Не отвечайте, если позовут.

Не отвечайте, если позовут.

ПРИЗРАК

роман

Глава первая. Дверь открылась сама

Дорога к особняку закончилась там, где заканчивался асфальт. Дальше начинался гравий, а за ним — сквозь заросли мокрого клёна — проступил дом. Двухэтажный, с колоннами, облупившимися до серого кирпича, с высокой кровлей, чёрной от многолетней сырости. Огромное крыльцо, похожее на раскрытую пасть, съедало полоску света фар — и не возвращало её обратно.

Анна ехала первой. Рядом молчал Сергей, глядя прямо перед собой, как будто дорога была допросом, а он — задержанным. На заднем сиденье Марина держала на коленях холщовый свёрток с красками и то и дело поглядывала в боковое зеркало: за ними с самого Кольцевого никто не шёл, но привычка проверять въелась под кожу и не отпускала.

У каждого из них за спиной лежал чемодан, который нельзя открывать при посторонних.

У Анны — статья. Год назад, в апреле, пропал её редактор Марк Вейс — он вёл её текст о том, как из города исчезают люди, знавшие слишком много. С той весны её жизнь превратилась в дурной триллер: за пропажей редактора последовал визит — у неё дома кто-то побывал и не взял ничего, кроме ноутбука, а потом на стоянке у подъезда стояла машина с заведённым двигателем, из которой никто не выходил. Три недели назад она подписала к печати финальную версию статьи — и охота возобновилась. Анна всё поняла правильно и уехала в тот же вечер, успев взять зарядку и главное — папку с запасной версией статьи. Если её найдут, папка вернётся в редакцию. Это её страховка и её приговор.

Сергей пятнадцать лет отработал в убойном отделе и пятнадцать лет считал, что закон — это он сам. Пока не превысил. А тот, кого он превысил, оказался сыном человека, который стоит выше закона. Его уволили тихо, сажать не стали — «по-хорошему». Через месяц он понял, что «по-хорошему» значит «по-тихому»: сначала исчезла его рекомендация из отдела кадров, потом старое дело всплыло с правками, которых он не вносил, а потом на лестнице у подъезда его спросили о здоровье трое молодых людей, которых он никогда не видел. Сергей умел считать — и уехал.

Марина вышла замуж три года назад, и первые полгода всё было как в рекламе парфюма. Потом выяснилось, что в рекламе не показывают, как муж по очереди, раз в неделю, читает её телефон, а однажды сам меняет пароль в её банковском приложении — «чтобы тебе было спокойнее». Она ушла, пока он был на Юге, взяла только краски, планшет и ту маленькую глупую гордость, без которой вообще никто никуда не уходит.

— Вы уверены, что это то место? — спросила Марина, когда кончился асфальт.

— Именно то, — отозвалась Анна. — Объявление было странное, но условий мало: живёте, ничего не платите, вопросов не задаёте. Мне и не нужно было больше.

— «Вопросов не задавать», — повторила Марина. — Обычно так пишут перед тем, как поднять цену.

— После того, как за тобой охотятся, бесплатный особняк уже не кажется странным, — сказала Анна. — Странным становится всё, что стоит денег.

Особняк вырастал темнее с каждым шагом. Когда-то это была усадьба — Анна читала о ней ещё в прежней жизни, до того как её имя стало означать угрозу. «Усадьба Нировых, XIX век. Последняя владелица — Аделаида Нирова». Сто лет назад здесь звучал рояль, теперь звук не мог удержаться даже в стенах: окна были заколочены крест-накрест, и дом походил на человека с завязанными глазами.

Они поднимались по ступеням крыльца, когда дверь открылась сама.

— Вы опоздали на девятнадцать лет, — сказала женщина в проёме. — Но я рада, что вы всё-таки приехали.

Это была Нирова. Аделаида Нирова — если она вообще похожа на то имя, которым представилась, — выглядела так, словно время разливалось вокруг неё волнами и не решалось коснуться. Ей нельзя было дать ни тридцати, ни пятидесяти. Кожа её была бледной, почти прозрачной, как тонкий фарфор, сквозь который просвечивают синие жилки; в свете фонаря она казалась отполированной изнутри холодным светом. Высокие скулы и впалые щёки придавали лицу строгость старинного портрета — того, что висит в затемнённом зале и провожает гостей взглядом, когда зажигают свечи. Губы — тонкие, цвета полузабытой алой эмали — не то чтобы улыбались, не то чтобы нет.

