Волки

Волки

Пролог

Над стылым горизонтом крадучись появился бледный серп луны, похожий на улыбку ночного неба. Его скупого тусклого света хватало лишь на то, чтобы различить чёрную извилистую дорогу — глубокой раной врезанную в белое ледяное безмолвие. По краям, точно часовые в лохматых шинелях, застыли деревья, тяжёлые от прилипшего снега.

По дороге тяжёлой, неспешной рысью бежала крупная лошадь, впряжённая в квадратные неуклюжие сани. Полозья со скрежетом резали снег. Клубы пара из её ноздрей тут же замерзали в воздухе, оседая инеем на могучей груди и спине. В санях, укутавшись с головой в огромный тулуп, дремал грузный мужчина. Не глядя на дорогу, он изредка покрикивал:

— Но, Сивка! Пошла! — и дёргал вожжи, отчего лошадь на мгновение прибавляла шагу, чтобы вскоре снова впасть в прежнюю сонную рысь.

А на задках полозьев, широко расставив ноги, стоял мальчик лет десяти. Для него в санях лежал ещё один тулуп, но он предпочитал согреваться движением. Замёрзнув, спрыгивал и бежал за санями, чувствуя, как каждая мышца живёт в унисон с могучим бегом лошади. Для него эта поездка была путешествием. Закрыв глаза, он видел себя капитаном, а скрип полозьев и стук копыт — шумом волн и ветра в снастях корабля.

Он смотрел на небо, усеянное далёкими звёздами, похожими на осколки застывшего света, находил Большую Медведицу, а рядом — Полярную звезду, ту самую путеводную нить, что вела древних мореплавателей сквозь тьму и бездну.

Неожиданно сани высоко подпрыгнули, и у Мурата одна нога соскочила с опоры. Он едва удержал равновесие. И тут же под днищем, выгибая доски, покатилось что-то непонятное, издавая звуки, похожие на вой и визг. Наконец из-под саней выкатился большой чёрный ком, оказавшийся собакой. Она вскочила на ноги, отчаянно скуля, встряхнулась и стремглав унеслась вперёд, в темноту. То же случилось и со второй собакой. На памяти Мурата такое происходило впервые — собаки, как передовой отряд, всегда бежали впереди лошади.

Мурат бросился в сани. И вовремя: Сивка дико всхрапнула и рванула вперёд с неистовой силой. Ветер хлестнул в лицо, сбивая дыхание, и Мурат рухнул на дно. Над ним возникло перекошенное лицо дяди Лёвы:

— Держись! Сивка, родная, выноси!

Лошадь, увидев вдали огоньки села, забыла про дорогу и понесла напрямик, через сугробы и кочки. Сани бросало и крутило, как щепку в водовороте, они трещали, грозя разлететься вдребезги.

Но вот под полозьями захрустел утоптанный снег сельской улицы. Мимо замелькали светлые квадраты окон. Сивка, завернув за угол, ворвалась на задний двор и остановилась у стога сена.

Из-под него выскочили две виновато виляющие тени — те самые собаки. Они тыкались мордами в руки хозяина бока лошади, точно извиняясь.

— Предатели, — беззлобно проворчал дядя Лёва, стягивая с лошади упряжь. — Хозяина бросили, чтобы свои никчёмные шкуры сберечь.

Сивка спокойно жевала сено, будто ничего не случилось. Хозяин принялся обтирать взмыленную, парящую на морозе лошадь пучками сухого сена.

— Что это было? — выдохнул Мурат; голос его всё ещё дрожал.

Дядя Лёва кивнул в сторону тёмного поля, откуда они только что примчались:

— Волки. Зима, голодно. Вот и шастают у жилья. Собачье чутьё — одно из лучших. Они издалека волчий дух учуяли, оттого и под брюхо лошади забились, под сани. А уж потом и Сивка их почуяла — и помчалась что есть духу.

— А если бы я свалился? Съели бы?

— Ты о таком, дружище, даже думать не смей. Разве я могу дать тебе пропасть? Я бы следом за тобой прыгнул. Лошадь, когда страх на неё найдёт, не остановишь. А вообще волк на человека редко бросается. Врождённый страх перед двуногим в них сидит. Но голод-то, дружище, — он зверя меняет. Уж если совсем припрёт... как говорится, голод — не тётка. Кто его знает, насколько те серые оголодали.

Они ввалились в избу, окутанные морозным паром, как два белых призрака, — и тут же погрузились в густое, тёплое марево, насыщенное запахами свежего хлеба и томлёных щей. У плиты суетилась большая тётя Тамара.

