Шесть оттенков одержимости

Работа оставалась единственным, что ещё подчинялось логике. В ней были задачи, сроки и последствия. Там не требовалось чувствовать — достаточно было решать. Этого должно было хватить, чтобы удержаться на поверхности.

Должно было…

— Боги, Ри, — Верховная поднялась, когда я вошёл в её кабинет. — Как ты? Я слышала новости… Звонила тебе…

— Где Орин? — сразу переходя к делу, спросил я.

Мне не нужны были ничьи соболезнования. Я их не заслужил. Лидия села в тот самолёт из-за меня… Очевидно, что она знала, что бумаги о расторжении союза совсем скоро попадут ко мне и не хотела застать бурю.

— Ты собираешься допрашивать актира в таком виде? — тёмная бровь Юри взметнулась вверх.

— А что я, по-твоему, тут делаю?

— Прости, Ри, но я тебя не пущу. Ты себя видел? Это что, кровь? — служительница подошла ко мне, касаясь рукой носа. — Он сломан?

Вероятно, что был сломан, но уже в порядке. Перехватив ладонь Юриэль, я отвёл её подальше от себя. Верховной это не понравилось. На лице пробежала обида, но я ясно дал понять, что между нами всё кончено. Смерть Лидии не изменила этого.

— Юри, клянусь, если ты сама не отведёшь меня…

— Поняла, хватит угрожать, — холодно бросила служительница.

Она дошла до стола, вытащила из тумбочки ключ и махнула на дверь.

— Ты превосходно отыгрываешь убитого горем мужа, — чуть толкнув меня плечом, заметила Юриэль. — Стоило поучиться у тебя. На похоронах Винца я едва держалась, чтобы не рассмеяться.

Слова прошли мимо, не зацепившись. Я столько лет убеждал себя и всех вокруг, что ненавижу Лидию. С чего кому-то поверить в то, что я изменил своё отношение?

Каблуки Верховной отстукивали уверенные шаги по коридорам. Мы дошли до лестницы и спустились вниз.

Нижние этажи везде отводились под камеры. Для первокровных, которые добровольно отказывались от крови, и для тех, чей возраст подходил к принуждённому отказу. Храмы брали на себя эту функцию, потому что иначе такие периоды заканчивались бы срывами, смертями и неконтролируемой жаждой.

Юриэль остановилась у стола жреца и предупредила, что мой вход согласован. Мужчина в балахоне протянул ей шприц — сыворотку, которая использовалась на актирах, чтобы временно вернуть им контроль.

Препарат притуплял жажду и загонял инстинкты глубже, давая короткое окно ясности. Самый большой результат на моей памяти был семь минут. Это было с обращённой Розой Левьер.

Нам разрешалось использовать сыворотку, но крайне редко. Когда действие сходило на нет, всё возвращалось на свои места, зачастую с удвоенной силой.

— Он в конце, — уведомила Верховная, протянув мне ключ и шприц. — Будь аккуратен, если он сорвётся.

Очень надеюсь, что сорвётся. Нестабильный актир сейчас как нельзя кстати, чтобы успокоить нервы.

Отворив железную дверь, я вошёл в небольшое помещение. Диркли лежал, согнувшись на кровати. Услышав лязг металла, актир дёрнул головой и оскалился.

Мне предоставили его фото, когда он пропал: тогда это был молодой парень лет двадцати пяти — ухоженный, с живым взглядом и кудрявыми волосами. Сейчас от прежнего вида не осталось ничего. Исхудавшее тело, впалые глаза, серая кожа. Обритый налысо Орин зашипел, медленно поднялся и тут же попятился к стене, действуя на одном инстинкте.

— Хреново выглядишь, — не боясь поворачиваться спиной, я взял стул и подвинул его к середине камеры. — Да, я в курсе, что у меня видок не лучше.

Орин прижался к бетону, будто пытался слиться с ним. Губы дёргались, из горла вырывались короткие хрипы. Жажда давила, и он с трудом удерживал себя на месте.

— Ты понимаешь, где находишься, — продолжил я, глядя на шприц. — И понимаешь, что будет дальше. Сыворотка даст тебе несколько минут ясности. Мне нужны ответы, Диркли.