Глаза были самое странное. Огромные, тёмно-серые, почти до черноты — но в глубине их, как на дне колодца, плавала искра света, не мигающая и не отпускающая. Взгляд Нировы держал собеседника так, что первым хотелось отвести глаза и уйти под дождь, на любую дорогу, хоть обратно в старую жизнь.

Волосы — цвета пепла с прожилками первой седины — были собраны в тугой узел на затылке, и от этого казалось, что лицо обрамлено чёрной рамой зеркала. Она была одета во всё чёрное: длинное платье из плотной ткани, перехваченное в талии, старинная камея на шее — белая фигурка на чёрном камне, похожая на спящего мотылька. Единственный тёплый штрих — старое кольцо с гранатом на правой руке, тусклое, будто его полировали чужими пальцами столетие.

Она стояла на верхней ступеньке, ровная и неподвижная, и походила на то, чем была в действительности: на предмет, поставленный в этом доме вместо человека.

— Пройдёмте, — сказала она тем ровным голосом, в котором не было ни возраста, ни интонации. — Дождь усиливается, а мокрые гости пачкают паркет сильнее сухих.

— В доме три правила: не запирать свою дверь на засов, не открывать восточное крыло и не отвечать, если ночью кто-то позовёт вас по имени с улицы.

— Простите, — не выдержала Анна, — а почему нельзя запирать дверь?

Нирова посмотрела на неё так, словно эта мысль пришла ей впервые за много лет и была забавна.

— Потому что от запертых дверей призраки становятся любопытнее.

— Призраки, — повторил Сергей. Не спросил — повторил, как человек, который за пятнадцать лет службы слышал всё и готов услышать ещё немного.

— Вы услышали слово, — сказала Нирова. — Значит, начинать было неизбежно. Прошу.

Холл встретил их запахом пыли, остывшего камина и чем-то ещё — очень старым, как будто в доме хранили высушенные цветы в закрытых комнатах. Под ногами скрипел паркет в шахматную клетку. Вдоль стен тянулись зеркала в тёмных рамах — все, кроме одного, закрыты полотном. Стекло самого большого зеркала отражало их троих — но чуть медленнее, чем следовало: Сергей заметил это и промолчал, впервые за много лет чувствуя, что дрогнул.

Справа уходила вверх парадная лестница, перила её были залиты тонким слоем воска, будто её недавно натирали — и никому. Слева коридор вёл вглубь дома, и в конце его, на дальней двери, висел ржавый замок. Восточное крыло.

И тогда в холле загорелся свет. Точнее — кто-то.

Из тени у колонны выступил человек в безукоризненном чёрном фраке, с белым воротничком и серебряными часами на цепочке. С первого взгляда — джентльмен с фотографии столетней давности. Со второго — стало ясно, что фрак светится: слабо, ровно, как ночник, а края его тают в дымку. Но человек шёл так уверенно, что о дымке сразу забывали. Пахло от него сухими розами и погасшей свечой.

— Прошу вытереть ноги, — сказал он негромко. — Паркет старше вас всех вместе взятых, а мёртвые — народ брезгливый.

Марина вытерла ноги о коврик и только потом сообразила, что лучше бы сначала спросить.

— А вы… светитесь, — сказала она.

— С тысяча девятьсот третьего года, — согласился он без тени смущения. — Полагаю, это удобнее, чем нет.

— Вы мёртвый.

— Я мажордом, — поправил он. — Смертность не относится к деловым качествам. Аристарх Дорофеевич Ветлугин, мажордом усадьбы Нировых, с восемьдесят восьмого года, с небольшим перерывом на смерть. В тысяча девятьсот третьем я вышел к почтовому ящику и не вернулся. Обстоятельства забылись, обязанности — нет. Итак — прошу за мной.

Из дверей в конце коридора пахнуло тёплым тестом, и этот запах был единственным тёплым местом во всём доме. Оттуда вышла пухлая женщина в накрахмаленном платке, с закатанными рукавами; она оглядела гостей взглядом человека, чья вся жизнь прошла у чугунной печи, и пришла к неутешительному выводу.