— Мойте руки скорее и за стол: холодно ужас как на улице!

Разлила по мискам густой, парящий борщ. Дядя Лёва, синея от нетерпения, дул на ложку, сделал первый глоток и, крякнув от удовольствия, блеснул глазами:

— Мать... Для сугрева бы капельку... ну, знаешь.

— И перед ребёнком не стыдно! — ахнула она, но уже снимала с шеи ключ на верёвочке, открывала кованый сундук в углу и доставала оттуда заветную бутылку.

Дядя Лёва оживился, ухватил пробку зубами, дёрнул — она с хлопком поддалась. Он налил, выпил залпом и только потом принялся за еду. По его щекам поползли красные пятна.

— Дядя Лёва, — спросил Мурат, пока тётя Тамара накладывала ему добавку, — а почему волки людей боятся? У нас в школе говорят: люди природу охраняют, заповедники делают, в Красную книгу животных заносят...

Дядя Лёва поперхнулся, откашлялся.

— Охраняют? Говоришь? Да после того, как сами под корень всё вывели! Нет на свете зверя страшнее человека, запомни. Зверь берёт ровно столько, чтобы жить. А человеку — всё мало. Он и для забавы бьёт, и для наживы. И себе подобных-то сколько угробил — в войнах этих, где ни стариков, ни детей не щадят. А волк... Волк — он как рыцарь лесной. Самку с детьми никогда не тронет. И псу, родственнику своему, эту честь передал. Вот и вся наука.

— А какая польза от волков? — не унимался Мурат.

Дядя Лёва отложил ложку, взгляд его стал далёким.

— Всё, что создано, — не просто так. У всего своя задача. Волки — санитары. Выбирают слабых, больных, старых, чтоб стадо дикое здоровее было. Человек их истребляет, потому что у нас с ними война за добычу. Волку не растолкуешь, что овца — наша. Для него это просто еда. А домашний скот для хищника — раздолье: беззащитный. И убивают они его часто зря — не для еды, а так, будто злость вымещают. С дикими стадами так не бывает. Почему — не знаю. Ни один умный человек мне не объяснил.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи.

— А позапрошлый год... В Романовке на моих глазах волчья стая ворвалась в отару. Пять минут — и почти полсотни овец лежат, истекают. Кровь пустили — и всё. Одну только уволокли. А я... я стоял и смотрел. Без ружья. Ничего не мог сделать.

Он опрокинул рюмку, смахнул капли с губ рукавом.

— Закуси хоть! — упрекнула тётя Тамара.

Он послушно потянулся за хлебом, понюхал душистую корку и осторожно положил обратно.

— Волчьих историй у меня... их много. Одну не забуду никогда. Родителей моих, как людей непростого рода-племени, сослали во время войны в Казахстан. Я тогда совсем малой был, смутно помню. Поселили нас в глухомани. Школы в посёлке не было — ходили за десять вёрст в соседнее село. Сбивались всей гурьбой, от мала до велика, и шли пешком. Дорога петляла вдоль речонки узкой, метра четыре шириной. Когда лёд крепчал, мы брали коньки — не чета вашим, на ремешках, прямо к валенкам крепились — и катили по гладкому льду почти весь путь.

Как-то раз, в ясный день, на полпути заигрались в хоккей у разлива. Клюшки из ивы наломали, заигрались, и день — зимний да короткий — почти кончился. Тронулись домой — и тут же почувствовали на себе чужие взгляды. Семеро волков встали поперёк дороги. Мы скинули коньки и начали яростно бить железом о железо. Громкий, звенящий лязг разорвал тишину — и звери отступили. Шли так долго, но солнце садилось, а голодные глаза всё ближе подступали. И вот уже не отступают, хоть колоти коньками что есть силы. Запомнил я их вожака... Навеки. Огромный. Худой. Живот к позвоночнику прилип. Грудь широкая, мощная — намного мощнее, чем у любой собаки, хоть рёбра торчат. Из-под шерсти — бугры мышц. Клыки белые, слюна капает на снег, а во взгляде... пустота. И знаешь, что ты для него — всего лишь тёплая туша.

Мы сжались в кольцо, малышей в середину, плакали уже все. Казалось — конец. И вдруг волки встрепенулись. Потом — рёв верблюжий. Глядим: едет дед Кастай верхом. Выстрелил — и стаю как ветром сдуло.

