Управляющая компания

Она решила не оставаться дома. Мысль о том, чтобы провести весь день в этих стенах, в тишине, которая с каждой минутой становилась всё более гнетущей, вызывала у неё тошноту. Анна Сергеевна быстро оделась, взяла сумку и вышла из квартиры. На лестничной клетке она на секунду задержалась у двери Грибкова. Дверь была обита коричневым дерматином, кое-где потрескавшимся от времени. Из-под неё не пробивалось ни полоски света. Анна Сергеевна постояла, прислушиваясь, и ей показалось, что за дверью кто-то дышит — медленно, с трудом, будто человек задыхался во сне. Она подняла руку, чтобы постучать, но в последний момент передумала и быстро пошла вниз по лестнице.

На улице было свежо и сыро. Туман почти рассеялся, но воздух оставался влажным, тяжёлым, с запахом мокрого асфальта и прелых листьев. Анна Сергеевна дошла до автобусной остановки, но садиться в автобус не стала. Ей вдруг захотелось пройтись пешком, побыть среди людей, среди обычных, живых людей, которые спешили на работу, везли детей в садик, покупали в киосках газеты. Она шла по улице и смотрела на них, и постепенно сердце её стало биться ровнее. Мир вокруг был нормальным. Вот женщина в красном пуховике ведёт за руку девочку с рюкзачком. Вот мужчина в наушниках выгуливает собаку. Вот дворник метёт тротуар, и листья летят из-под его метлы, как стая воробьёв. Всё это было настоящим, осязаемым, привычным. И Анна Сергеевна почти поверила, что вчерашний вечер ей просто померещился.

Она зашла в кафе на углу, взяла чашку кофе и села у окна. Кофе был горячим и горьким, и от него шёл пар. Анна Сергеевна обхватила чашку ладонями и почувствовала, как тепло постепенно возвращается в пальцы. Она смотрела в окно на прохожих и думала о том, что делать дальше. Может, поговорить с кем-то? Может, обратиться в полицию? Но что она скажет? Что новый управляющий не моргает и требует платить за отопление натурой? Над ней посмеются. Может, позвонить в старую управляющую компанию? Анна Сергеевна достала телефон и нашла номер «Жилсервиса». Набрала. Гудки шли долго, потом женский голос механически произнёс: «Абонент временно недоступен». Она попробовала ещё раз — то же самое. Тогда она набрала номер, который был указан в квитанции за прошлый месяц. Никто не ответил. Анна Сергеевна отложила телефон.

В кафе вошла молодая мама с ребёнком — та самая женщина из двадцать пятой квартиры, которая была вчера на собрании. Анна Сергеевна узнала её сразу: бледное лицо, тёмные круги под глазами, мальчик лет шести, который держался за её руку и смотрел в пол. Женщина заметила Анну Сергеевну и на секунду замерла, будто раздумывая, подойти или нет. Потом всё-таки подошла.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Вы ведь тоже из нашего дома? Из двадцать третьей?

— Из двадцать третьей, — кивнула Анна Сергеевна. — Анна.

— Оля. — Женщина присела на соседний стул. Мальчик встал рядом, прижавшись к её боку. — А это Миша. Мы в двадцать пятой живём. Вчера на собрании… — она запнулась, — я вас видела.

— Видела, — согласилась Анна Сергеевна. — Вы стояли у двери.

Оля кивнула. Она выглядела очень усталой, будто не спала всю ночь.

— Я не могу туда вернуться, — сказала она вдруг. — Понимаете? Я вчера после собрания пришла домой, и мне показалось… — она оглянулась, будто боялась, что их кто-то слушает. — Мне показалось, что в квартире кто-то есть. Я проверила все комнаты — никого. Но было чувство, что кто-то стоит за шкафом. Или под кроватью. Я даже заглянула под кровать, как дура. Миша спал со мной, я его не отпускала. А утром… — она понизила голос до шёпота. — Утром я обнаружила, что все окна в квартире закрыты наглухо. Я их никогда не закрываю на зиму, у нас душно. А тут — все шпингалеты задвинуты. И я не помню, чтобы я их закрывала.

