Сборщики ягод

Он брызгал слюной папе в лицо, и на минуту все замерли, ожидая, что папа размажет его по земле. Но папе, кажется, было уже не до драки.

– Вот и славно, идите работать, – прокричал мистер Эллис, забираясь обратно в кабину грузовика. – Сочувствую, что у вас пропала дочка, – бросил он через окно маме, проезжая мимо.

Мы продолжали искать Рути еще два дня, работая на полях по очереди. Мистер Эллис объезжал поля по утрам, около половины одиннадцатого, и в это время все выходили на сбор. Он кивал и ехал дальше. Но после того как солнце поднималось над деревьями, и до тех пор, пока оно не пряталось за ними, унося с собой надежду, мы продолжали поиски, прерываясь, лишь чтобы набить ящики травой и ветками. Мы столько раз прокричали имя Рути, что деревья выучили его наизусть. Мы бродили вдоль Девятки, по полям, за озеро, но не смогли найти и следа – ни в редких лесках, окаймлявших с тыла ягодные поля, ни в сараях, ни в проржавевших холодильниках, брошенных у соседних домов.

После четырех дней безрезультатных поисков мама начала вести себя странно. Она вставала со своего стула, только чтобы сходить в туалет, или пойти посидеть на любимом камне Рути. Как-то Мэй обнаружила ее рядом с камнем: мама горько рыдала, потому что нашла отпечаток крохотной ножки Рути на земле. Мэй разглядывала это место и так, и эдак, и ничего не смогла разглядеть. Но она не могла уговорить маму уйти, пока погода не изменилась и дождь не смыл невидимый следок в канаву у грунтовой дороги. Мэй, обняв маму за плечи, довела ее до времянки, а та рыдала, проклиная Бога на древнем языке, который знали только они с папой.

Папа заплатил одному из сборщиков, чтобы тот отвез маму и Мэй домой, в Новую Шотландию. Мама плакала и причитала до самого их отъезда. Мамин плач вселял в сердце тревогу – ведь она никогда не плакала. Мы глядели вслед старому разбитому универсалу 1952 года, ползущему прочь по грунтовке, – на каждой пересохшей луже его встряхивало и на землю сыпалась ржавчина. Я махал рукой, и папина обветренная ладонь лежала у меня на плече.

Когда мама уехала, остальные женщины из лагеря собрались у костра и, качая головами, тихонько переговаривались о том, что ничего худшего с женщиной и случиться не может.

– Какой ужас потерять ребенка. Я потеряла троих до рождения, а малютка мой умер в горячке. Уж сорок лет минуло, и все равно не могу смириться. – Старуха покачала головой и склонилась над шитьем, пытаясь что-то разглядеть в отсветах костра.

– Да еще такая тихая и милая, как Рути.

– Будем надеяться, она как-то переживет. У нее еще четверо, и им тоже нужна мама.

Я сидел, слушал и думал, что мама не так бы убивалась, если бы это я пропал, а не Рути. Ведь у нее три мальчика и только две девочки. Я был младшим сыном, и без меня можно было и обойтись. Во всяком случае, так я говорил себе в тот вечер, глядя на грустные тени вокруг костра на земле. Простая математика.

Мы искали Рути целых шесть недель, но ягодные поля опустели, на огороде кончилась картошка, и наступило время возвращаться домой. Мы свернули лагерь, а хозяева универсала поехали с нами в кузове пикапа. Никто не говорил о Рути, но, когда мы проехали мимо камня, где я в последний раз видел ее с бутербродом в руке, мне стало понятно, что мы оставляем ее навсегда.

Глава вторая

Норма

Когда я была маленькая, наверное, года в четыре или в пять, мне часто снились эти сны. Один полный света, а другой темный. И только на шестом десятке, когда мать уже начала терять рассудок, до меня дошло, что это был один и тот же сон. В первом я сижу на заднем сиденье машины и солнце пробивается сквозь растущие вдоль дороги деревья. Отблеск солнца от стекла бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая лицо к солнцу – мне тепло и приятно. Волосы, обычно заплетенные в тугую косу на спине, чтобы не забрались клещи, щекочут нос. Я поднимаю маленькие руки с засохшей под ногтями грязью и откидываю их от лица. Неизвестно почему, один ботинок у меня на ноге, а второй лежит на полу передо мной. Машина едет быстро, внутри пахнет мылом и новой кожей, но кондиционера нет, и мои тонкие коричневые ноги прилипли к сиденью, а под бедрами от пота образовались два влажных овала. Я приподнимаю подол истрепанного платьица и пытаюсь засунуть его под себя. Мама будет недовольна, что я оставила пятна в чужой машине. Я моргаю, потому что слишком долго смотрела на солнце и перед глазами поплыли круги, и тут с переднего сиденья со мной заговаривает женщина. Я поворачиваю голову и вижу ее лицо – лицо женщины, которая не моя мама, но у которой лицо моей мамы. И просыпаюсь.

