупала термометр, квартирный ключ. Возвращаться с этим ключом уже некуда. Фары ударили мне в лицо. Патруль. Если заберут нас в машину, куда повезут? Я отвернулась от света, прижав Петю к себе.

У госпиталя был другой въезд. Я свернула за ограду, чтобы нас не видели из патрульной машины. Снег таял за воротником; пока шла, Петя почти не двигался. Прижала его щеку к своей. Слишком холодная. Спит? Или уже нет? Попробовала повернуть его лицо к свету над дверью, но ресницы слиплись, глаз он не открыл.

— Пропустите! Била свободной рукой по двери. Сначала ладонью, потом кулаком: ладонь больно прилипала к металлу. — Ребенок! Ему плохо! Вы слышите?!

За стеклом прошел человек. Я подняла руку выше, замахала. Он подошел — знакомый охранник. Вчера открывал нам машину Дмитрия, еще подержал Петину сумку. Узнал меня и отвел глаза. Не стал спрашивать, почему мы здесь, только что-то проверил на телефоне.

Он отпер дверь, но оставил цепочку. В узкую щель высунулась дубинка.

— Приказ капитана, Анна Сергеевна, — сказал он. Из двери потянуло теплым воздухом. Я чуть не просунула в щель Петину руку: потрогай, какой холодный. — Никаких посторонних после комендантского часа. И никаких «детей». Вы ушли добровольно. Так написано в рапорте.

— Какой рапорт?! Дмитрий... Сказать «муж» не смогла. Он уже успел объявить, что я ушла сама. Мы еще стояли у двери, а на бумаге нас уже отпустили без помощи. — Откройте. Я здесь работаю. Вы меня знаете.

Вцепилась в край двери и потянула. Цепочка натянулась; я могла бы протиснуться, если бы он снял ее. Вместо этого охранник толкнул дверь и ударил меня дубинкой.

Удар пришелся в плечо. Петя качнулся, и я села в снег, обеими руками прижимая его к себе. В рот набился снег; выплюнула его, попробовала вдохнуть. Плечо не слушалось. Зато сын был у меня на руках, не под ногами у охранника. Я повторяла это про себя, пока снова пыталась встать.

Нужно встать. Тут нам уже не откроют.

Но прежде чем я смогла опереться на локоть, над головой раздался гул мотора. Свет фар ослепил меня, пробиваясь сквозь слезы и снег. Машина медленно подъехала ближе, блокируя выход из тени здания.

Из внедорожника вышел водитель Ларисы. На банкете после повышения Дмитрия я видела, как он держал ее сумочку. Сейчас на нем были шуба и шарф, до коленей в снег он не лез. Остановился возле машины, где было вытоптано, и смотрел, как я поднимаюсь. Петю даже не спросил по имени.

— Капитан сказал, вы ушли добровольно, — повторил он те же слова, что и охранник, но с другой интонацией. Здесь не было приказа. Здесь было отвращение. — Не позорьте его имя, Анна. Уходите в лес. Пока никто не видит.

Он сделал шаг назад, собираясь сесть в машину. Он даже не наклонился к Пете. Поправил шарф, отряхнул рукав, хотя на нем не было снега, и потянулся к дверце теплой машины.

У госпиталя оставаться нельзя. Охранник мог выйти снова, машина перекрывала дорогу к воротам. В лесу были старые снаряды после учений — я знала это по госпитальным разговорам. И все-таки смотрела на деревья. Там не было людей, которые уже решили, что мы «ушли добровольно». Там хотя бы можно было спрятать Петю от фар.

Я поднялась. Голова кружилась, мир плыл перед глазами. Петя тихо всхлипнул во сне, его тело стало тяжелее, вялым. Гипотермия. Она уже начинала работу.

Глава 2

Повернулась к лесу. — Туда нельзя! Мины! — крикнул водитель. Сам же велел уходить. Я продолжала идти. От фар снег был белый, слишком заметный; между соснами нас хотя бы не увидят сразу. Мотор сзади завелся, когда я добралась до первых деревьев.

За деревьями звук мотора стал тише. Снег скрипел при каждом шаге, и мне казалось, что нас слышно до самых ворот. Плечо дергало, Петя сползал ниже. Пыталась подтянуть его, не выронив сумку, и долго не могла нащупать конец шарфа. Пальцы сгибались плохо. До леса я еще рассчитывала что-нибудь придумать; теперь думала только о следующем шаге.