Анна Сергеевна почувствовала, как холод снова подступает к ней.

— Я тоже заметила, что в доме стало холодно, — сказала она. — И лампочка в кухне мигала.

— И у нас мигала, — сказала Оля. — Я думала, электричество. А потом посмотрела на счётчик — он крутится как сумасшедший. Хотя мы ничего не включали. Я даже пробки выкрутила, а он всё равно крутится. — Она замолчала, потом добавила совсем тихо: — Я боюсь возвращаться. Но нам некуда идти.

Миша поднял голову и посмотрел на Анну Сергеевну. У него были серьёзные, недетские глаза.

— Там дядя ходит, — сказал он. — Ночью. Я слышал.

— Какой дядя? — спросила Анна Сергеевна.

— С папкой, — ответил мальчик. — Он в стене живёт.

Оля побледнела и прижала сына к себе.

— Миша, не выдумывай, — сказала она, но голос у неё дрогнул.

— Я не выдумываю, — упрямо сказал мальчик. — Он в стене. Он ходит там, где пустая квартира. Где тётя Люда жила. Он там ходит и бумажки свои раскладывает.

Анна Сергеевна похолодела. Тётя Люда — Людмила Петровна из четырнадцатой квартиры — умерла прошлой весной. Её квартира с тех пор стояла пустой, запертой, с заклеенными окнами. Дверь в неё была опечатана, но печать давно сорвалась, и в подъезде поговаривали, что в квартире начали собираться какие-то люди — то ли бомжи, то ли подростки. Анна Сергеевна сама несколько раз видела, что дверь в четырнадцатую приоткрыта, но не решалась заглянуть внутрь.

— Миша, откуда ты знаешь, что там кто-то ходит? — спросила она как можно мягче.

— Я слышал, — сказал мальчик. — Я к стене прикладывался. Там шаги. И ещё он бормочет. Как будто читает что-то. И бумажки шуршат.

Оля смотрела на Анну Сергеевну с ужасом.

— Он у меня фантазёр, — сказала она быстро. — Он вечно придумывает. То чудовище под кроватью, то привидение в шкафу. Я не знаю, откуда это у него.

— Я не придумываю, — тихо сказал Миша и снова опустил глаза.

Анна Сергеевна допила кофе. Он уже остыл, но она не заметила.

— Оля, — сказала она. — А вы не хотите… переночевать сегодня у меня? У меня две комнаты, места хватит. И свет пока есть.

Оля посмотрела на неё с благодарностью, но покачала головой.

— Не могу. У меня собака. И потом, если я не вернусь, он поймёт. Он же проверяет.

— Кто — он?

— Управляющий, — сказала Оля. — Он сказал, что будет проверять. Я не хочу, чтобы он подумал, что я сбежала. Я заплачу. Я уже поняла, что заплачу. Только не знаю чем.

Она встала, взяла Мишу за руку и пошла к выходу. У двери она обернулась.

— Анна, — сказала она. — Вы в четырнадцатую не заходите. Ладно? И вообще… не ходите по лестнице после заката. Я вчера шла с собрания, и мне показалось, что на площадке между третьим и четвёртым этажами кто-то стоит. В темноте. Я не разглядела кто, но он не дышал. Понимаете? Он стоял и не дышал.

Она вышла, и дверь кафе закрылась за ней с тихим звоном колокольчика. Анна Сергеевна осталась сидеть у окна. Кофе в чашке давно остыл. Она смотрела на улицу, где Оля с Мишей шли в сторону дома, и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается от страха. Ей вдруг отчётливо вспомнилось, как вчера, поднимаясь по лестнице после собрания, она услышала за спиной тихий шорох. Она тогда не обернулась. Не захотела. А теперь подумала: что, если бы обернулась?