Он сделал шаг вперёд, потом остановился, словно сам испугался собственного движения. Актир бы давно напал, если бы почувствовал, что может меня прикончить. Вот только он чувствовал, что в одной клетке с ним хищник крупнее и куда смертоноснее.

Дёргая головой, Орин принюхивался и тут же отворачивался, понимая, что моя кровь не принесёт ему должного удовольствия. И такая реакция была совершенно понятна…

Я пил человеческую кровь лишь однажды, чтобы выйти из лагеря для первокровных. Это был единственный шанс выбраться. Отец уверял, что после первого глотка я не смогу остановиться. Он продолжал верить, что я нормальный…

— Наконец-то, Габриэль! Мы уже не надеялись, что ты исправишься, — Каин подозвал горничную, опустив ладонь на её талию. — Вот видишь, мои уроки не прошли даром…

Отец смеялся, его пальцы ползли под юбку девушки, которая была под внушением. Мать с сестрой уехали на несколько дней. В тот момент в доме оставались лишь персонал и я с Каином.

— Кое-что я действительно усвоил, — встав из-за стола я подошёл к отцу и оттеснил горничную, делая вид, что хочу укусить её сам.

Глаза отца засветились от предвкушения.

— Слабых не боятся? — отводя волосы девушки, с улыбкой поинтересовался я.

— Именно! Габриэль, ты…

Каин Кронвейн не успел продолжить мысль.

Я оказался рядом быстрее, чем он закончил фразу. Врезался в него, вжал в стол и сразу же вонзил клыки в шею. Отец дёрнулся, ударил меня локтем, попытался вцепиться в горло, но силы уже были не равны. Его пальцы соскользнули с плеча, хватка стала слабой, неуверенной. Он хрипел, рычал, пытался вырваться, но всё происходило слишком быстро.

Первая капля крови коснулась языка — и я понял, в чём он просчитался.

Каин годами ломал, избивал, привязывал к стулу и подносил к губам людей, заставляя смотреть, вдыхать запах, чувствовать пульс. Когда мне исполнилось семнадцать, отец испытывал особое удовольствие в том, чтобы кусать персонал нашего дома на моих глазах. Если я отворачивался, он бил. Он смеялся, когда меня рвало от одной мысли о человеческой крови. Он называл это исправлением…

Каин добился своего. Я действительно не мог больше остановиться. Но не так, как он ожидал.

Первокровные не пили кровь друг друга не из-за запрета. Причина была проще — вкус. Он давил, резал по нервам, обострял всё, что в обычное время удавалось держать под контролем. В нем не существовало насыщения.

Человеческая кровь была проще. Она притупляла жажду, убаюкивала, позволяла не думать. Первокровные выбирали именно её, потому что с ней легче было жить и не сходить с ума.

Со мной это не сработало.

Человеческая кровь вызывала отвращение. Тело принимало её, но разум отказывался. После первого раза остались тошнота и злость, будто в меня пытались влить что-то чужеродное и заведомо неправильное.

Тело Каина слабело прямо в руках. Движения становились дёргаными и беспомощными. Он пытался что-то сказать, но изо рта вырывался только хрип. Я видел, как он сдавался, как воля давала трещину и осыпалась.

Кровь закончилась быстро. Слишком быстро для того, кто считал себя вершиной. Я удерживал до конца, пока тело окончательно не обмякло, а затем отпустил.

— Гордись отец, я стал сильнее, как ты всегда и хотел, — я присел, чтобы закрыть его глаза, запечатлевшие весь ужас осознания.

В чём-то он оказался прав. Я был нефункционирующей деталью в идеально работающей схеме. Но позже стало ясно: дело было не во мне — я изначально оказался встроен не туда…

— Либо ты сядешь на кровать и позволишь ввести сыворотку, либо это сделаю я. Второй вариант тебе не понравится, — продолжил я, понимая, что Диркли не ответит и совершенно точно не согласится ни на что добровольно.

В следующее мгновение я уже прижимал его горло локтем. Орин хрипел, попытался вырваться, но сил у него было ничтожно мало. Я вогнал иглу глубоко в шею, наплевав, что делаю парнишке больно.