Петя начал дрожать. Мелкая, частая дрожь, которая передавалась мне через ткань куртки. Его губы посинели.

— Мам... холодно... Я услышала не сразу и наклонилась к нему, чтобы он повторил.

Зацепила край шарфа зубами, стянула его с шеи и завернула Петю поверх воротника. На секунду пожалела собственную шею — и тут же стало стыдно: он даже попросить громко уже не мог. Узел не затягивался, поэтому я заправила конец под его куртку. «Мам, холодно». Я все еще слышала эти два слова.

Впереди послышался лай. Сначала далекое эхо, потом более отчетливое, резкое. Собаки. Нас ищут. Идут по следу, который мы оставили в снегу.

Тропинка вела между редкими деревьями, на ней нас было видно. Собаки шли именно туда. В стороне торчали низкие ветки. Пройти с Петей трудно, зато их придется раздвигать тому, кто пойдет за нами.

Свернула под ветки. Они цепляли капюшон и Петины сапожки.

Под снегом оказались корни. Я перешагивала через них боком, подтягивала сына повыше. Рот не закрывался, в горле пересохло. Хотелось остановиться, чтобы хотя бы сглотнуть, но лай стал громче.

Из-за дерева выскочила черная собака. Близко — я разглядела зубы и снег на морде. Она припала передними лапами. Я повернула Петю от нее и прижала к себе, подняв локоть к лицу.

Зажмурилась. Только бы не схватила сына. Пусть меня.

Щелчок. Сухой, короткий звук затвора.

И свист. Резкий, пронзительный.

Пес затормозил перед прыжком, заскулил и отступил, поджав хвост. Тишина обрушилась внезапно, оглушая. Я открыла глаза. Никого не было видно. Только темные силуэты сосен. Но я чувствовала взгляд. Тяжелый, оценивающий, спокойный. Кто-то наблюдал за мной с высоты или с холма. Я прижала Петю крепче и всмотрелась в темноту. Кто-то остановил собаку. Почему он не выходил к нам? Чего ждал?

Я не стала ждать ответа. Инстинкт кричал: «Беги!». Но ноги уже не слушались. Сознание плыло, краски мира смазывались в серо-синюю кашу. Я споткнулась о корень и упала лицом в глубокий сугроб.

Лежала в сугробе и уже не понимала, где снег, а где мое лицо. Петя дышал возле уха. Я прислушивалась к каждому вдоху; между ними успевала испугаться, что следующего не будет. Нужно было поднять голову, но она казалась тяжелее всего остального тела. Только сына я не отпускала.

Ещё десять минут, — подумала я ясно и спокойно, словно наблюдая за собой со стороны. И ты потеряешь его навсегда.

Я попыталась встать. Руки скользили по мерзлому дереву. Тело отказывалось подчиняться. Хотелось закрыть глаза. Нельзя.

Внезапно тень накрыла меня. Рядом, буквально в метре, появилась фигура в камуфляже. Человек молча, без лишних движений, схватил меня за воротник куртки и поднял на ноги. Я едва удержала Петю.

Из-под маски были видны глаза. Он смотрел на меня, потом на Петю. Я ждала, что спросит, как долго мы в лесу, что с ребенком. Он ничего не спрашивал. От этого становилось страшнее: приходилось гадать, за кого он нас принял, и не было сил подобрать правильный ответ.

— Иди за мной, — произнес он низким, хриплым голосом. Звук был глухим, будто исходил из-под земли. — Если упадешь снова — я тебя не понесу.

Мне хотелось потребовать, чтобы он взял Петю. Но он уже шел, и я испугалась отстать. Над снегом осталось темное пятно его куртки — за него я держалась глазами.

Я поплелась за ним. Ноги волочились по снегу, оставляя борозды. Мы шли долго. Время потеряло значение. Наконец, деревья расступились, и мы вышли к берегу моря.

До воды мы дошли, когда я почти перестала различать деревья. Шумели волны. Возле обрыва был домик с пленкой на окнах. Низкая, просевшая крыша — но крыша. Я смотрела только на дверь.

Человек подошел к двери и открыл её. Внутри было темно. Пахло старыми досками, керосином и чем-то еще... опасным. На столе горела одна керосиновая лампа, освещая грубые контуры комнаты. На столе лежала карта гарнизона и большой охотничий нож.

Я вошла внутрь, надеясь найти хотя бы угол для Пети. Но человек не последовал за мной. Он остался на пороге, медленно прикрыв дверь за своей спиной.