В темном сне небо совершенно черное, если не считать луны и голубого гало вокруг. Преломление света, как я узнала, став старше. Луна такая яркая, а гало такое голубое, что глаза не могут найти ни одной звезды. Все вокруг поглощено светом. На небе висят легкие облачка, но дождя не будет. Сама не понимаю, откуда я это знаю, но знаю. «Это не дождевые облака», – говорит мне знакомый голос. Впереди, недалеко от моих упирающихся в землю ног, пылает костер. Ночью трава холодная и влажная – луна сулит прохладу и мокрые ноги. У костра сидят люди. Ко мне поворачивается женщина, кивает, снова отворачивается к огню и скрывается в тени. Мне хочется писать.

Я слышу уханье неясыти и далекий вой койота, но меня они ничуть не пугают. Они пугают меня теперь, здесь, в коттедже, который мы с Марком снимали, когда еще были женаты. Когда я одна и койоты начинают выть, мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не юркнуть в машину и не уехать обратно в Бостон. Иногда единственное, что удерживает меня от этого, – это мысль, что койот нападет, пока я стремглав несусь из коттеджа к машине. С возрастом приходят самые разные страхи. Но в том детском сне я не боялась ночных тварей.

Во сне я стою, сливаясь с ночной темнотой. Слышится смех, и я узнаю смех брата, что странно – ведь у меня нет ни братьев, ни сестер. Меня пробирает озноб, и женщина у костра снова оборачивается: она смотрит на меня и манит к себе, в круг людей. Не знаю, почему ее всегда скрывала темнота. Я помню ее запах и голос, помню, как ее натруженные за годы материнства руки обнимали меня в грозу. Но лицо оставалось разрешившейся всего несколько недель назад загадкой, тенью – ни цвета глаз, ни розовых губ, ни морщинок, отмечающих ход времени. Женщина существовала только ночью. Каждый раз, просыпаясь, я тосковала о ней, окутанной ночной тьмой, и пыталась позвать ее. Я помнила ее, но, стоило попытаться назвать по имени, язык прилипал к нёбу и память отказывала. Горло дрожало, но звуки не прорывались наружу. Тоска переполняла меня, и слезы выступали еще до того, как я размыкала глаза.

Иногда тоска принимала форму страха. Не помню детали, помню лишь само понимание – я не сомневалась, а именно четко понимала, – что мой дом на самом деле не мой. Кругом незнакомые вещи и все люди другие.

– Мы переехали, сладкая моя. Ты просто вспоминаешь наш старый дом, вот и все. – Когда я задавала такие вопросы, она, женщина из машины, всегда умела заставить меня почувствовать себя дурочкой. Дурочкой, пока я была маленькая, а когда стала старше – виноватой.

Если же я хотела поговорить о женщине из снов, начинала вспоминать ее глаза, черты лица, ощущение волос, мне предлагалось другое разумное объяснение.

– Помнишь, я уезжала на несколько недель ухаживать за твоей тетушкой Джун? После того как ей сделали операцию. – Что́ за операцию, мне никогда не объясняли, и которой, как выяснилось потом, никогда и не было. – Ты перепутала. Ты вспоминаешь двоюродную сестру отца, она приезжала посидеть с тобой.

Думаю, я всегда знала, что кто-то не на своем месте. И в детстве понимала, что это я. Потом уже сама забыла почему. Но сны не прекращались.

Я пыталась говорить о своих снах с папой, но, хотя у него всегда находилось вполне логичное объяснение, все равно не могла их отбросить, не могла аккуратно сложить, засунуть подальше в ящик и забыть.

– Норма, сладкая моя, – вздыхал он. – Это, скорее всего, кто-то из отдыхающих, которые бывают летом у нас в церкви. Наверное, эта женщина тебя приласкала.