— Живые у нас все худые, — сказала она. — Этак вы у меня помрёте и начнёте светиться, а я вам этого не прощу. Ужин в восемь. Не опаздывать: борщ сегодня наваристый, а будильника у борща нет.

— Прасковья Марковна, — представил Аристарх. — Кухарка усадьбы. С тысяча восемьсот девяносто первого года, с небольшим перерывом на девятьсот девятнадцатый.

— Голодный год был, — просто сказала Прасковья Марковна и исчезла в дверях, унося запах теста с собой, как знамя.

У входной двери стоял третий. Юноша в потёртой ливрее и белом шарфе, повязанном небрежно — но так, что становилось ясно: шарф не снимали уже очень давно. Ресницы у него были подмёрзшие, и в тёплом холле вокруг него тихо потрескивал иней.

— Тихон, — сказал юноша, когда на него посмотрели. — Швейцар. Буду встречать ваших… гостей. — Он замялся, подбирая слово, и выбрал самое безопасное: — Прибывших.

— А ты не мёрзнешь? — спросила Марина.

— Постоянно, — сказал Тихон. И это прозвучало не как жалоба, а как данность.

— Комнаты наверху, — сказал из темноты мужской голос. Из-за колонны выступил молодой человек в худи, с ноутбуком под мышкой, с бледным от бессонницы лицом. Виктор. Он внимательно осмотрел новичков и добавил: — Советую не соваться после заката вниз. И не задавать хозяйке вопросов про западную гостиную. Она врёт на этот счёт. Красиво врёт.

— А вы кто? — спросила Марина.

— Такой же гость, как и вы, — усмехнулся Виктор. — Только приехал раньше и потому уже знаю главное: бежать отсюда бесполезно, пока она не отпустит. А отпускает она, — он запнулся и посмотрел на закрытое зеркало, — не всех. Если считать по статистике — не отпускал ещё никого. Зато кормят прекрасно.

— Хакер? — угадала Анна.

— Бывший сотрудник, скажем так, — Виктор поправил ворот худи. — Взломал систему, которая стоила дороже этого особняка вместе с землёй под ним. Теперь меня ищут люди с юридическим образованием и без него. Вторые страшнее. Здесь меня не нашли. Пока.

— А здесь безопасно? — спросила Марина.

— Здесь платят жизнью за жизнь, — сказал Виктор. — Понимаете, в чём штука. Дом даёт всё: кровать, еду, тепло, полную анонимность. Хочешь — винный погреб, хочешь — библиотеку, хочешь — ванную с видом на мокрые деревья. Единственная валюта, которую он принимает, — работа.

— Какая работа? — спросил Сергей.

— Вы скоро узнаете, — Виктор впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Мне, кстати, тоже скоро. С меня это ещё не потребовали.

Наверху, в своей комнате — а комната была размером с её прежнюю всю квартиру — Анна подошла к окну. За стёклами, в глубине сада, стоял фонтан — сухой, заросший, с каменной девой, у которой отломаны руки. И показалось ей — или нет? — что в кругу света от единственного уцелевшего фонаря, на мокрой дорожке, кто-то стоит и смотрит на окно. Фигура не шевелилась. Когда Анна моргнула, фигуры не было. Остались только мокрые следы на гравии — босые, ведущие от фонтана к дому.

* * *

За полночь дом начал считать гостей: внизу хлопнула дверь. Потом ещё раз. И ещё — так, будто дом запоминал их по одному.

Екатерина прибыла с вокзала с одним дорожным чемоданом; десять лет тюрьмы приучили её входить в любое помещение так, будто она там прописана с рождения. Аристарх предложил ей снять обувь; она сняла, не глядя, — к наказанию привыкаешь быстрее, чем к обходительности.

— Прошу простить, что спрашиваю, — сказала Екатерина, разуваясь, — а здесь есть место, где можно спать с выключенным светом?

— Весь дом такой, мадам.

— Тогда я дома.

Дмитрий приехал на такси, расплатился наличными и пожелал таксисту не попадать в статистику. Холл он прошёл наискось, глазами проверяя углы, и сел так, чтобы видеть дверь, лестницу и окно одновременно. Агентов всегда выдаёт посадка: слишком удобная, слишком рабочая. Начальство потеряло к нему доверие после одной операции — той, про которую не пишут в отчётах, — и теперь Дмитрий искал место, где на него не открывается файл. В усадьбе у него не было даже файла.

