Одиночество в высшем обществе

Оливия не ответила. Она развернулась и вышла из столовой, оставив за спиной гробовую тишину, нарушаемую лишь сдавленными рыданиями матери.

Утро отъезда выдалось хмурым и бесцветным, как пепел. Небо, низкое и однородно-серое, словно вылилось в туман, окутавший Лондон влажной, пронизывающей пеленой. Капли конденсата медленно сползали по стёклам экипажа, ожидавшего у подъезда. Воздух пах мокрым камнем, лошадиным потом и тоской.

Прощание с отцом состоялось в холле. Сэр Артур не вышел на крыльцо. Он стоял, выпрямившись, у камина, в котором тлели угли, не дающие тепла. Его фигура в тёмном сюртуке казалась вырезанной из того же холодного мрамора, что и колонны особняка.

— Путешествуй с Богом, Оливия, — произнёс он, не делая шага навстречу. Его голос был сухим отчётом, лишённым интонаций. — Надеюсь, перемена воздуха принесёт тебе ясность ума. Пиши матери о своём здоровье. Остальное — излишне.

Оливия, уже в дорожном платье и тёплой накидке, смотрела на него, пытаясь найти в этом строгом лице хоть тень отца, а не стратега. Не нашла. Только холодную оценку убывающего актива.

— Прощайте, отец, — её собственный голос прозвучал тихо и чётко, без дрожи. — Я постараюсь оправдать ваши… ожидания относительно моего выздоровления.

Он лишь кивнул, взгляд его скользнул по ней, будто проверяя комплектацию, и устремился куда-то в пространство за её спиной, к воображаемым биржевым сводкам или планам слияний. Больше нечего было сказать. Ни нежности, ни советов, ни даже формальных пожеланий счастливого пути. Только ледяная пустота, более красноречивая, чем любые упрёки.

Мисс Клара, провожавшая её до экипажа, сжала её руки в последний раз. В её глазах цвета старого серебра стояли слёзы, но улыбка была твёрдой.

— Помни, дитя моё, даже в Бате есть небо. И под любым небом можно услышать шепот собственной души, если прислушаться. Пиши мне. Обо всём.

Дорога была долгой и утомительной. Пейзаж за окном медленно менялся с городского камня на сырые поля, голые деревья, потом на более холмистую местность. Дождь то принимался стучать по крыше, то прекращался, оставляя мир в сыром, безрадостном безмолвии. Оливия не плакала. Она чувствовала странную опустошённость, будто все эмоции — и гнев, и боль, и отчаяние — остались там, в лондонской гостиной, разбитые об ледяную стену отцовского равнодушия. Осталась только тяжёлая, холодная ясность.

Тётя Агата, сестра леди Элеоноры, встретила её на пороге своего аккуратного, но несколько мрачноватого дома в Бате с выражением озабоченной доброты. Она была полной, добродушной женщиной с лицом, напоминающим испечённое яблоко, но её глаза, маленькие и проницательные, сразу оценили племянницу.

— Бедная, бедная девочка, — запричитала она, обнимая Оливию, от которой пахло дорогой и сыростью. — Совершенно измучена, в глазах лихорадочный блеск. Нервы, нервы… Лондон их совсем расстроил. Не волнуйся, милая, мы тебя здесь поправим. Покой, режим, прогулки, воды — лучшего лекарства не найти.

Тётя Агата искренне считала её больной — не телом, а духом, что в её понимании было почти одно и то же. Оливию поселили в светлой, но прохладной комнате с видом на скромный сад. Распорядок дня был расписан с медицинской тщательностью: утренний стакан тёплой воды, прогулка до Pump Room и обратно, тихие занятия рукоделием после обеда, ранний отход ко сну. Мир сузился до размеров скучного, благонамеренного быта.

Первые недели Оливия жила как во сне, механически выполняя предписания. Но постепенно острая боль сменилась глухой тоской, а тоска — потребностью что-то делать, чтобы не сойти с ума. Она начала много читать — не только романы, которые одобряла тётя Агата, но и пьесы, философские трактаты, исторические хроники, которые выписывала через лондонских книготорговцев. Затем, почти неосознанно, она взялась за перо.