Он повернул ключ. Я услышала, как сдвинулся язычок замка.

Я обернулась, сердце колотилось где-то в горле.

— Почему? — спросила я, и голос дрогнул. — Зачем ты привел меня сюда?

Человек снял маску. Лицо было жестким, со шрамом через бровь. Игорь. Майор береговой охраны. Я видела его раньше, мельком, на сборах. Молчаливый хищник, которого боялись даже офицеры.

Он смотрел на меня так, будто видел не женщину, а проблему, которую нужно решить.

— Твой муж заплатил мне три тысячи долларов, — произнес он буднично, глядя мимо меня, на потрескавшуюся стену. — Чтобы я привел сюда «потеряшку» и доложил о её местоположении. Он хотел, чтобы ты исчезла чисто. Без следов.

Три тысячи. За меня и Петю. Я смотрела на стол с лампой и не могла решить, куда встать, чтобы этот человек не схватил сына первым. Дмитрий добрался сюда раньше нас — деньгами. Даже до этого дома, который я увидела из леса и чуть не заплакала от надежды.

— Но ты слишком живая для могилы, — продолжил Игорь, переведя взгляд на меня. В его глазах плясали отсветы лампы, делая их золотыми и страшными. — Так что решай сама, Анна. Ты моя пленница или мой гость?

Он не отпускал ручку двери. Свет лампы падал ему снизу на подбородок. Я пыталась разглядеть выражение лица и никак не могла понять, шутит он или нет. В тишине дома был слышен только хриплый звук дыхания Пети, который медленно затихал, и скрежет металла замка, который Игорь медленно проворачивал, оставляя выбор открытым, но ловушку захлопнутой.

Глава 3

Из рыбачьей сторожки пришлось выйти: Игорь услышал мотор на береговой дороге и велел идти к другому укрытию. Опять мороз, опять снег в лицо. Говорил, здесь минус двадцать пять, но я уже не различала градусы. Петя лежал на руках так тяжело, как спящий он никогда не лежал. Поддерживала затылок, чтобы голова не заваливалась. Синие губы были приоткрыты. Прижалась к ним щекой и поймала слабый выдох. Есть. Еще есть. Только ради этого я и шла.

Остановилась, поправить Петю. Думала — на секунду, но поднять ногу снова не смогла. Чем дольше стояла, тем меньше хотелось двигаться. А можно ведь уйти одной. Мысль появилась так спокойно, что я испугалась не сразу. Потом вспомнила Дмитриево «эта дура с ребенком». Даже сейчас, здесь, в лесу я продолжала слышать его.

«Оставь его. Он все равно мертв. Спасай себя. Ты еще молода, ты можешь дойти до трассы. С ребенком ты никогда не выберешься».

Я могла дойти до трассы одна. Мысль была ясная и страшно будничная, как расчет дозы: одна дойду, с ним — нет. Смотрела на Петины веки и ненавидела себя. Даже думать об этом нельзя. Он дышал, я слышала. Что значит «оставь»? Кого оставить? Моего сына в снегу?

— Мама... — прошептал Петя во сне. Слово было едва слышным, почти растворилось в вое ветра, но оно ударило меня в солнечное сплетение сильнее, чем любой кулак.

От слова «мама» я подняла голову. Он зовет меня. А я стою и считаю, как дойти без него. Нет. Пока зовет, пойду вместе с ним. Я прикусила губу до крови. С Петей на руках даже остановиться было трудно; боль помогла сделать еще шаг. Потом еще один. Игорь шел впереди, и я следила за темным пятном его спины.

Пыталась отличить нашу тропу от любой другой. У сосен одинаковые темные стволы, на снегу почти не видно краев. Впереди хрустнула ветка. Я услышала не только хруст: следом был шаг, пауза и еще шаг. Это шел человек. Игорь на секунду пропал из виду, и я прижалась к поваленной ели.

За поваленной елью прикрыла Петино лицо воротом. Между деревьями шли двое в камуфляже. У обоих оружие. Они глядели под ноги, остановились возле следа, потом один показал второму вперед. Я пригнулась ниже. Под нашими ногами снег тоже был примят.

Потянуло сигаретой. «Прима», такую Дмитрий брал, когда нервничал, хотя в обычные дни смеялся над дешевым табаком. Я повернула голову на запах и сразу пожалела: их лица были уже видны между ветками. Запах вернул мне кухню, телефон в руке Дмитрия и его «безопасное место». Эти двое читали наши следы. Случайными прохожими я их считать не могла.