Потом он усадил всех малышей на верблюда и повёл его под уздцы, а сам всю дорогу приговаривал, качая головой:

— Эх, жаль патрон впустую... А как не стрелять — дело серьёзное. Порох нынче дороже золота, дробь на вес серебра. Эх, грех такой упустить... Волчья-то шкура сейчас в самый раз — и на шапку пойдёт, и на шубу — загляденье.

Дядя Лёва едва закончил, как оживлённая тётя Тамара, вся подавшись вперёд, выпалила:

— Когда ваших отсюда выселили, Лев Карлыч, я жила в этих краях, в русском селе. И помню, как казахов сюда переселяли — целым колхозом, со скотиной. Верблюды, кони, коровы, овцы — всё вплавь через Волгу переплавляли. Верблюды для нас тогда как сказочные чудища, — она смешно вытаращила глаза и продолжила: — Таких мы отродясь не видали... Тогда мы и о вашем народе не слыхивали. — Она глянула на Мурата. — Всё нам в них диковинкой было.

Она замерла с мечтательной улыбкой, будто и вправду глядела куда-то далеко-далеко, в свои молодые годы.

— Тогда волков в наших краях много завелось. Так вот, казахи-джигиты много их тогда побили без ружей! — воскликнула она с восхищением. — На конях загоняли и забивали насмерть кнутами.

— О-о, непростые то кнуты! — зацокал языком её муж. — Это камша — кнут, плетёный из кожи, а точнее — дойыр камша, боевая плеть. У неё на конце кусочек свинца заплетён. Такой камшой твои предки, — он поглядел на Мурата, — убивали своих врагов и на охоту ходили.

— Эх, и умный же зверь — волк! — заговорил снова дядя Лёва. — Слушай, как-то случай был у нас в районе. В одном глухом селе зимой прямо с цепи собаки пропадать стали. Кобели в основном. По следам люди поняли: волки шалят. Ну, чай, охотники найдутся. Один мужик ночью слышит — пёс его цепью брякает, скулит. Вышел на веранду, глядь в окно — а за углом волчица стоит, точно распутная девица... Мужика с деньгами завлекает, ласково смотрит, хвостом виляет... Все дела! Только расплачиваться Тузику — не кошельком, а жизнью своей. Мужик в доме ружьё зарядил — благо у него двустволка — и вышел во двор. Волчица — на улицу. А там, за забором, стая поджидает, когда Тузик ошейник снимет или цепь порвёт. Ну, он и застрелил волчицу и ещё волка. После чего они больше там не появлялись.

Рассказ закончился. Дядя Лёва допил остатки водки, поставил пустую стопку и надолго замер, ссутулившись.

— «Человек человеку — волк», — прошипел он вдруг, не поднимая головы. — Врёшь. Не волк. Собака. Пёс на пса.

— Батюшки! — вскрикнула тётя Тамара, входя с мороза. — Что ты ребёнку голову морочишь? Несчастная у тебя доля выпала, так зачем других смущать? Родители его и так косо смотрят, что к нам ходит. А ну-ка иди, родной, домой. Тебя там ждут.

Она подхватила мужа под руку, и он, покорный, поплёлся за ней в спальню.

Мурат поблагодарил за ужин и вышел. Мороз ударил в лицо, а из-за околицы, словно откликаясь на мысли мальчика, донёсся долгий, леденящий душу вой. Ему вторили другие голоса. Но тут залаяли все сельские псы, и волчий хор потонул в этом хаосе.

Всю ночь Мурат ворочался. Сквозь сон ему всё мерещились жёлтые глаза и тот самый вой.

Глава 1. День рождения

В темноте громко загремел будильник. Мурат, не открывая глаз, потянулся к тумбочке, нащупал тяжёлый круглый корпус и выключил треск. На светящемся зелёным циферблате — ровно четыре.

Вставать.

Чтобы не разбудить своих, он, не зажигая света, вышел в сени и лишь там щёлкнул выключателем. На улице его встретила прохладная свежесть и перекличка петухов: где-то вдали и сразу рядом, в курятнике, — их Петя.

Небо на востоке уже серело, и на его фоне чётко чернели силуэты коров, похожие на разбросанные валуны. Лишь шумное дыхание да движение челюстей, пережёвывающих жвачку, выдавало в них живых существ. Осторожно ступая между коровьими лепёшками, Мурат подошёл к одной из них. Ладонь легла на тёплый бок — лёгкое настойчивое похлопывание. Корова вздохнула и, не сразу, но подчинилась, тяжело поднимаясь на ноги. Он подмыл вымя, сел на стульчик. И вот в серой застывшей тишине первая струя, тугая и звонкая, ударила по дну жестяного ведра — высокий чистый звук, разрывающий утро. А затем её сменило глухое шипение — ведро начало наполняться белой пахучей пеной.