Сначала это были просто отрывки, сцены, диалоги, рождавшиеся из её собственной боли и наблюдений за немногочисленным обществом Бата — за теми же «больными» и «отдыхающими», чьи драмы были спрятаны под масками приличия. Она писала о заточении, о бунте, о цене свободы, о любви, которая становится оружием. Герои её первых набросков были призрачно знакомы: мятежный молодой человек с глазами цвета грозового неба и девушка в невидимой клетке из фарфора и условностей.

Через тётю Агату, которая, несмотря на свою ограниченность, обладала широким кругом доброжелательных знакомств, Оливия постепенно вошла в местное культурное кружок. Это были не лондонские львы, а провинциальные интеллектуалы: дочь пастора, увлечённая ботаникой, вдова офицера, писавшая неплохие стихи, молодой библиотекарь с горящими глазами, мечтавший о карьере драматурга, и несколько местных дам, скучающих без столичных развлечений. Они собирались для чтений, музицирования и дискуссий.

Именно здесь, слушая, как её новый друг, библиотекарь Эдгар Финч, с жаром рассуждает о силе драматургии, Оливию осенило. Её озарило, как яркая вспышка. Она не хочет быть актрисой, воплощающей чужие судьбы. Она хочет быть тем, кто судьбы создаёт. Кто строит миры, расставляет ловушки для чувств, зажигает огни в душах зрителей. Она хочет быть автором. Творцом. Её мечта о сцене трансформировалась, обрела новую, более мощную и точную форму — мечту о пергаменте и чернилах, о власти над историей и характерами.

С этого момента её жизнь обрела скрытую, лихорадочную цель. Под предлогом «ведения дневника для успокоения нервов», одобренного тётей Агатой, она дни напролёт писала. Она завершила свою первую пьесу — остроумную, язвительную комедию о браке по расчёту, где героиня в финале не выходила замуж за богача, а сбегала с труппой бродячих актёров. Под псевдонимом «Элис Вернон» (соединив имя своей прабабки и название улицы, где жила мисс Клара) она отправила её Эдгару, который имел связи с небольшой лондонской театральной труппой, ищущей новый репертуар.

Ответ пришёл через два месяца. Пьесу приняли. Поставили в маленьком театре на окраине Лондона. Она имела скромный, но несомненный успех у «продвинутой» публики. Критики отметили «свежесть взгляда и дерзость мысли неизвестного автора».

Это было подобно глотку чистого воздуха после удушья. Оливия писала дальше, с жадностью и мастерством, росшим с каждой страницей. Вторая её пьеса, уже более мрачная и психологичная драма о бунте сына против отца-тирана, была поставлена в более престижном театре. Третья, романтическая трагикомедия о двух враждующих семьях, чьи дети влюбляются друг в друга, и вовсе сделала «Элис Вернон» загадочной знаменитостью. Весь Лондон гадал, кто скрывается за псевдонимом. Предполагали и известного писателя, экспериментирующего с формой, и блестящую светскую даму, скрывающую своё увлечение.

Никто не связывал таинственную «Элис Вернон» с бледной, тихой мисс Хартфорд, поправляющей здоровье в Бате. Её письма матери и мисс Кларе были полны описаний целебных вод, прогулок и рукоделия. Тётя Агата радовалась «успокоению» племянницы и её «полезному увлечению писанием».

Но в Лондоне один человек читал пьесы «Элис Вернон» с растущим, леденящим изумлением. Роберт Честертон, случайно попав на вторую постановку, с первого же акта почувствовал жуткое, необъяснимое сходство. Герой-бунтарь, его язвительные реплики, его метания между яростью и отчаянием, даже описание его внешности — всё это было до боли знакомо. Это был он. Его внутренний мир, его борьба, его боль были вывернуты наизнанку и выставлены на всеобщее обозрение под софитами.

Он пытался раскрыть тайну. Нанял частного сыщика, давил на антрепренёров, расспрашивал актёров. Все нити сходились к почтовому ящику в Бате, на имя некоего Эдгара Финча. Финч, допрошенный, признался, что является лишь агентом, передающим рукописи от настоящего автора, личность которого он поклялся не разглашать. Он описывал заказчика как «скромную леди, желающую остаться в тени». Никаких связей с Оливией Хартфорд, которая, как всем было известно, тихо чахла в провинции от нервного расстройства, найдено не было. Её имя даже не всплывало в расследовании.