Тело дёрнулось, а ноги подкосились. Я отпустил его сразу, как только шприц опустел. Орин сполз по стене и осел на пол, судорожно закрывая голову руками, будто пытался спрятаться от собственного тела.

— Я… Астория… я…

— Её убили, — без прикрас сказал я.

Диркли закрыл лицо руками и разрыдался. Мне нужны были ответы, а потому я присел рядом с ним и как следует встряхнул.

— Кто тебя похитил, Орин?

Серые глаза парня остановились на мне. Он попытался дёрнуться в сторону, но я удержал.

— Вы… запах… Кто вы…

— Я тот, кто убьёт тех, кто сделал это с тобой. Просто скажи имена.

Орин замотал головой, будто пытался вытряхнуть мысли из черепа. Ладони вцепились в виски, ногти царапали кожу. Из горла вырвался сорванный крик. Он захлёбывался, выгибался, пытался отползти и бился затылком о стену.

Я поднялся и сделал шаг назад, позволяя ему орать дальше. Ничего страшного… Времени у меня достаточно.

3

Настроение главы: Oracle of the manifested — I am the woman you fear

Пьер ждал меня в ресторане, непринуждённо развалившись на стуле. Он надел солнечные очки и помешивал холодный кофе. Лёд в его стакане трещал, действуя мне на нервы.

— Итак, Аврора, — растягивая буквы имени, Пьер ухмыльнулся. — Что заставило тебя бежать из Ноктилии? Да ещё и инсценировать собственную смерть…

Я шикнула, занимая стул. Вокруг было немного народу, да и вряд ли кого-то заинтересовала бы моя история, но один этот вопрос, заданный Стиксом, заставил напрячься.

— Могу я попросить тебя забыть, что ты меня видел? — доверять мужчине, которого видела третий раз в жизни — плохая идея. Но, с другой стороны, у него не было мотивов сдавать меня Кронвейну.

— Можешь просить, о чём хочешь, но какой мне от этого прок? — спустив очки ниже на переносице, Пьер встретился со мной глазами.

— Пожалуйста, — будто это волшебное слово, способное остудить чужой интерес, прошептала я.

Всем видом показывая, что никуда не торопится, Стикс медленно глотнул из трубочки.

— Расслабься, Аврора, я просто хочу утолить своё любопытство. Кстати, мой брат убит горем.

— Пьер, — надавив на переносицу, я попыталась преподнести всё так, чтобы можно было как-то объяснить последние десятилетия моей жизни.

— Я не прошу подробностей, — продолжил он. — Просто хочу понять масштаб проблемы. От этого зависит, насколько глубоко мне стоит в это «не лезть».

Удивлённо посмотрев на собеседника, я глубоко вдохнула.

— Ты ведь знаешь, что я была замужем за Верховным?

Стикс чуть нахмурился и кивнул. А после я начала рассказ, который дался легче, чем я думала. Слова будто ждали момента, чтобы прозвучать.

Я начала с учёбы, с влюблённости, которую тогда ещё хотелось называть нормальной. Студенческие годы, наивная вера в то, что чувства могут быть взаимными. Рассказала про Майлза, как он вызвался помочь и к чему это привело.

Риэль возненавидел меня сразу. Но его ненависть росла, методично, превращаясь в цель. Он решил уничтожить всё, что делало меня живой, и подошёл к этому так же, как подходил ко всему — последовательно и без сомнений.

А потом фиктивный брак. Союз без чувств и чёткие границы. На деле границы стерлись быстро…

Риэль нарушил всё первым. Зная, как я хочу ребёнка, он умело использовал мои желания против меня.

История оборвалась, когда я добавила про расторжение союза.

За всё время Пьер не перебил ни разу. Казалось, моя личная трагедия его не особо интересовала.

Я замолчала, наблюдая, как пальцы предательски подрагивают.

— Теперь ты понимаешь, почему мне было проще умереть.

— Проще было прикончить его, — заметил Стикс, не меняя выражения на лице.

— Он Верховный и… — я осеклась потому, что не знала, как сформировать мысли в слова.

Кронвейн не пил кровь, но что-то в нём оставалось нечеловеческим. Это было необъяснимо даже для первокровных. Если бы я согласилась убить его, вряд ли нашёлся бы тот, кто смог это осуществить.