Когда он закончил доить пятую корову, совсем рассвело. Село просыпалось: послышались дробный топот копыт, отрывистые окрики женщин, далёкие щелчки кнута. Распахнув калитку, он выпустил своё небольшое стадо. И тут же со всех сторон к нему потянулись другие такие же группы коров — тонкие ручейки слились в единый живой мычащий поток.

После дойки — птица: шумные гуси, вечно голодные утки и суетливые куры. А в восемь — уже надо быть на стрижке овец. Из кухни послышался шум. Он заглянул туда. Мать раскатывала тесто. Увидев его, улыбнулась, припудрила ему нос мукой с ладони и поцеловала в лоб.

— С днём рождения, сынок. Работу на сегодня брось. Гостей к обеду ждём, будем тебя чествовать.

Мурату исполнилось семнадцать лет, и родители ещё год назад пообещали подарить ему сегодня мотоцикл «Яву». В предвкушении подарка, в приподнятом настроении, он походил по двору в поисках заветного мотоцикла — заглянул в гараж, затем в сарай, но ничего не нашёл. «Ну, значит, хорошо спрятали, чтобы сделать сюрприз», — подумал он. — «Ладно, наверное, подарят при гостях».

Ближе к обеду послышался звук мотора, скрипнули тормоза, захлопали двери — приехали первые гости. Вскоре у двора образовалась целая автостоянка: машины, даже одна грузовая, мотоциклы с колясками. Гости — в основном родня, живущая поблизости, — шумно поздравляли его, кто-то даже пытался схватить за уши.

Наконец сели за стол. Первое слово дали бабушке. Она, сбиваясь с казахского на русский, поздравила внука, а затем трясущимися руками развязала узел на старом платке, достала смятые купюры и этим же платком вытерла навернувшиеся слёзы.

— Вот... все деньги, которые копила. Чтобы тебе купили... комутер. Или как там... капутер. Ну, такую вещь, что мои соседи своей дочке купили.

— Компьютер, — тихо поправил её кто-то из-за стола.

— Вот... — протянула она деньги отцу Мурата. — Если не хватит — добавьте. Я с пенсии ещё отложу. Главное, чтобы учился. Я с учительницей твоей говорила... Она говорит, золотая медаль тебе светит. Мне вот грамоты не дано было, в школу не довелось... Ты учись, родной. Пусть подарок мой поможет. Профессию хорошую выбери, отучись и будь большим начальником, как отец. Выше его!

И она подняла исхудавшую руку к потолку, показывая всю высоту своих надежд.

Слово перешло к одноклассникам. Они пришли всем своим весёлым составом: Айман, Наташа, Андрей и Саня.

— Мурат, с днём рождения! — хором поздравили они. — Пусть всё будет отлично! И чтобы все твои мечты исполнились. Оставайся всегда таким — справедливым и честным. Такого старосту класса днём с огнём не сыщешь. А ещё нам тебя как друга не хватает — ты в последнее время вечно в своих заботах пропадаешь.

И тут в разговор мягко, но властно вплёлся бабушкин голос. Она лукаво прищурилась, кивнула в сторону Айман и сказала с одобрительной улыбкой:

— А это, поговаривают, наша будущая сноха? В глаза не видывала, а уши о красоте да уме разговоры слышали.

Айман вся вспыхнула, от смущения опустив глаза.

Дальше поздравляли по степени старшинства — дяди, тёти, двоюродные. Они говорили, по сути, одно и то же и дарили каждый раз и каждый год овцу. Овца была у всей их родни универсальным подарком — на все случаи жизни, от свадьбы до поступления. И если бы их всех не забивали на мясо, у Мурата давно была бы своя солидная отара.

Но Мурат с нетерпением ждал главного — когда слово перейдёт к родителям и они наконец подарят ему обещанный мотоцикл.

И вот отец с матерью поднялись. Они сказали красивые, тёплые слова, полные гордости. А затем отец, улыбаясь, объявил:

— И по случаю такого события, сын, мы дарим тебе щенка овчарки!

Наступила тишина. Мурат смотрел на родителей, не понимая.