Она просидела в кафе ещё час, потом вышла и побрела по улице. Домой идти не хотелось. Мысль о том, чтобы снова войти в подъезд, подняться по лестнице, открыть дверь квартиры, где всё было пропитано этой новой, чужой тишиной, вызывала у неё почти физическое отвращение. Но идти было больше некуда. Анна Сергеевна обошла квартал, зашла в магазин, купила хлеба и молока, потом постояла у аптеки, раздумывая, не купить ли что-нибудь успокоительное. В итоге купила валерьянки в таблетках и пузырёк пустырника.

К дому она подошла уже к вечеру. Солнце садилось за крыши, и небо было затянуто тяжёлыми серыми облаками, из которых вот-вот должен был пойти дождь. Анна Сергеевна остановилась у подъезда и посмотрела на окна своей квартиры. На третьем этаже, где она жила, было темно. И в окне соседней квартиры — той самой, где жил Грибков — тоже было темно. Но в окне четырнадцатой, на втором этаже, горел свет.

Анна Сергеевна замерла. Свет в четырнадцатой был тусклым, желтоватым, каким-то неживым — как от свечи. И в этом свете, за стеклом, она увидела силуэт. Кто-то стоял у окна и смотрел вниз, на двор. Силуэт был высоким и очень тонким — таким тонким, что казался почти бесплотным. Анна Сергеевна пригляделась и вдруг поняла, что у силуэта нет лица. Просто гладкий овал, без глаз, без рта, без носа. И этот овал был повёрнут прямо к ней.

Она отвернулась и быстро пошла к подъезду. Руки дрожали, ключ не сразу попал в замочную скважину. Наконец дверь открылась, и Анна Сергеевна шагнула в тёмный подъезд. Лампочка на первом этаже не горела. Женщина нащупала перила и начала подниматься. На втором этаже было темно. На площадке стоял запах — сладковатый, тошнотворный, тот самый запах гнилых фруктов, который она почувствовала вчера. Анна Сергеевна ускорила шаг. На третьем этаже, у своей двери, она остановилась, чтобы отдышаться, и вдруг услышала, как внизу, на втором этаже, открылась и закрылась дверь. Тихо, почти беззвучно. Потом кто-то начал подниматься по лестнице. Шаги были медленными, тяжёлыми, будто человек переставлял ноги с трудом. Анна Сергеевна замерла, прижавшись к своей двери. Шаги поднимались всё выше. Вот они достигли площадки между вторым и третьим этажами. Вот остановились. Анна Сергеевна слышала, как кто-то стоит в темноте, всего в нескольких ступенях от неё, и не дышит. Она вставила ключ в замок и повернула его. Два оборота. Дверь открылась. Анна Сергеевна шагнула внутрь и захлопнула её за собой, не оборачиваясь.

В квартире было холодно. Она включила свет в прихожей — лампочка загорелась, но как-то тускло, будто через силу. Анна Сергеевна прошла на кухню и поставила чайник. Потом села за стол и развернула листок с правилами, который так и лежал там с утра. Бумага была холодной. Анна Сергеевна посмотрела на последнюю строчку — «Не становитесь тенью» — и вдруг поняла, что за окном, в четырнадцатой квартире, свет погас. Просто погас, без всякого перехода, будто кто-то задул свечу. А через секунду в её собственной прихожей мигнула и погасла лампочка. Анна Сергеевна осталась сидеть в темноте, и в этой темноте она отчётливо услышала, как в стене, за её спиной, кто-то тихо, очень тихо зашуршал бумагами.

Глава 2. Нежилой фонд

Анна Сергеевна просидела в темноте, наверное, целую минуту, прежде чем решилась пошевелиться. Шорох в стене не прекращался. Он был тихим, вкрадчивым, будто кто-то перелистывал страницы книги, не спеша, с расстановкой. Анна Сергеевна медленно, очень медленно отодвинула табурет и встала. Ноги у неё одеревенели, и первый шаг получился неуклюжим, будто она шла по льду. Она нащупала рукой стену и повела ладонью по обоям. Обои были холодными, почти ледяными, и в том месте, где шорох раздавался отчётливее всего, пальцы наткнулись на что-то странное. Обои там будто вздулись, отошли от стены, и под ними прощупывалась какая-то выпуклость, похожая на сложенную в несколько раз бумагу.