Когда мы говорили об этом, он ковырял пальцы, отрывая кусочки кожи у корня ногтя. Иногда он засовывал большой палец в рот, чтобы остановить кровь. После таких разговоров он еще неделю ходил с забинтованными пальцами.

– Норма, в снах порой нет никакого смысла. Мне как-то раз приснилось, что я морской конек. Но это же не значит, что это правда, – объяснял папа, когда я начинала описывать женщину у костра.

– Но она же настоящая, – возражала я. В первые минуты после пробуждения все было так живо. Я слышала запах костра и варящейся на нем картошки. С каждым вдохом запахи тускнели и мне становилось все грустнее. И я принималась плакать – и не только из уголков глаз, но и из самого нутра, из живота.

Когда начинался громкий плач, мама вбегала ко мне в спальню, немного задерживаясь, чтобы включить маленькую керамическую лампу в виде Ноева ковчега с выстроившимися парами слонами и утками. Щелчок шнурка, которым включалась эта маленькая библейская лампа, – первое мое настоящее воспоминание, после снов. Свет падал на кроватку, заваленную плюшевыми зверями, и самодельное лоскутное одеяльце всех оттенков розового с кружевными оборками по нижнему краю. И по сей день свет одинокой лампы способен вернуть меня в ту комнату, к запаху мочи, насквозь пропитавшей бело-розовые простыни. Лампа до сих пор лежит где-то – или в кладовке, или в коттедже. Лоскутного одеяльца нет уже давно.

– Это просто сон, девочка моя, просто сон. Твоя мать здесь, рядом. Тише, Норма, это просто сон, всего лишь сон. Это просто сон. Глупый сон, вот и все. Просто сон. – Ночью ее голос звучал мягче, чем при свете дня. Она прижималась ко мне и раскачивалась взад и вперед, напевая про себя воскресные гимны. Часы в коридоре тикали, и вот уже деревянная птичка выглядывала и чирикала трижды, а мать все сидела и качала меня, и наконец мои слезы высыхали, а по стене бежали тени, растворяясь в серых утренних сумерках. Иногда, если я не переставала плакать сразу, она сооружала себе постель на полу из подушек, которые доставала из кладовки в конце коридора. Несколько раз она кипятила молоко с каплей ванильного экстракта и наливала его в чашку с синими цветами, к которой днем мне прикасаться не разрешалось. Еще чувствуя вкус молока во рту, я снова засыпала, а мать лежала рядом. Я так любила вес обнимающей меня руки и как ее пальцы переплетались с моими, пока не обмякали во сне. К утру, когда я просыпалась, она уже уходила в их с папой спальню, но ее запах еще оставался на подушке рядом. Все мое раннее детство определялось запахами. Дым костра и вареная картошка ночами, а по утрам – туалетное мыло и виски, о котором, как она думала, я не догадывалась.

– Может, нам ее к кому-нибудь сводить? Может, к пастору? – мама говорила вполголоса, почти не шевеля губами, словно боясь, что тайна сорвется у нее с языка и вылетит наружу. В тот раз темный сон был особенно правдоподобным. Темнота темнее, луна ярче, хотя голоса отдалились. Это меня напугало. И, судя по темным кругам под глазами и по тому, как она терла чистые кастрюли, напугало и мать. Она смотрела на меня из-за кухонного стола, пытаясь понять, не прислушиваюсь ли я.

В дни после тех снов мне не разрешалось оставаться одной, поэтому я сидела на полу в гостиной, опустив голову и пытаясь расслышать разговоры взрослых. Я выбрала место, откуда их было видно лучше всего, и мать, заметив меня, понизила голос. Передо мной лежала стопка детских книг и кукла. Мне было девять. Я уже вышла из возраста, когда играют в куклы, но матери так было спокойнее. Когда она наблюдала, я укачивала куклу, одевала и раздевала, делала вид, что кормлю. Расчесывала ее желтые нейлоновые волосы, заплетала их в косички, шептала нежные слова в маленькие пластиковые уши. Но когда мать не смотрела, я откладывала куклу в сторону и искала книги, игры или что-то еще, более интересное девятилетней девочке. Если куклы не было, мать непременно находила ее, усаживала рядом со мной и дожидалась, когда я возьму ее и начну укачивать.