— Но я же хотел мотоцикл! — тихо, но чётко сказал он. — Щенка я хотел, когда мне было десять! У всех моих сверстников есть мотоциклы! Выходит, вы меня обманули?

У матери упрямо сжались челюсти, задрожал подбородок, лицо исказилось — и из глаз вот-вот должны были политься слёзы. В такие минуты Мурат её просто ненавидел.

Всхлипнув, она сказала:

— Мы уже дарили мотоцикл твоему старшему брату. Всё тогда кончилось плохо... Он попал в аварию вместе с другом. Тот остался инвалидом, и его родители до сих пор проклинают нашу семью.

— Я всё лето помогал по хозяйству, даже коров доил. И все каникулы подрабатывал, чтобы вам легче было купить мотоцикл.

Тут раздался удивлённый голос бабушки:

— Как это — доил коров? Айна, — строго обратилась она к дочери, — почему он доил?

— Ты же знаешь, что я руку сломала, — ответила та.

— Ты её сломала больше года назад, — тихо сказала бабушка. — Да и у тебя есть взрослая дочь. Нехорошо, когда в доме есть девушка, а коров доит мальчик.

Мурат не в силах был это больше слушать. Он, не сказав ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и пошёл куда глаза глядят.

В горле першило, из глаз предательски наворачивались слёзы. «Как можно нас сравнивать?» — думал он с горечью. Его брат был легкомыслен и вечно всё портил. Не раз отец в сердцах называл Дамира «Незнайкой с Луны». А он, Мурат, старался изо всех сил, но этого, похоже, никто не замечал.

Мурат шёл, утратив счёт мыслям и времени, и очнулся лишь на развилке. Налево уходила пыльная дорога к Затону, местному пляжу. Доносящийся оттуда шум — смутный гул, обрывки музыки и смеха — говорил о многолюдной толчее. Именно этого сейчас Мурат и хотел избежать. Направо тропа вела к тарзанке — месту, запретному для малолетних в те времена, когда в селе ещё кипела жизнь.

Он прошёл через частокол старых дубов и оказался на поляне. Здесь, вздыбленные на подножках, стояли три мотоцикла. Судя по облупившейся краске и помятостям, этим железным коням довелось намотать на колёса не одну тысячу километров. Отсюда, с пригорка, вниз вилась тропка. Мурат спустился по ней — и резкая прохлада ударила в лицо.

Внизу, у самой воды, тлел костёр. Пять фигур в плавках и купальниках повернулись к нему, настороженные шумом шагов. И он узнал их раньше, чем раздался голос.

— Народ, гляньте-ка, кто пожаловал! — поднялся худощавый парень среднего роста. — Братан! Давненько не виделись. Живём-то в одном селе.

Вадим. Сосед когда-то. Гроза школы, которую он бросил, дважды оставшись на второй год в седьмом классе. Вспомнил Мурат и остальных — всё свои, всё знакомые лица из недавнего, но такого далёкого детства.

Мурат обнялся с Вадимом, пожал руки остальным.

— Присаживайся куда хочешь, — сказал Махач.

Брёвна, толстые и седые от времени, служили им скамьями. Напротив: улыбчивый Юрка-Горох и похожая на индианку Алия. Рядом — Вова-Терминатор, качок с ровным полем волос на голове. Между ним и Махачем, развалившись на бревне, лежала Алёна. Её светлые волосы стелились по волосатому колену Махача. Она смотрела на Мурата васильковыми вызывающими глазами; облупившийся нос в веснушках делал её лицо задорным.

Когда-то Вадим заслужил кличку Махач за умение спровоцировать драку буквально на пустом месте. «Махач» — так на местном сленге называлась любая потасовка. Времена изменили его. Теперь он тянул слова с ленивой важностью и смотрел на всех с надменной усмешкой.

— Принеси пива, — Махач кивнул Терминатору.

Тот направился к воде. Всплеск, звон бутылок — и он вернулся с шестью полулитрами.

Махач открыл три бутылки жёлтой печаткой на пальце. Одну всучил Алёне, другую протянул Мурату.

— Угощайся. Хоть и говорят: нежданный гость хуже татарина, а я, брат, очень рад тебя видеть. За встречу, — поднял он свою. — Не ожидал тебя увидеть здесь. Наслышан, ты весь в трудах и учёбе.

Глотнул. Достал пачку «Camel», прикурил от костра, глубоко затянулся.

— А мне, — капризно протянула Алёна, не меняя позы.