Анна Сергеевна отдёрнула руку. Шорох стих. На секунду в квартире стало так тихо, что она услышала, как у неё стучит кровь в висках. А потом в прихожей снова загорелась лампочка — сама собой, без щелчка выключателя. Свет был тусклым, желтоватым, но он разогнал темноту, и Анна Сергеевна почувствовала, что может дышать. Она прошла в прихожую, посмотрела на выключатель. Он был в положении «выключено». Женщина перевела взгляд на лампочку. Та горела ровно, не мигая. Анна Сергеевна протянула руку и щёлкнула выключателем. Свет погас. Она подождала секунду и щёлкнула снова. Лампочка загорелась. Всё было нормально. Всё работало как надо. Но у неё осталось ощущение, что она только что соврала сама себе.

Она вернулась на кухню, включила там свет и села за стол. Чайник уже вскипел, но она не стала заваривать чай. Вместо этого достала из аптечки валерьянку, выдавила две таблетки прямо в ладонь и проглотила их, запив водой из-под крана. Вода была холодной и отдавала ржавчиной. Анна Сергеевна посмотрела на листок с правилами, лежавший на столе, и вдруг ей захотелось убрать его куда-нибудь подальше, спрятать, забыть. Она взяла листок, сложила его вчетверо и сунула в кухонный ящик, подальше, между старыми квитанциями и пакетиками с чаем. Потом закрыла ящик и прижала к нему ладонь, будто ставила печать. Шорох в стене больше не повторялся.

Спать она легла поздно, уже за полночь, и перед сном проверила все замки, все окна и даже заглянула в шкаф в прихожей — просто на всякий случай. В шкафу висели пальто и старая шуба, пахло нафталином и пылью. Ничего подозрительного. Анна Сергеевна закрыла дверцу и пошла в спальню. Она легла, натянула одеяло до самого подбородка и оставила включённым ночник — маленький, в виде гриба, который ей когда-то подарила племянница. Ночник горел ровным тёплым светом, и Анна Сергеевна смотрела на него, пока не уснула.

Утром её разбудил звук, которого она не слышала уже много лет: звонок в дверь. Настоящий, механический, от кнопки на улице. Анна Сергеевна вскочила, накинула халат и подошла к двери. В глазок она увидела Петра Ильича из двадцать второй. Он стоял на площадке в своей неизменной кожаной куртке, с телефоном в руке, и выглядел встревоженным. Анна Сергеевна открыла.

— Доброе утро, — сказал Пётр Ильич, но по его лицу было видно, что утро вовсе не доброе. — Извините, что так рано. Вы Грибкова сегодня видели?

Анна Сергеевна покачала головой.

— Нет. А что?

— И я не видел. И Валентина из шестой не видела. И Ольга из двадцать пятой. — Он переступил с ноги на ногу. — Я вчера вечером мимо его двери проходил, смотрю — а на двери бумажка. Вот такая же, как у нас, только поменьше. Я подошёл, прочитал. Написано: «Квартира переведена в нежилой фонд. Проживание запрещено. Управляющая компания „Заречье“». И печать внизу. Круглая, синяя.

Анна Сергеевна почувствовала, как у неё пересохло во рту.

— А сам Грибков? Где он?

— А кто его знает. — Пётр Ильич пожал плечами, но в его глазах не было равнодушия. Была тревога. — Я в дверь стучал. Никто не открыл. Я потом в замочную скважину заглянул — а там ключ с внутренней стороны торчит. Значит, он дома. Или был дома. Я в полицию звонил, между прочим.

— И что?