Петя дернулся в шарфе. Я посмотрела на его рот: он пытался вдохнуть. Сейчас начнет кашлять — нас услышат. В стороне от этих людей был Игорь, но я не видела его. Нужно позвать. Ребенок не мог ждать, пока я решу, кому здесь верить.

И тогда Игорь вышел к ним из-за ближайшего дерева.

Темный комбинезон я узнала. Он снова натянул балаклаву. Автомат был у бедра, ладонь на пистолете. Я так следила за двумя чужими, что потеряла его из виду. Он шел к ним, не ко мне. Я придержала Петин затылок и попыталась поймать его взгляд.

Охранники Дмитрия заметили его. Один из них поднял руку, давая сигнал остальным остановиться. Между ними возникла пауза, натянутая, как тетива лука.

Если начнут стрелять, я даже не успею лечь с Петей.

Не думая, я сделала шаг вперед. Прямо из-за укрытия, на открытое пространство снега.

— Стой! — крикнул один из охранников, вскидывая автомат.

Игорь не шелохнулся. Его взгляд скользнул ко мне. Холодный, как этот лес. Он не спрашивал «кто вы?». Он поднял оружие, и на миг мне показалось, что ствол направлен прямо мне в грудь. Дуло выглядело огромным, черным зрачком смерти.

За тканью маски я не видела его рта. Он смотрел мимо меня, но отвести взгляд от ствола я не могла.

Просить его я уже пробовала. Теперь ствол был возле моего лица. Сделала вдох, прежде чем заговорить: если начну плакать, не разберет ни слова. Мне нужно было сказать про Петю так, чтобы он не смог отмахнуться.

Я сделала еще шаг навстречу дулу, прижимая к себе Петино тельце так крепко, что почувствовала сквозь куртку каждое ребрышко. Я посмотрела прямо в эти ледяные глаза.

— Он умирает, — сказала я. Голос звучал хрипло, но четко. — Если ты сейчас отдашь нас им, я закричу. Здесь недалеко дорога — услышат. А если они придут, ты потеряешь элемент внезапности. И, возможно, жизнь.

Это был блеф. Полный, абсолютный блеф отчаяния. Я знала его имя и должность. Чью сторону он выбрал, я все еще не понимала. Но я видела, как дернулась его челюсть под тканью маски.

Он не выстрелил.

Мужчина медленно опустил оружие. Шагнул ближе. Его сапоги хрустели по снегу, заглушая звуки приближающихся охранников, которые теперь нервно переминались с ноги на ногу, ожидая приказа своего нового лидера или врага.

Майор Игорь. Я узнала его еще в сторожке, но здесь, среди вооруженных людей, его имя само по себе ничего не обещало.

Он подошел вплотную. От него пахло порохом, мокрой шерстью и дешевым кофе. Он протянул руку к Пете. Грубая, мозолистая ладонь легла на шею мальчика, проверяя пульс. Пальцы были теплыми, сухими. Контраст с ледяной кожей Пети резал глаз.

Игорь посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Повтори им, кто твой муж, — потребовал он.

— Дмитрий Волков, — выдохнула я. — Капитан разведки.

При имени Дмитрия он прищурился. Я не знала, что связывает их, кроме трех тысяч долларов, о которых услышала в сторожке. Мог отвести нас обратно. Мог приказать тем двоим забрать ребенка. Я смотрела на его пальцы у Петиной шеи: он проверял пульс дольше, чем нужно для равнодушного взгляда. Оставалось ждать, что он скажет.

Но он смотрел на синие губы мальчика. На мои окровавленные руки. На то, как я держу ребенка, словно щит против всего мира.

Тишина длилась вечность. Охранники за спиной Игоря уже поднимали оружие, готовые стрелять.

— На дорогу, — сказал Игорь. Два слова. Громкие, властные.

Охранники опешили.

— Майор?.. — начал один из них.

— Я сказал, на дорогу! — рыкнул Игорь, не оборачиваясь. Его тон не допускал возражений. Это был голос человека, привыкшего командовать жизнью и смертью.

Он повернулся ко мне.

— Иди за мной. Если сможешь.

Он повернул к низине. Там под снегом темнела вода; обходить мы не стали. Мне хотелось спросить, нельзя ли идти по твердому, но Петя снова задышал редко, и я поспешила за Игорем. До теплого дома оставалось неизвестно сколько. Любой обход мог отнять у нас эти минуты.