Ольга вошла мягко, извиняясь перед дверью, и первым делом спросила, бывают ли тут ночные страхи.

— Ежедневно, мадам, — ответил Аристарх. — Обычно после ужина.

— Чудесно, — сказала Ольга. — Значит, у меня будет материал.

Андрей не приехал — пришёл пешком, сквозь дождь, с рюкзаком за плечами и войной внутри рюкзака. Тихон открыл ему дверь за три шага до стука. Андрей вошёл, помолчал и сказал, что в стенах ходят шаги. Тихон кивнул: ходят. Андрей спросил, много ли их. Тихон ответил, что достаточно.

Ирина остановилась на пороге и не могла пересечь его несколько секунд.

— Не могу, — сказала она. — Тут их стоят. Стоят стеной.

— Так и запишем: аншлаг, — сказал Виктор. — Билеты в партер раздаём бесплатно.

* * *

В час ночи их собрали в красной гостиной. Камин горел так, будто его разжигали с той поры, как построили дом, и с той поры его так и не разожгли. Нирова стояла у камина; Аристарх замер у двери, как люстра, которой положено молчать.

— Жизнь в этом доме бесплатная, — сказала Нирова. — И полная. Еда, кров, тепло, безопасность: того, кто ищет вас, здесь никогда не будет. Виктор это проверил на себе.

— Проверил, — подтвердил Виктор. — Не нашли. Даже стыдно как-то.

— Взамен вы работаете. К нам прибывают постояльцы, — она сделала паузу, и слово вышло из неё с трудом, как шомпол из ствола. — К нам прибывают мёртвые. Слуги их встречают, оформляют, дают комнату. А их дела ведёте вы. Вы — детективы для мёртвых.

— Поясните, — попросила Анна.

— Каждому, кто умер неправильно, полагается правда. Кто убил его, как и почему. Вы найдёте улики, сложите их так, чтобы им не осталось лазейки, и передадите живым — полиции, суду, печатям. Убийца должен получить наказание по закону. Дом не верит в самосуд: от крови здесь появляются новые постояльцы, а штат укомплектован.

— А если убийца уже мёртв? — спросил Дмитрий.

— Тогда вам придётся доказать это мёртвому, — сказала Нирова. — Бывает сложнее.

— А если откажемся? — спросила Екатерина.

— Отказ — тоже ответ. Но у него есть цена: дом перестаёт держать ваши вещи в тепле. Спросите у тех, кто жил здесь до вас… — она помолчала. — Впрочем, спрашивать некого.

— А способности? — Виктор наклонился вперёд, как человек, зашедший в казино не за игрой, а за системой. — Меня тут уверяли, что будут способности.

— К концу первой недели вы заметите в себе то, чего раньше не было, — сказала Нирова. — Способности приходят сами, как одежда по росту. Журналистка начнёт слышать слова, которые человек уже стёр. Полицейский увидит следы, которые никто не убирал. Художница начнёт видеть цвет чужой вины. Дальше — сами. Дар должен быть заработан, как и жизнь.

— А что полагается по умолчанию? — спросила Екатерина.

— Кровать, стол и ночь, которую вы наконец проспите, не оглядываясь, — сказала Нирова. — Остальное — за работу.

— А наши дела? — тихо спросила Анна. — Наши истории здесь тоже закрываются?

Нирова посмотрела на неё так долго, что за окном успел стихнуть ветер.

— В этом доме долги прощаются, — сказала она. — Но не раньше, чем вы научитесь закрывать чужие. Свои истории вы завершите последними. Потом передадите дело тем, кто приедет после вас, — и уйдёте жить дальше. Дом не держит отработавших.

Она поднялась, и камея на её шее дрогнула в отсвете камина, как спящий мотылёк, решивший вдруг проснуться.

— Спать, — сказала она. — Завтра у вас первый постоялец.

— Кто? — спросила Ольга.

— Тихон знает, — ответила Нирова. — Он всегда знает первым.

* * *

Ночью, когда все разошлись, Нирова стояла в западной гостиной перед закрытым зеркалом и тихо говорила, как говорят с тем, кого приучили слушать много лет подряд:

— Они приехали. Все девять. Слушай меня и не торопись. Сначала — страх. Потом — имена. Потом… — она усмехнулась едва заметно. — Потом ты наконец вспомнишь, как тебя зовут. То имя. То, которым кричали на площади, пока под ним разводили огонь. Меня зовут не Аделаида — меня зовут так, как называли до города, которого больше нет на картах. И ты помнишь его. Ты держишь его на дне колодца, как держат искру под водой.