Как бы Калеб и Демиан ни были настроены, но правда в том, что пострадали бы они.

— В итоге ты сама разрушила свою жизнь, как он всегда и хотел. По мне это крайняя степень глупости. Ты сбежала, бросила семью, выдумала новое имя, но свободы до сих пор нет.

— Это временно, я пока не знаю, в каком направлении двигаться и где можно осесть.

Пьер поднялся, стряхнув с брюк крошки, которых не было.

— Что ж, крайне забавная история, Аврора, — махнув рукой, Стикс направился в лобби отеля, но я догнала его.

— Подожди, — касаясь плеча, я заставила мужчину повернуться. — Я могу быть уверенной, что никто не узнает?

Пьер посмотрел на мою руку, задержавшуюся на его плече, затем перевёл взгляд на лицо. Ни удивления, ни раздражения — только короткая пауза, в которой он что-то для себя решил.

— Я не собираю чужие истории, чтобы разносить их. Это скучно.

Он высвободился и сделал шаг назад, разглядывая меня уже иначе — не как беглянку и не как проблему.

— Но, — добавил он, разворачиваясь к лифту, — свобода сама по себе ничего не решает. Ты это уже поняла. Без направления она превращается в болото.

Пьер был загадкой для меня. В его взгляде читалось нечто, присущее хитрым и расчётливым людям, но лицо оставалось безразличным. Вряд ли он собирался манипулировать мной. Единственная точка соприкосновения между нами — это Эреб.

Уверена, что его брат не станет переживать из-за моей смерти долго. Мы практически не знали друг друга, а взаимную симпатию можно забыть довольно быстро.

— У меня есть предложение, — бросил Пьер через плечо. — Как насчёт стать моим менеджером? Я постоянно гастролирую, переезды два-три раза в месяц. Полагаю, что для тебя это выгодно.

Он остановился у дверей открывающегося лифта.

— Ничего противозаконного, если тебе важно. Будешь заниматься организацией концертов, бронированием перелётов и отелей. Подумай. Это лучше, чем сидеть в номере и надеяться, что всё решится само собой.

Я нелепо хлопала глазами, не веря, что слышу это. В предложении Стикса действительно была возможность. Официально я стану его менеджером, буду выполнять работу, но при этом не мелькать на публике.

— У меня сегодня концерт в шесть, приходи, а пока хорошенько подумай… — Пьер, наконец, вошёл в кабинку лифта.

— Погоди, а адрес?

— Афиша висит на доске у ресепшн, странно, что ты не заметила, — ухмыльнувшись, ответил мужчина. — Билеты распроданы, но я предупрежу, что жду гостью по имени…

— Аврора Блан, — подсказала я.

— Что ж, мисс Блан, до вечера.

Я вернулась в номер со странными чувствами. Кроме как судьбой, ничем другим назвать наш разговор с Пьером не получалось.

Остывший завтрак ждал на столе. Сев в кресло, я подтянула тарелку к себе и принялась ковырять холодный омлет. Глаза зацепились за городскую улицу, на которую выходили окна.

Вкуса у еды практически не было. Всё было одинаково пресным, будто тело просто фиксировало процесс, не включаясь в него полностью.

Чтобы утолить голод, необходима кровь. После стресса организм не восстановится на человеческой пище. Но чтобы получить кровь, придётся идти в храм, заявлять о своём прибытии и обозначать себя.

Этот шаг был необходим, и всё же что-то тянуло изнутри, не позволяя полностью успокоиться.

Вдруг Эрих ещё не знал правды? Вдруг он не успел внести данные о Авроре Блан, как о первокровной из Ноктилии?

Если что-то пойдёт не по плану, я рискую привлечь ненужное внимание. Но кровь всё равно нужна. Я не переживу менструацию без подпитки.

Допив кофе, я отставила пустую тарелку и осталась сидеть, пока тишина оседала вокруг. Впереди был вечер и концерт. А вместе с ними — выбор, который, возможно, сможет угомонить страх.

В конце концов, если я не решусь, то хотя бы послушаю Пьера. Должно же быть хоть что-то хорошее в этих серых днях.

Хотелось лечь в кровать и снова провалиться в сон, но мне нужно было подготовиться. Не позволяя себе думать слишком много, я отправилась в магазин.