Махач, не глядя, сунул ей сигарету в губы, затем протянул пачку Мурату. Тот покачал головой:

— Не курю.

Через секунду вся компания дымила, наполняя поляну густым ароматным дымом.

Бросив окурок в огонь, Махач сплюнул сквозь зубы.

— Ты сюда пришёл — лица на тебе не было. Что-то случилось?

И Мурат выложил всё. Слово за словом — и с каждым ему становилось легче, будто тяжёлый камень с души катился. Закончил — и на поляну опустилась густая, давящая тишина.

— Ну и дела... — Махач помолчал. — По правде сказать, я тебе в детстве дико завидовал. Завидовал твоей семье. Тому, как они тебя опекали. Ты всегда ходил в хорошем, сытый, обутый... Я у вас частенько отсиживался, помнишь? Когда мой батя, нарезавшись, начинал мать и нас по углам гонять. А потом... потом и мать запила. Мы с сестрой тогда с воды на хлеб перебивались. Так что не всё, брат, так гладко было.

— А у меня отец пять лет назад разбился на машине. Мать после этого умом тронулась, и забота о сестрёнке с братишкой легла на мои плечи. В одиннадцать лет детство и кончилось, — сказала тихоня Алия.

— Ой, будет вам ныть! — резко оборвала Алёна. — У всех тут детство — не конфетка. Хватит грустить, давайте пить.

Она запрокинула бутылку. Мурат покорно последовал её примеру. Горькая противная пена. Он всегда ненавидел этот вкус.

Алёна, заметив его гримасу, откуда-то выудила сушёную таранку. Ловко обломила голову, сняла кожу и протянула Мурату прозрачный ломтик вяленой плоти.

— Закусывай, иначе не поймёшь.

Он откусил. Дико солёно. Сделал глоток пива — и мир перевернулся. Горечь отступила, растворившись в соли, сменившись глубоким, мягким, почти сладковатым послевкусием.

— Да, — хрипло сказал он. — Так — другое дело.

Допив бутылку, Алёна швырнула её в воду.

— Пойдёмте купаться!

Она сорвалась с места и побежала к воде.

— Кто последний — тот и мается! — крикнула на ходу и, не сбавляя скорости, нырнула прямо с берега.

Как по команде, вся компания подхватилась и бросилась за ней. Повинуясь внезапному стадному инстинкту, побежал и Мурат, на миг почувствовав себя тем самым мальчишкой, который когда-то так же нёсся к воде вместе со всеми.

Один лишь Махач не спешил. С достоинством вожака он поднялся, подошёл к самой кромке. Там, с раскидистой вербы, свисала на проволоке знаменитая палка — тарзанка. Он крепко ухватился за неё, сделал несколько шагов назад, натягивая трос, и мощно оттолкнулся.

Его тело, гибкое и стремительное, понеслось над водой. В высшей точке он выпустил палку, перевернулся в воздухе и, сложив ладони стрелой, почти беззвучно вошёл в воду.

А потом... не вынырнул. Прошла минута, другая. На поверхности расходились лишь ленивые круги. Алёна забеспокоилась первой. Она взвизгнула, пытаясь выпрыгнуть из воды, — и тут же из глубины, точно русал, всплыл между её ног сам Махач. Так пришла очередь и ей маяться.

Прошло полчаса. Мокрые, довольные, они снова сидели у костра с пивом. Мурат ловил это состояние лёгкой, беспричинной радости. Он не заметил, как сгустились сумерки, и думать о возвращении домой не хотелось вовсе.

Прощались они на поляне у мотоциклов.

— Ты это, братуха, запомни, — хлопнул Махач Мурата по плечу. — Мы почти всегда тут тусуемся. Помешать может разве что погода, дождь к примеру. Приходи. А хочешь покататься — приноси бензин и езжай сколько душе угодно.

Он дёрнул рычаг кик-стартера, и мотоцикл взревел, окутав их облаком сизого дыма.

— Садись к Терминатору, он тебя довезёт.

— Нет, я лучше прогуляюсь. Тут недалеко, — ответил Мурат.

— Ну, бывай! — прокричал Махач, давая газу.

Моторы взвыли, и через мгновение он остался один в рассеивающемся облаке пыли и дыма, глядя вслед удаляющимся огонькам фар.

Когда Мурат дошёл до дома, уже совсем стемнело. От скамейки под окном к нему навстречу метнулась тонкая фигурка.

— Ну наконец-то! Где ты пропадал? Я тебя везде искала!

— На пруду был, — ответил он.