— Сказали, что примут заявление, если есть основания полагать, что человек пропал без вести. А оснований у меня нет. Я же не родственник. И потом, они говорят: может, он уехал куда-нибудь. К дочери. У него дочь в другом городе, кажется. Я не знаю. — Пётр Ильич помолчал. — Только знаете, что странно? Я сегодня утром в подъезде был, когда этот ваш управляющий мимо шёл. С папкой. Я его спросил: где Грибков? А он остановился, посмотрел на меня — и не моргнул, представляете? — и говорит: «Грибков больше не проживает в этом доме. Его квартира переведена в нежилой фонд». И дальше пошёл. Как будто так и надо.

Анна Сергеевна вспомнила вчерашний вечер, тёмное окно четырнадцатой квартиры, силуэт без лица. Ей стало дурно. Она прислонилась к дверному косяку.

— Пётр Ильич, — сказала она тихо. — А вы в четырнадцатую не заглядывали? Вчера вечером?

— Заглядывал, — признался он. — Свет там горел. Я поднялся, постоял под дверью. Тихо. Я постучал — никто не ответил. А потом слышу — внутри как будто бумаги шелестят. И шаги. Медленные. Я, честно говоря, не стал дожидаться, пока мне откроют. Ушёл.

Они помолчали. Анна Сергеевна думала о том, что нужно что-то делать, но не знала, что именно. Пётр Ильич, видимо, думал о том же.

— Слушайте, — сказал он наконец. — Я вчера с мужиками из соседнего дома разговаривал. У них та же история. С прошлой недели новая управляющая компания. Тоже «Заречье». Тоже правила. Тоже управляющий с папкой. И у них уже двое пропали. Один из пятой квартиры, второй из двенадцатой. И знаете, что мне сказали? — Он понизил голос. — Что эти люди не уехали. Их квартиры стоят пустые, но по ночам там свет горит. И тени в окнах ходят. Я сначала думал, бред. А теперь… — он махнул рукой, — теперь не знаю, что и думать.

Анна Сергеевна вспомнила слова Миши, мальчика из двадцать пятой: «Он в стене живёт. Где тётя Люда жила». И ей вдруг стало ясно, что это не детские фантазии. Что мальчик слышал то же, что и она, — шорох бумаг, шаги в пустой квартире, чужое присутствие за стеной.

— Пётр Ильич, — сказала она. — А вы не пробовали в старую управляющую компанию звонить?

— Пробовал. Телефон не отвечает. Я даже съездил к ним в офис — на Заводской. А там закрыто. Вывеска снята, дверь опечатана. Я у соседей спросил — говорят, они съехали ещё в начале месяца. Все. И никто не знает куда.

Анна Сергеевна опустила глаза. Значит, надежды на старую компанию нет. Она вспомнила, как вчера набирала номер «Жилсервиса» и слышала механический голос: «Абонент временно недоступен». Теперь она поняла, что это значило.

— Что же делать? — спросила она, не столько у Петра Ильича, сколько у себя самой.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я думаю, надо собраться. Всем домом. И решить. Может, написать куда-нибудь. В администрацию. В газету. Я не знаю. — Он посмотрел на неё. — Вы вчера на собрании были. Вы слышали, что он сказал про оплату натурой. Что это значит?

— Не знаю, — сказала Анна Сергеевна. — Но мне кажется, ничего хорошего.

Пётр Ильич ушёл, а Анна Сергеевна вернулась в квартиру и закрыла дверь. Она постояла в прихожей, глядя на своё отражение в зеркале. Отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами. Она выглядела старше своих лет. Женщина провела рукой по лицу, будто хотела стереть с него усталость, и пошла на кухню варить кофе.

День тянулся медленно. Анна Сергеевна пыталась заняться домашними делами, но всё валилось из рук. Она вымыла посуду, потом перемыла её снова, потому что забыла, что уже мыла. Полила цветы, но один горшок перелила так, что вода потекла на подоконник. Вытерла воду тряпкой и вдруг заметила, что герань, которая стояла на окне, начала вянуть. Листья у неё пожелтели и скрутились, хотя ещё вчера растение выглядело здоровым. Анна Сергеевна потрогала землю — она была влажной. Значит, дело не в засухе. Она отставила горшок в сторону и больше к нему не притрагивалась.