– Она ребенок, Линор. Ей иногда снятся дурные сны. Все будет хорошо. Зачем нам пастор? Все пройдет само собой. Она все забудет, уверяю тебя.

Папа отхлебнул кофе и снова уткнулся в газету. Это было субботнее утро, но он был одет, как будто собирался в суд, седеющие волосы зализаны назад, усы аккуратно причесаны. На нем были белая рубашка и галстук – просто на случай, если придется куда-то выйти. Летом он снимал галстук, только когда косил траву на газоне, а зимой – когда расчищал снег на дорожке. Мать говорила, что люди доверяют судьям выносить решения, только если они одеты чисто и аккуратно. На большинство проблем у матери был один ответ: чистота.

– Это не просто сон. И ты сам прекрасно понимаешь, о чем я. Не делай вид, будто не понимаешь.

Папа взглянул на меня сквозь дверной проем между гостиной и кухней, и я быстро отвернулась, делая вид, что не смотрю на них. Он снова уткнулся в газету, а мать выбежала из кухни, насколько это было возможно в туфлях на толстых каблуках, которые носила даже дома, скрылась в другой комнате и занялась каким-то ненужным делом.

Уже гораздо позже, когда я выросла, а от снов остались лишь смутные воспоминания, мать придумала новую теорию и настаивала на ней до тех пор, пока болезнь не начала пожирать ее мозг. Она стала утверждать, что причина снов в том, что я ела слишком много сахара на ночь. Что было довольно странно, поскольку у нас дома сахар жестко контролировался из опасений за мои зубы. Я лишь отвечала ей косым взглядом, как раньше папа, а она отворачивалась и принималась разворачивать и сворачивать кухонные полотенца или досыпать соль в и без того полную солонку. В конце концов я перестала говорить о снах. Я больше не могла. Сны не прекратились, просто я перестала о них говорить, во всяком случае с матерью. Последний раз, когда я заговорила о машине и своей маме во сне, она разбила стакан из толстого стекла, так сильно стукнув им по стойке, что тот раскололся на три части и разрезал ей ладонь в мягком месте под большим пальцем. Пять швов. Тот раз стал последним. Я чувствовала груз вины, лежащий у меня на плечах, и каждый раз, когда это чувство начинало угасать, она улавливала это и выставляла вперед ладонь, показывая шрам.

Если моя мать и умела что-то делать хорошо, так это виноватить.

Виноватить и прибираться. После моих снов она принималась убирать дом, и от этой уборки на меня наваливалась тяжесть. Когда папа был на работе, а я в школе, она занимала себя домашними делами, теми же самыми, которыми занималась накануне и днем раньше. «А вдруг кто-нибудь неожиданно зайдет», – твердила она. Но не припомню, чтобы к нам приходил кто-нибудь, кроме сестры матери, тети Джун. Тем не менее пыль не успевала даже осесть, как она собирала ее тряпкой или пылесосом. В тех редких случаях, когда женщины из церкви приходили собирать пожертвования, мать встречала их в дверях, а они тянули шеи, чтобы заглянуть внутрь дома. Но она уже держала наготове чековую книжку или поднос с пирожными для распродажи выпечки и не пускала их дальше порога. Не то чтобы они не пытались войти, но им это ни разу не удалось. Годы спустя я узнала, что о нашем доме ходили дикие слухи: кучи газет до потолка, выше папиного роста, мумифицированный давно умерший родственник в подвале. Впрочем, последнюю историю я, кажется, слышала в школе от веснушчатого мальчишки по имени Рэндалл, от которого дурно пахло и с которым никто не хотел дружить. Только в седьмом классе я узнала, что моя мать славилась на весь городок как странная жена судьи с Мейпл-стрит. А я, соответственно, была ее странной дочерью.

– Просто она тревожная, – объясняла тетя Джун. – Ей всегда хочется знать, кто, что, где и когда. Иначе ей неспокойно.

Тетя Джун была единственной, кто мог как-то объяснить поведение моей матери, и она изо всех старалась помочь и мне понять ее.

– Она не всегда была такая, Тыковка. В детстве ее было не заткнуть при всем желании. Клянусь, ее и в Тимбукту было слышно. И вечно довольная, как свинья в навозе. – Тут лицо тети Джун стало серьезным. – Это после выкидышей она стала вся такая тихая и странноватая. Женщине такое нелегко пережить. Потом родила одного, ребеночек совсем сформировался, но только в легких не было воздуха. Девочка, да. – Она замолчала и вздохнула. – Но когда появилась ты, ей стало легче. Просто она боится тебя потерять. Вот и все. Не больше и не меньше. Пожалуй, такая любовь что-нибудь да значит.