Роберт приходил в бешенство от этого тупика. Кто-то знал его так глубоко? Кто-то играл с ним, выставляя его душу напоказ? Это чувство было хуже, чем любое публичное разоблачение. Это было похоже на то, что его преследует собственное призрак, написанное пером невидимого, насмешливого демона. Он перечитывал пьесы снова и снова, ловя в строчках, посвящённых женским персонажам — этим хрупким, умным, запертым в клетках душам, — отзвук другого голоса. Голоса, который он слышал лишь однажды, в последнем вальсе, и который теперь, казалось, звучал с каждой страницы, дразня его из небытия.

Глава 7

Лондон, утопая в осенней листве цвета старого золота и запёкшейся крови, казалось, забыл о двух душах, выброшенных за борт его великосветского корабля. В особняках на Парк-Лейн и Беркли-сквер царило ликование. Сделка века между сэром Артуром Хартфордом и лордом Альфредом Честертоном была заключена. Слияние капиталов, укрепление империй, взаимные гарантии — всё было скреплено подписями на бумагах, пахнущих дорогими чернилами и холодным расчётом. Чтобы отпраздновать это событие, лорд Честертон устроил грандиозный приём в своём родовом гнезде.

Залы особняка сияли, как драгоценная шкатулка. Воздух дрожал от смеха, звона бокалов, переливов струнного квартета. Всё было безупречно, богато, тяжеловесно. Сэр Артур, с лицом человека, удачно поставившего на верную лошадь, беседовал с лордом Альфредом. Их жёны, леди Элеонора и леди Изабелла, обменивались любезностями, словно две изящные фарфоровые статуэтки, выставленные для всеобщего обозрения.

А в центре этого великолепия, словно редкий трофей, демонстрировался Роберт. Его отец, с железной хваткой под локоть, вёл его через толпу.

— Позволь представить, Роберт, — голос лорда Альфреда звучал непривычно благостно. — Мисс Кристина Лурье. Племянница мужа сестры твоей матери. Приехала из Шотландии погостить. Мисс Лурье, мой сын, Роберт.

Девушка, представленная ему, была воплощением хрупкой, ледяной прелести. Белокурые волосы, уложенные в сложную, но скромную причёску, голубые, как незабудки, глаза, правильные, кукольные черты лица. Она была одета в платье нежно-розового цвета, которое делало её похожей на ожившую акварель. Она присела в изящном реверансе, опустив длинные ресницы.

— Мистер Честертон, я столько слышала о вас, — её голосок был мелодичным, тихим, подобранным точно по нотам. — Мой дядя так тепло отзывался о вашей семье.

Роберт, затянутый в безупречный фрак, чувствовал, как маска циничного равнодушия намертво прилипла к его лицу. Он склонил голову, взял её руку, едва касаясь губами воздух над её перчаткой.

— Очарован, мисс Лурье. Шотландия… Должно быть, вы скучаете по своим горам и вереску среди лондонского смога.

В её глазах что-то мелькнуло — быстрый, как укол, расчёт.

— О, лорд Честертон и леди Изабелла были так добры, что я чувствую себя здесь как дома. Лондон полон возможностей, не правда ли? Особенно для тех, кто умеет ценить… стабильность.

Её слова были безупречны, но в них слышался стальной лязг монет. Роберт понял всё с первого взгляда. Это не невинная провинциалка. Это хищница в одежде агнеца. Она видела в нём не человека, а дверь в мир несметных богатств Честертонов, и была готова эту дверь вышибить. От этой мысли его тошнило, но он лишь улыбнулся своей самой блестящей, самой пустой улыбкой.

— Стабильность — это действительно редкая драгоценность, мисс Лурье. Надеюсь, Лондон не разочарует ваших ожиданий.

Весь вечер они были неразлучны — по воле отцов. Роберт исполнял свою роль с отточенным, почти театральным мастерством. Он шутил, подавал ей бокал, вёл к ужину. Со стороны это выглядело как начало красивого, выгодного для всех романа. Лорд Альфред смотрел на них с одобрением. Сэр Артур, чья дочь была теперь далеко и, как он считал, «пришла в чувство», также видел в этом дополнительную скрепу для сделки.

Новости, как ядовитый дым, добрались до Бата. Их принесла тётя Агата, прочитавшая светскую хронику в утренней газете за чашкой какао.

— Ах, милая, послушай, какая милая новость! — воскликнула она, поправляя очки. — Твой отец и лорд Честертон заключили партнёрство. Какое благородное дело! И, говорят, на празднике у Честертонов молодой Роберт всё внимание уделял прелестной племяннице из Шотландии, мисс Кристине Лурье. Говорят, она очаровательна и очень скромна. Какой удачный союз мог бы получиться!