За полуприоткрытой ставней восточного крыла что-то шевельнулось и замерло, ожидая своей очереди.

* * *

Глава вторая. Она идёт

Утро в усадьбе начиналось не со света, а с запаха. Снизу, сквозь старые половицы, поднимался тёплый, почти живой запах свежего хлеба — и дом просыпался. Хотя, строго говоря, дом не спал никогда: ночью Анна слышала, как где-то внизу скрипит кресло, а по коридору проходит свет — ровный, лунный, неспешный, как шаги того, кому торопиться незачем.

Завтракали в малой столовой, чьи окна выходили на мокрый сад. Прасковья Марковна расставляла тарелки с той деловитостью, с какой люди четверть века не дают повода усомниться в себе, — и деловитость эта была тем более убедительна, что рукавов у неё не было, а пар из-под крышки горшка поднимался без всякой печи.

— Живые у нас бледные, — объявила она, придвигая к каждому миску. — Блины есть. Кофе есть. Радио нет и не предвидится. Если кого интересует, где взяла сметану при отключённом холодильнике, — не интересуйтесь.

— Я интересуюсь, — сказал Виктор. Он сидел с ноутбуком и смотрел в экран так, как смотрят в пустой кошелёк. — Поймите правильно: я вскрыл систему, за разработку которой три конторы резали друг друга в судах. А здесь не ловит даже «Билайн». Я расцениваю это как личное оскорбление.

— Здесь ловят другое, — сказала Ольга, разламывая блин. — Например, настроение стола. С утра ты жалуешься на оператора связи, и все это знают без всякой сети.

— Это не телепатия. Это бытовая.

— Это завтрак, — сказала Прасковья Марковна. — Ешьте, пока тёплое. Гостям, которые вот-вот приедут, должно остаться хоть что-нибудь, а то невежливо как-то — сначала всё съесть, потом их спасать.

— Каких гостям? — поднял голову Сергей.

Прасковья Марковна пожала плечами так выразительно, что стало ясно: вопрос задан не по адресу, а адрес уже переехал.

— Спросите у Тихона. Он первым знает. Всегда.

* * *

Библиотека занимала два этажа и пахла деревянной пылью, воском и почему-то грозой. Посреди зала на дубовом столе лежала книга — размером с дверь собаки, в коричневой коже, с медными застёжками. Книга Гостей. Нирова открыла её на середине: страницы сами перевернулись, как будто заранее знали, что им придётся.

— Порядок работы такой, — сказала она. — Прибывшего встречает Тихон и вносит в Книгу. Дело ведут двое или трое, остальные — подмога. Не обещайте гостю того, чего не сможете. И не лгите гостю вовсе: мёртвые слышат ложь кожей, как живые — сквозняк.

— А если улик нет? — спросил Дмитрий.

— Значит, они там, где вы ещё не искали, — сказала Нирова. — Закон сыска универсален. Времена меняются, улики — нет.

— А способности? — Виктор подался вперёд. — Уточню ещё раз, потому что жду с понедельника. Обещанные способности.

— Они войдут сами, — сказала Нирова. — Не дёргайте их, выйдут кривыми. Дар приходит, когда хозяин перестаёт его трясти, как ёлку под Новый год.

Она закрыла Книгу, и медные застёжки сощёлкнулись сами, без руки.

* * *

На третий день Анна впервые услышала лишнее слово.

Они с Сергеем разбирали кладовую у кухни, когда Прасковья Марковна, спиной к ним, перебирая банки, пробормотала: «Соль кончается». Анна кивнула и достала соль. Потом замерла: банки стояли ровно, полные, — соль кончаться не могла. А голос она слышала ещё секунду — тонкий, извиняющийся, будто чужой человек прошептал ей в самое ухо из-под пола. Прасковья Марковна глянула на неё поверх банки и спокойно сказала:

— Начинается. У прошлой девочки тоже так. Не бойся: если дом даёт — дом же и объяснит. Ужин в восемь.