До вечера оставалось время, а идти на концерт в тех пёстрых тряпках, которые я наспех купила накануне, казалось плохой идеей. Они годились для прогулок, но не для мероприятия, в котором главной звездой выступал Пьер.

Я зашла в первый попавшийся магазин и выбрала платье цвета горького шоколада. Консультант заверила меня, что я выгляжу в нём бесподобно.

Платье держалось на плечах лишь формой и кроем, оставляя кожу открытой ровно настолько, чтобы в нём было не жарко, но и не вызывающе. Высокий разрез позволял идти свободно, не цепляясь за ткань на каждом шаге. Смогу легко сбежать, если вдруг почувствую себя некомфортно…

Мне показалось, что это достаточно элегантно, но при этом практично.

В полдень в Кассаре стояла неимоверная жара. Непривыкший организм требовал немедленно спрятаться где-нибудь в прохладе. В Ноктилии всё ощущалось иначе. Там воздух всегда был холоднее, будто вечная осень застряла между домами и не собиралась уходить. Солнце появлялось на пару месяцев в году и воспринималось как исключение, а не правило.

Я любила жаркие дни, иногда летала за ними в другие страны. Заселяясь в курортные отели, я могла часами лежать у моря, принимая солнечные лучи. Но в конце концов, яркий свет надоедал, и я всегда возвращалась домой.

Теперь дома не было, и Кассар ощущался не городком, который был способен утешить. Он ощущался, как место, готовое подсветить все неприятные стороны или спалить меня до костей.

Концерт проходил в старом театре у набережной, встроенном прямо в склон скалы. Билета на выступление не было, но, как и обещал Пьер, меня пропустили без вопросов.

Снаружи — светлый камень, арки и террасы, с которых открывался вид на море. Внутри была аутентичная обстановка, кричащая о роскоши. Старинная мебель, позолота и бархат.

Мне доводилось бывать в разных местах, но это выбивалось. Здесь роскошь не была декорацией — она давила, обязывала держать спину ровнее и не делать лишних движений. Вокруг ходили мужчины и женщины, целенаправленно купившие билет на выступление известного исполнителя. А я снова чувствовала себя самозванкой… Впрочем, я ею и была.

Поднявшись на балкон, я подошла к перилам и остановилась. Внизу мерцали огни, море тянулось тёмной полосой до самого горизонта. Именно здесь Кассар показал мне свою красоту, которую я, наконец, смогла оценить.

Днём город казался чужим, слишком внимательным, но вечером открывалась другая его сторона. Кассар переставал давить и позволял просто быть внутри него, не требуя объяснений.

Я позволила себе неуместную мысль, что могла бы здесь остаться. Могла бы найти дом на побережье и поселиться там…

— Красиво, правда?

Не знаю, как давно Пьер стоял у меня за спиной, но стоило ему задать вопрос, как я вздрогнула. Он подошёл ближе, положив руки на каменные перила.

— Ты разве не должен готовиться к выступлению?

— Я и готовлюсь. Кассар — один из моих любимых городов. Горы держат спину, море — голову. Удачное сочетание, если не хочешь сойти с ума.

Слова оказались слишком точными и прозвучали в нужный момент.

— Ты часто сюда возвращаешься?

— Настолько часто, насколько позволяют гастроли, — Пьер слегка наклонил голову, будто прислушиваясь. — Люди здесь умеют слушать.

Он развернулся и встал спиной к морю. Взгляд медленно прошёлся по моему платью и бровь поползла вверх.

— Эреб говорил, что ты занималась логистикой в корпорации брата.

К нам подошёл официант, предлагающий шампанское, и это оказалось как нельзя кстати.

— Прости, я не подумал, что тебе тяжело возвращаться к прошлому, — Стикс отпил из своего бокала и вернул уже другой взгляд. — Мне показалось, что у тебя не возникнет проблем, чтобы работать на меня…

— Я ещё не дала согласия, — напомнила я, слегка улыбнувшись. — Для начала хотелось бы узнать, зачем тебе это?

Какое-то время Пьер молчал, лениво потягивая шампанское, а после поставил бокал на перила.

— Скажу честно… Дело в Эребе. Я желаю брату счастья и хочу верить, что рано или поздно тебе надоест скрываться.