Оливия, сидевшая у окна с вышивкой в руках, не дрогнула. Лишь пальцы её, державшие иглу, побелели в суставах. Она не ожидала ничего иного. Она знала правила игры. Но знание не смягчило удара. Боль была острой, физической, как удар кинжалом под рёбра. Он забыл. Стерся, как набросок на песке, смытый приливом новых обстоятельств. Её тихая, безумная надежда, которую она даже себе не решалась признать, рассыпалась в прах.

— Да, — произнесла она своим ровным, прозрачным голосом. — Очень мило.

В тот вечер она не притронулась к ужину. Так проходили дни, ей писали знакомые про Лурье, и она уже сделала свои выводы о ней. Запершись в своей комнате, она доставала стопку исписанных листов. Это была её новая пьеса. Комедия, но комедия ядовитая, с бритвенным лезвием иронии. История о молодом человеке, продающем свою свободу и душу за право распоряжаться чужими капиталами, и о девушке, которая под маской невинности плетёт паутину, чтобы завладеть этими капиталами. Она писала с яростью, с холодной, беспощадной точностью. Каждая реплика героя-предателя была отточенным алмазом, в гранях которого она видела отражение его стальных глаз. Каждая уловка героини-интриганки была выписана с таким знанием светских механизмов, что становилось страшно. Она выплёскивала на бумагу всю свою боль, всё презрение, всю горькую мудрость, полученную в тишине батской ссылки.

Пьеса, отосланная под псевдонимом «Элис Вернон», была немедленно принята. Более того — её поставили на сцене театра «Ковент-Гарден». На той самой сцене, о которой она мечтала когда-то как актриса, теперь должна была звучать её пьеса. Ирония судьбы была совершенной.

Премьера стала событием сезона. Весь высший свет стремился попасть в зал. Спектакль шёл с аншлагом. В одной из центральных лож, величественные и довольные, сидели сэр Артур и леди Хартфорд, лорд Альфред и леди Изабелла Честертон. Рядом с ними — Роберт и мисс Кристина Лурье. Девушка была в роскошном платье цвета слоновой кости, её рука лежала на бархате обивки рядом с рукой Роберта. Она улыбалась, кивала, ловила восхищённые взгляды. Она уже чувствовала себя почти хозяйкой в этом мире.

Роберт же с первого акта сидел, словно окаменев. Узнавание было мгновенным и сокрушительным. Герой на сцене, произносивший язвительные монологи о долге, деньгах и предательстве самого себя, был его карикатурным двойником. А героиня, эта «невинная» провинциалка с цепкими руками и холодным сердцем, — её пронзительный, насмешливый взгляд был устремлён прямо на него, Роберта, сидящего в ложе. Каждое слово, каждая интонация актёров били точно в цель. Это была не просто пьеса. Это была публичная казнь. И палачом был тот самый невидимый демон, «Элис Вернон».

Он чувствовал, как под воротником фрака выступает холодный пот. Он видел, как его отец вначале хмурится, потом начинает понимать, и на его лице появляется смесь ярости и изумления. Он видел, как мисс Лурье, уловившая некоторые намёки, бледнеет, а её сладкая улыбка становится оскалом. Он видел, как сэр Артур Хартфорд бросает на него тяжёлый, оценивающий взгляд.

Актёр, игравший героя, произносил финальный монолог, глядя прямо в зал: «И вот я стою среди обломков чужого выбора, в позолоченном склепе собственной трусости. Я продал бурю в своей крови за тихое болото ренты. И самое ужасное, что я даже не знаю, кто выписал этот вексель — я сам или те, кто решил, что моя жизнь стоит ровно столько, сколько за неё дадут на бирже наследств».

В зале повисла гробовая тишина, а затем раздались взрывы аплодисментов — восторженных, шокированных, негодующих. Роберт встал. Его движения были механическими. Не глядя на спутников, он вышел из ложи, прошёл через толпу, не слыша и перешёптываний. Он вышел на холодную ночную улицу, где туман цеплялся за фонари, и закурил, чувствуя, как его руки дрожат.

Он знал. Он был абсолютно уверен. Только один человек на свете мог знать его так, чтобы вывернуть наизнанку. Только одна душа могла быть одновременно и палачом, и единственным свидетелем его настоящего «я». «Элис Вернон» была ею. Оливией.