Я кивнула и лизнула мороженое, которое тетя Джун купила мне на вокзале – она возвращалась к себе в Бостон. Мягкое мороженое: сверху ванильное, в середине клубничное, внизу шоколадное, гладкое и холодное на языке. Папа сидел в машине, а мама отлучилась в туалет, и мы с тетей Джун ждали поезда вдвоем.

– Не забывай об этом. Все, что она делает, – это от большой любви. Пусть иногда получается бестолково, но она очень любит тебя. Не забывай об этом, Тыковка.

Тетя заставила меня пообещать ей это.

Не думаю, что кто-то помнит момент, когда начал осознавать мир вокруг себя. Я вот не помню, когда первый раз посочувствовала кому-то или когда впервые посмотрела на кого-то из взрослых и отнесла к категории нормальных или странных, безобидных или опасных. Не помню, когда впервые заплакала в кино, потому что было кого-то жалко, или же покраснела от смущения за чью-то оплошность. Но я помню тот день, когда впервые увидела разницу. И дело не в разнице между домашними и магазинными печеньями с шоколадной крошкой. Я говорю о настоящей разнице.

Наверное мне тогда было девять, потому что именно в девять лет меня стали возить на беседы к Элис, и я помню, что эти два события произошли примерно в одно время. Как бы там ни было, это произошло на пляже. Пляж был единственным местом на земле, где мама казалась спокойной. Готова поклясться, даже кожа у нее разглаживалась, напряженная спина расслаблялась, а уголки рта, обычно опущенные, слегка приподнимались. На пляже в ней слегка проглядывала та женщина, которую помнила тетя Джун. Если бы не осталось фотографии, можно было бы заподозрить, что память выкидывает свои хитрые фокусы, как это иногда бывает. На черно-белом фото моя мать в купальнике перепрыгивает через волну, протягивая руки к солнцу, а ее волосы обрамляют голову светлым пятном, словно нимб. Когда умер папа, я стащила это фото со столика рядом с его кроватью.

В тот день мы гуляли по пляжу и собирали осколки ракушек. Я расстраивалась, потому что не могла найти такую, которую можно было бы приложить к уху и услышать море.

Я дулась, и отец упрекнул меня:

– Норма, не дури. Зачем тебе ракушка, когда от дома до океана два шага.

Недовольно ворча, я взялась строить песочный замок, орудуя синим ведерочком, которое мама купила мне в универмаге. Я обожала это синее ведерочко и плакала потом, когда забыла его на дорожке и папа случайно раздавил его колесом, выезжая из гаража. Но в тот день на пляже оно еще сияло новым пластиком.

Оторвавшись от бесформенной кучи морского песка, я стала смотреть на идущие мимо покрасневшие от солнца белые фигуры. Некоторые останавливались, восхищаясь моим сооружением, хотя оно даже отдаленно не походило на замок. Другие не обращали на меня никакого внимания. Мама сидела на солнце, задрав подбородок, а папа пил пиво и читал книгу под то и дело падающим зонтом. Я взглянула на свою потемневшую от загара руку, всю в точках песчинок и веснушек, с гладкой кожей и маленькими полумесяцами ногтей – мать накануне подпилила их, придав идеальную форму.

– Почему я такая коричневая? – я встала у ног мамы, которая прикрыла глаза локтем. – Вы оба такие белые, а я такая темная.

Мама привстала, бросив настороженный взгляд на папу, который положил на колено раскрытую на середине книгу.

– Твой прадедушка был итальянец, – заявил он авторитетным, не допускающим вопросов тоном. – Это в него ты такая смуглая, а с загаром это особенно заметно.

У меня не было никаких причин сомневаться, и я вернулась к своей куче песка.

– А можно посмотреть его фотографию, когда придем домой?

– Нет, все фотографии сгорели при пожаре.

Этот пожар, случившийся, когда я была еще слишком маленькой, чтобы его запомнить, унес многое, в том числе все мои фотографии до пятилетнего возраста, а теперь и фото единственного похожего на меня родственника. Я обругала про себя пожар и стала строить замок дальше.