Я двинулась следом. Ноги гудели от боли. Каждый шаг отдавался в пояснице. Петя стал тяжелее, он терял сознание окончательно, его голова безвольно свесилась набок.

На середине пути моя нога провалилась под лед. Холодная вода мгновенно обожгла кожу выше колена. Я вскрикнула, падая на четвереньки. Грязь, смешанная со льдом, забилась в рот. Я попыталась встать, но тело отказывало.

Игорь остановился. Посмотрел назад. Не помог. Не протянул руку. Просто ждал.

— Вставай, — тихо сказал он. — Там, где ты сейчас лежишь, тебя найдут те, кто идет следом.

Я вцепилась ногтями в корягу, торчащую из сугроба, и рванула себя вверх. Боль в ноге была адской, но страх перед тем, что останется там, в воде, был сильнее. Прижимая Петю к груди, я выбралась из воды. Мокрая штанина тянула вниз; колено саднило там, где я разбила его на кухне.

Когда мы добрались до края низины, где начинался твердый грунт, Игорь снял с пояса флягу. Бросил ее мне.

— Для твоего колена, — коротко сказал он.

Я поймала флягу, чувствуя тяжесть металла. Открутила крышку. Запах спирта ударил в нос.

— Не пей, — добавил он, заметив, как я поднесла флягу к губам. — Не для мальчика. Дойдем — снимем мокрое и согреем его.

Я сунула флягу в карман: сейчас я не могла отпустить сына даже ради собственного колена. Его холодные пальцы лежали у меня на груди. Прикрыла их сухим концом шарфа.

Игорь присел рядом. Он взял мою руку, остановив хаотичные движения.

— Нет. Так. Вот так.

Он помог перехватить Петю, чтобы голова не свешивалась, проверил дыхание. Я ждала, что теперь возьмет его сам, но он только показал, где поддержать затылок. Пришлось встать. Я еще могла нести сына.

Петя еще дышал. Я пошла быстрее.

Мы шли дальше. Домик показался среди голых деревьев у самой воды. Маленький, изолированный, с заколоченными ставнями. Пахнул он так же, как и Игорь: порохом, сушеными травами и мужским потом.

Игорь толкнул дверь плечом. Внутри было темно, но тепло. Настоящее, живое тепло печки, которая тлела в углу.

Села на пол у печки и опустила Петю на сложенное одеяло. Прижалась к его щеке. Холодная, но он дышал. Игорь закрыл дверь за нами, я вздрогнула и подняла голову: сейчас скажет, что нельзя садиться, что одеяло не для нас. Он только проверял засов.

Засов встал на место. Я заставила себя отвернуться от двери к Пете.

Он снял куртку, бросил ее мне на плечи. Она была тяжелой, пахла табаком и морем.

— Дмитрий считает тебя буфером, — сказал он, проходя мимо меня к столу, заваленному картами и оружием. — А я вижу, что ты щит. И щиты ломаются последними.

У стола он повернулся ко мне спиной. Я смотрела на него и пыталась понять, сколько стоит его помощь и когда он предъявит счет. Три тысячи он уже взял у Дмитрия. Что теперь захочет у меня? Я могла предложить работу, могла молчать — все, что угодно, лишь бы Петю не вынесли обратно на мороз.

Мне все еще было страшно. Только теперь между нами и дверью стоял человек с оружием, и оружие пока не было направлено на меня. Я смотрела, как он передвигает бумаги на столе, и впервые смогла подумать дальше следующего вдоха: сыну нужно сухое белье. Потом вода. Потом помощь.

Игорь достал телефон. Положил его на стол экраном вверх. На экране мигнуло сообщение от неизвестного номера:

«Жива?»

Я открыла рот, чтобы спросить, откуда он знает мое имя, кто этот человек, Дмитрий ли это вышел на связь с этим домом. Но слова застряли в горле.

Свет в комнате резко погас.

Только темнота. Только тишина. И хриплое, прерывистое дыхание Пети, которое было единственным звуком, разделяющим нас с внешним миром.

Глава 4

Сухое белье Игорь принес сразу, как мы сняли мокрое. Я переодела Петю, положила на кровать. Позже он стал горячим. Проверила термометр: тридцать девять и пять. Перемерила — столько же. Сын дергался, закатывал глаза. Это уже не сон после дороги. Я говорила с ним, а он отвечал кому-то другому.

— Папа... папа придёт... — шептал он, цепляясь за мою шею пальцами, впивающимися в кожу до синяков. — Он сказал, мы уедем... он обещал...