К обеду позвонила Валентина Ивановна. Голос у неё был взволнованный.

— Анна, ты дома? Спустись ко мне. Быстро. Тут такое дело.

Анна Сергеевна накинула пальто и спустилась на первый этаж. Дверь шестой квартиры была приоткрыта. Валентина Ивановна стояла в прихожей, бледная, с телефоном в руке.

— Смотри, — сказала она, протягивая телефон. На экране была открыта страница какого-то сайта. Анна Сергеевна взяла телефон и начала читать. Это была страница управляющей компании «Заречье». Сайт был простым, без всяких украшений: серый фон, чёрный текст, несколько разделов. «О компании», «Услуги», «Тарифы», «Контакты». Анна Сергеевна открыла «О компании». Там было написано: «Управляющая компания „Заречье“ осуществляет управление жилым фондом с 1998 года. В настоящее время под нашим управлением находится более двухсот домов в различных регионах. Мы обеспечиваем комфортное и безопасное проживание, а также сохранность жилого фонда». И ни слова больше. Ни адреса, ни телефона, ни имён. Анна Сергеевна открыла «Контакты». Там был только адрес электронной почты — и всё. Она открыла «Тарифы». Там была таблица с расценками на содержание и ремонт, но графа «Отопление» была пустой. Вместо цифр стоял прочерк. А внизу, мелким шрифтом, было примечание: «Оплата отопления производится в соответствии с внутренним регламентом компании. Регламент предоставляется управляющим на месте».

— Я весь интернет перерыла, — сказала Валентина Ивановна. — Нигде про них ничего нет. Ни отзывов, ни новостей, ни регистрации. Как будто их не существует.

Анна Сергеевна вернула телефон.

— А ты в налоговую смотрела? В реестр юридических лиц?

— Смотрела. Есть такая компания. Зарегистрирована в две тысячи восемнадцатом году. Директор — Аркадий Викторович Сумраков. Больше ничего. Ни адреса, ни телефона. Только имя и должность. И ещё, — Валентина Ивановна понизила голос, — я в реестре посмотрела, какие дома у них в управлении. Наш — не единственный. Там ещё три дома на нашей улице и два в соседнем районе. И везде та же история. Люди пропадают. Квартиры пустеют. А в интернете — тишина. Как будто никто не хочет об этом говорить.

Анна Сергеевна села на пуфик в прихожей. У неё вдруг закружилась голова.

— Валентина Ивановна, — сказала она. — А вы не думали, что делать?

— Думала, — ответила соседка. — И знаешь, что я решила? Я буду платить. Натурой. Я не знаю, что это значит, но я буду платить. Я не хочу исчезнуть. У меня внуки. У меня дача. Я не хочу стать тенью в собственной квартире.

— А что вы можете отдать? — спросила Анна Сергеевна. — В смысле, натурой?

Валентина Ивановна помолчала. Потом подошла к шкафу, открыла дверцу и достала оттуда маленькую деревянную шкатулку. Она была старой, потёртой, с вырезанным на крышке узором. Валентина Ивановна открыла её и показала Анне Сергеевне. Внутри лежали часы — мужские, наручные, с пожелтевшим циферблатом и потёртым кожаным ремешком.

— Это часы моего мужа, — сказала она тихо. — Он умер двенадцать лет назад. Я их не ношу, но они мне дороги. Это единственное, что от него осталось, кроме фотографий. Я думаю, может, они возьмут это.

— Валентина Ивановна, — сказала Анна Сергеевна, — вы понимаете, что вы говорите? Вы собираетесь отдать часы своего мужа какому-то управляющему, который не моргает и требует платить натурой?