И в этот момент, стоя в промозглом лондонском тумане, он понял, что игра, которую он считал проигранной, только начинается. И что его невеста-хищница, мисс Кристина Лурье, с её жадными глазами, — всего лишь пешка на доске, где истинными игроками были он и та, чьё перо оказалось острее любой шпаги.

Глава 8

Весна в Бате расцветала с тихой, но настойчивой роскошью. Воздух, ещё недавно пропитанный зимней сыростью, теперь был напоён ароматами влажной земли, распускающихся почек и первых гиацинтов. Солнце, робкое и тёплое, золотило древние римские стены и заставляло искриться капельки росы на ковре из молодой травы в Сидней-Гарденз. Именно здесь, на одной из тенистых аллей, Джек О’Брайен, приехавший по делам отца, касающимся поставки лошадей для местной знати, и столкнулся с Оливией.

Она шла в компании двух новых подруг. С одной стороны — мисс Элоиза Грэм, дочь пастора, высокая, угловатая девушка с умными, добрыми глазами за стёклами очков и неистребимыми рыжеватыми завитками, выбивавшимися из-под простой соломенной шляпки. Она несла под мышкой увесистый фолиант по ботанике и с энтузиазмом указывала на редкий вид первоцвета. С другой — миссис Виолетта Брайс, молодая вдова офицера, женщина лет двадцати пяти с лицом печальной мадонны и ироничным, острым взглядом. Она была одета с элегантной простотой, а её тихий голос обладал удивительной способностью утихомиривать любые споры.

Но центром этой маленькой группы была, несомненно, Оливия. И дело было не только в её красоте, которая, казалось, лишь расцвела вдали от лондонского смога. Изменился её стиль. Вместо привычных бледно-голубых и лавандовых тонов на ней было платье из шёлковой ткани цвета спелой вишни, оттенённое тонкой шалью из дымчатого кружева. Цвет был смелым, почти вызывающим для провинциального Бата, но он удивительно гармонировал с тёплым оттенком её кожи и глубоким цветом волос, уложенных не в строгую столичную причёску, а в более мягкий узел, из которого живописно выбивались несколько завитков. В руках она держала не веер, а небольшую записную книжку в кожаном переплёте и карандаш. В её осанке не было прежней скованности — лишь спокойная, уверенная грация. Она смеялась над чем-то, что сказала миссис Брайс, и этот смех, звонкий и естественный, заставил Джека на мгновение замереть.

— Мисс Хартфорд? Чёрт возьми, простите… то есть, Боже мой, какая неожиданная встреча! — вырвалось у него, когда он, сняв шляпу, преградил им путь.

Оливия вздрогнула, и на мгновение в её фиалковых глазах мелькнула тень былой тревоги, но тут же сменилась искренним удивлением и даже радостью.

— Мистер О’Брайен! Какими судьбами?

Представив своих спутниц, которые с любопытством разглядывали коренастого молодого человека с открытым, загорелым лицом и насмешливыми глазами, Оливия предложила прогуляться вместе. Мисс Грэм и миссис Брайс, проявив такт, вскоре сослались на неотложные дела и удалились, оставив их наедине на скамье с видом на извилистую реку Эйвон.

— Вы прекрасно выглядите, мисс Хартфорд, — начал Джек, вертя в руках свою фетровую шляпу. — Совсем не так, как… — он запнулся.

— Как должна выглядеть нервно больная, отправленная на воды? — закончила она с лёгкой улыбкой. — Воды, знаете ли, мистер О’Брайен, иногда действуют неожиданно. Они не столько лечат, сколько проясняют взгляд.

— Это заметно, — кивнул он, искоса наблюдая за ней. — И цвет вам к лицу. Смелый. Роб бы… — он снова замолчал, поймав её насторожённый взгляд. Вздохнул. — О чёрт. Я всегда был плохим дипломатом. Он здесь был, знаете ли. Роберт.

Оливия не шелохнулась, лишь пальцы её чуть сильнее сжали переплёт книжки.

— В Бате?

— Да. Не один раз. Вскоре после вашего отъезда. Потом снова, прошлой осенью. Спрашивал, расспрашивал о вас у всяких подрядчиков, у хозяина гостиницы, даже, кажется, у садовника вашей тётушки. Хотел знать, как вы поживаете, всё ли у вас в порядке, не нуждаетесь ли вы в чём-нибудь.