— Тебе не кажется, что это глупо? В самом деле, я знала твоего брата всего-ничего и эта история про влюблённость с первого взгляда… Ты ведь знаешь, что все эти сказки не для таких, как мы.

— Не веришь в любовь?

От вопроса в груди отозвалась тупая боль. Я была влюблена только однажды и это очень дорого мне обошлось.

— Верю в иллюзии, которые удобно так называть, — ответила я после короткой паузы. — В проекции, в желании вытащить из человека то, чего в нём может и не быть. Это безопаснее, чем разбираться с реальностью…Сам-то ты веришь?

— Увы, верю…

Море, окружающее нас, выглядело спокойным. Ровная поверхность, мягкий свет и ощущение устойчивости, которое хотелось принять за правду. Но достаточно ветру сменить направление — и вода начнёт двигаться иначе, поднимая волны, которые были скрыты глубиной.

Так происходило и со мной. Я казалась собранной, почти уверенной в себе, но память жила по своим законам. Она, как течение под гладкой поверхностью, в какой-то момент подталкивала изнутри всю боль.

Воспоминания не топили, они тянули. Ненавязчиво, настойчиво, заставляя снова и снова чувствовать то, от чего я пыталась отплыть подальше. И сколько бы ни хотелось верить в этот штиль, я знала: он временный. Просто короткая передышка, прежде чем море напомнит о своей глубине…

— В реальности Эреба меня больше нет. И я бы очень хотела, чтобы так и оставалось. Не разубеждай его. Это опасно.

Пьер покачал головой, будто моя просьба звучала невесомо.

— Я не собираюсь ничего ему говорить. Это не моя история и не моё право.

Он сделал паузу, давая словам улечься, и добавил уже иначе:

— Но если вдруг ты сама когда-нибудь захочешь…

Смешок получился нервным, без доли радости, лишь с горьким привкусом отчаяния.

— Ты вообще представляешь, как это должно выглядеть? — спросила я, заглянув в его глаза необычного оттенка. — Я умерла, а потом вдруг — здравствуйте, это снова я?

— Как я уже сказал, это не моя история. И не мне разбираться в ней. Просто если однажды ты захочешь быть счастливой, возможно, Эреб будет способен разделить это чувство с тобой.

Он взглянул в сторону сцены, где уже собирался оркестр.

— Хорошего вечера, Аврора. Увидимся после выступления, — Пьер галантно поцеловал мою руку и направился к сцене.

Я не стала занимать место в зале, оставаясь у перил. Отсюда сцену было видно сбоку, зато голос доходил чисто, без искажений, будто между ним и морем не существовало преград.

Пьер вышел под овации, поклонился публике и кивнул музыкантам. Оркестр взял первые ноты, и воздух изменился. Голос поднялся мягко, уверенно, разливаясь по залу и дальше — к воде, к камням, к тёмной линии горизонта.

В конце выступления, заиграла другая музыка. Что-то очевидно выбивающееся из программы. Пьер исполнил эстрадную песню о русалке и моряке. О том, как она вытащила его из шторма, как держала на поверхности, пока хватало сил. Но мужчина думал, что шторм случился по её вине, ведь девушка была не человеком. Он поверил, что русалка потопила корабль и всю команду. Моряк вернулся в родные края, собрал новую команду и отправился бороться с чудовищем. Её поймали в сети.

Русалка умирала на берегу, выброшенная туда, где не могла дышать. Последним, что она видела, были глаза того, ради кого всё это началось.

На побережье эта ария звучала особенно больно. Море принимало голос и возвращало его эхом, словно само соглашалось с каждым словом.

«На берег выбросил рассвет её без сил.

Моряк смотрел в глаза той, кто полюбил.

В них не осталось ни упрёка, ни мольбы,

Лишь тишина, где умирали все мечты...»

Я отвернулась, вцепившись пальцами в холодный камень перил, и позволила себе заплакать. Тихо, без всхлипов и почти стыдно.

Слёзы высохли так же незаметно, как появились. Осталась только тяжесть в груди и редкая, непривычная ясность. Мне больше не хотелось быть, как та русалка из песни. И я не хотела умирать за любовь, которая однажды оказалась сетью.