На четвёртый день Сергей, выйдя на крыльцо, увидел следы. Не на снегу — снега не было, было сыро. Следы на самом воздухе: в утреннем свете, от крыльца к воротам, тянулась цепочка продавленных лужиц, как будто кто-то тяжёлый прошёл здесь мгновение назад — и вес его не забрал дождь. Сергей постоял, посмотрел и вернулся в дом молча. Мысль его была честная: за пятнадцать лет он видел место преступления много раз, но впервые оно было сделано без преступника — и от этого выглядело страшнее любой крови.

На пятый день Марина, принимая от Ольги вторую чашку, вдруг отвела глаза. По Ольге расплывалось пятно цвета — Марина не знала, как назвать его, — тёмно-багрового, как вино, которое пролили на скатерть и которое впиталось в скатерть навсегда. «Это её вина, — поняла Марина и сама испугалась, что поняла. — О чём она не рассказала никому. О чём не расскажет».

Виктору дар не шёл.

— Пятый день, — жаловался он Екатерине в библиотеке. — Пять дней. Я взломал криптографию военного ведомства, а дом не выдаёт мне даже карманных часов с трофейной магией. Что я должен перестать трясти? Меня?

— Может, тебя, — сказала Екатерина, не отрываясь от книжки про садоводство, которую читала как протокол допроса.

А Тихон каждый день стоял у двери и говорил одно и то же:

— Она идёт.

— Кто? — спрашивали.

— Гостья. — И добавлял: — Долго идёт. Ей идти тридцать два года. Придёт почти вовремя.

* * *

На седьмой вечер в сумерках Тихон выпрямился, как новогодняя ёлка перед торжеством.

— Прибывшая, — сказал он.

Холод вошёл в холл раньше неё — сначала как сквозняк, потом как зима. По стёклам двери расцветал иней, и узоры его были не случайными, а старинными: мороз рисовал пальцы, ветви, буквы, кому что положено.

Дверь открылась сама, и в проёме стояла женщина.

Ей на вид было лет тридцать, и светилась она мягко, как лист бумаги над свечой, — не фраком Аристарха, ровным и парадным, а жалким и трепетным светом, какой бывает у вещи, которую вот-вот отнимут. На ней было пальто цвета мокрого асфальта; причёска её вышла из моды так давно, что снова стала вечной. В руках она держала авоську, в которой явно что-то было и в которой явно ничего не было.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я, кажется, опоздала. Но мне сказали, что здесь принимают опоздавших.

— Всех, — сказал Тихон и снял с неё пальто — из вежливости, потому что пальто было, а вешать его оказалось некуда: крючок прошёл насквозь. Тихон не смутился и повесил пальто в воздухе, где оно и осталось, послушно, как под замком.

— Лидия Аркадьевна Волкова, — представилась она. И, помолчав, добавила тем тоном, каким живые добавляют нечто, что мучило их тридцать два года: — Мне бы… мне бы надо поговорить с теми, кто тут за правду.

* * *

В красной гостиной Книга Гостей была открыта. Запись в ней проявлялась на глазах — тёмные буквы поднимались из бумаги, как тела со дна, и почерк был вытянутый, школьный, с большими буквами в начале строк:

«Волкова Лидия Аркадьевна. 1964 — 1994. Причина прибытия: неправильная смерть».

— Ты погибла в этом доме, — сказала Нирова не вопросительно.

— Тридцать два года назад, — подтвердила Лидия. — В апреле девяносто четвёртого. Я пришла сюда с женихом фотографировать усадьбу. Он был фотографом. Романтика: старинный дом, глухое окно, я в светлом пальто… Мы смеялись. Потом я поднялась по парадной лестнице — наверх, посмотреть залы. И… — она подняла руку к горлу, как живые делают перед тем, как сказать страшное. — Я не помню, как падала. Вот что я хочу вам объяснить. Я помню подъём. Я стояла на второй площадке и начинала спускаться. И навстречу мне по лестнице шёл человек, которого я не ждала. Не Витя. Витя остался внизу, у машины. Тот, кто шёл навстречу, — его я никогда не ждала здесь.

— Вы не разглядели лица? — спросил Сергей.

— Не разглядела. Я помню только, что у него на запястье было холодное — металл. Часы или цепочка. И что он… — Лидия осеклась и переглянулась с Нировой. — Я успела обрадоваться. Смешно, правда? Услышать шаги в пустом доме и обрадоваться, что ты не одна.