— А что мне ещё делать? — резко ответила соседка. — Ты думаешь, я не боюсь? Боюсь. Но я боюсь и другого. Я видела вчера в окне четырнадцатой квартиры тень. И знаешь, что я подумала? Я подумала: а ведь там жила Людмила. И она тоже не хотела платить. Она говорила, что это бред, что она никому ничего не должна. И где она теперь?

Анна Сергеевна ничего не ответила. Она вспомнила Людмилу Петровну — полную, громкую женщину, которая всегда здоровалась с ней на лестнице и жаловалась на жизнь. Она умерла прошлой весной от сердечного приступа. Или не умерла? Анна Сергеевна вдруг поняла, что не была на похоронах. Что она вообще не знает, где похоронена Людмила. Что она просто услышала от кого-то, что та умерла, и приняла это как факт.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Мне надо подумать.

Она поднялась к себе, но дома не сиделось. Анна Сергеевна вышла на улицу и побрела без цели. Ноги сами привели её к соседнему дому — тому самому, где, по словам Петра Ильича, тоже были пропавшие. Это был такой же старый пятиэтажный дом, с облупившейся краской и тёмными окнами. Анна Сергеевна остановилась у подъезда, не решаясь войти. И тут из подъезда вышла женщина — лет сорока, в спортивной куртке, с собакой на поводке. Анна Сергеевна окликнула её.

— Извините, — сказала она. — Вы в этом доме живёте?

Женщина остановилась и посмотрела на неё с настороженностью.

— Живу. А что?

— У вас тоже новая управляющая компания? «Заречье»?

Женщина изменилась в лице. Она оглянулась по сторонам, будто проверяла, не слышит ли кто-то, и понизила голос.

— Вы из какого дома?

— Из двадцатого. Напротив.

— А, — сказала женщина. — Значит, и до вас добрались. — Она подошла ближе. — Я вам ничего не говорила, понятно? Я просто гуляю с собакой. Но если вы хотите знать, то да. У нас та же история. С прошлой недели. Управляющий — худой, с папкой. Правила — те же. И у нас уже двое пропали. Один мужчина из пятой квартиры, второй — женщина из двенадцатой. Обе квартиры теперь с бумажками на дверях. «Нежилой фонд». А по ночам там свет горит. И тени ходят. Я сама видела.

— А что говорят остальные жильцы? — спросила Анна Сергеевна.

— А что они могут сказать? — женщина горько усмехнулась. — Все боятся. Кто-то платит. Кто-то tries — она запнулась, подбирая слово, — пытается уехать. Но уехать не получается. У одной семьи машина сломалась в тот же день, когда они собрались уезжать. У другой — сын заболел. У третьей — деньги пропали. Как будто дом не отпускает.

Собака натянула поводок и заскулила. Женщина дёрнула её и заторопилась.

— Мне пора, — сказала она. — Вы это… держитесь. И платите. Я не знаю чем, но платите. Пока можете.

Она ушла, и Анна Сергеевна осталась стоять у подъезда. Ветер подул сильнее, срывая с деревьев последние листья. Анна Сергеевна подняла воротник пальто и посмотрела на окна соседнего дома. На втором этаже, в одном из окон, горел тусклый желтоватый свет. И в этом свете она снова увидела силуэт — тонкий, высокий, без лица. Он стоял у окна и смотрел на неё. Анна Сергеевна не стала ждать. Она развернулась и быстро пошла домой.

Вечером, когда стемнело, она сидела на кухне и пила чай. В квартире было тихо. Слишком тихо. Анна Сергеевна включила радио — старенький приёмник, который стоял на холодильнике. Радио зашипело, потом сквозь помехи пробился голос диктора: «…в городе продолжаются работы по благоустройству. В ближайшие дни ожидается понижение температуры. Ночью возможны заморозки. Жителям рекомендуется…» — голос оборвался, и радио снова зашипело. Анна Сергеевна покрутила ручку настройки, но поймать волну не смогла. Она выключила радио и осталась в тишине.