Гастроном

Он говорил спокойно, но в голосе звенел металл приказа. Люди, получив разрешение на бегство, исчезли из «Утробы» быстрее, чем утренний туман. Остался только старик. Он подошёл почти вплотную к Рокотову и ткнул набалдашником трости ему в грудь. Череп на трости скалился золотыми зубами.

— Я двадцать лет хожу по кабакам, — прошамкал старик. — Я видел, как горят люди в борделях. Я видел, как режут глотки в игорных домах. Но такого… такого театра я ещё не видел, сынок. Чем ты кормишь людей?

— Правдой, — ответил Рокотов. — Всего лишь правдой, отец. А теперь прости, у меня гость без сознания.

Старик крякнул, покачал головой и заковылял к выходу, бормоча под нос что-то про «сатанинские игрища» и «последние времена».

Как только дверь за ним захлопнулась, Рокотов рухнул на стул, где только что сидел Стромилов. Ноги его не держали. Руки тряслись. Зоя с помощью посудомойщика — немого здоровяка по имени Семён — волокла бесчувственное тело следователя вглубь коридора.

Игорь остался один в пустом зале. Перед ним на столе стояла тарелка с остатками блюда. Мясо остыло. Спираль из пюре расползлась, потеряв форму. Лепесток щавеля поник, словно увядший цветок на могиле.

Рокотов смотрел на тарелку и слышал эхо шёпота в своей голове: «Ты всегда знал, чьё мясо ты готовишь».

Он поднёс дрожащую руку к лицу. Шрам на ладони — старая спираль от ожога — горел огнём. Кожа вокруг него покраснела и припухла. Казалось, будто кто-то только что приложил к этому месту раскалённую печать.

Он всегда знал. Знал, но отгонял эти мысли, как назойливых мух. Продукты сами находили его. Сначала это была дичь с болот. Потом — странные корнеплоды с пустырей, похожие на скрюченные пальцы. Потом — это мясо. Первый раз оно пришло три месяца назад. Маленький аккуратный свёрток из вощёной бумаги. Внутри лежало то, что Рокотов сначала принял за телячью вырезку. Но когда он начал резать, нож наткнулся на татуировку. Маленький синий якорь на бледной, почти бескровной коже.

Игорь тогда выбросил кусок в мусорное ведро. Он мыл руки с хлоркой полчаса. А наутро свёрток лежал на пороге снова. И к нему прибавился второй. Якоря на коже не было. Был шрам от аппендицита.

Он выбросил и их. Уехал на три дня за город. Вернулся — кухня была завалена свёртками. Десятки кусков, аккуратно упакованных, разложенных по размерам. Как в мясной лавке. И от каждого пахло человеком.

Тогда он сдался. Он сказал себе: «Это не люди. Это донорские органы. Или части тел неопознанных бомжей. Или… да какая разница? Это просто мясо». Он замариновал первый кусок в коньяке и апельсиновой цедре. Приготовил стейк с кровью. Съел его сам.

В ту ночь ему приснился мужчина. Коренастый, с наколками на пальцах — синими точками и перстнями. Мужчина сидел на краю кровати Игоря и плакал. Он рассказывал, как его убивали. В деталях. Как били обрезком трубы по почкам. Как выбивали зубы пассатижами. Как он захлёбывался собственной кровью, моля о пощаде, которой не последовало.

Проснувшись, Игорь знал имя убийцы этого мужчины. Знал адрес. Знал, где закопали тело. И знал, что убийца до сих пор на свободе, ходит по той же земле, дышит тем же воздухом.

В тот день он впервые подал «блюдо» гостю. Вкусивший его человек, мелкий уголовник, пришедший в ресторан по ошибке, впал в каталепсию, а очнувшись, поехал в полицию и написал явку с повинной по эпизоду пятнадцатилетней давности.

Так «Утроба» начала свою работу.

Но сегодняшнее блюдо было другим. Саргин. Олег Саргин. Маньяк, труп которого якобы сожгли в крематории. Почему его плоть оказалась на столе у Рокотова? Почему Стромилов, ловивший Саргина, увидел в галлюцинации не подвиг следователя, а ужас жертвы?

Игорь встал. Подошёл к тарелке. Двумя пальцами взял остывший кусочек мяса и поднёс к свету.

Волокна были тёмными, почти чёрными. Но если присмотреться, в глубине их пульсировала едва заметная алая жилка. Мясо всё ещё было живо.

Рокотов разжал пальцы, и кусок упал обратно на тарелку с мерзким чавкающим звуком.

Он понял. Ужас ледяной змеёй пополз по его позвоночнику, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Саргин не был жертвой. Саргин был убийцей. Но Стромилов, съев его плоть, увидел себя на месте жертвы. Значит, душа, или память, или что-то ещё, что осталось в этих клетках, не принадлежало Саргину. Она принадлежала девушке, которую Саргин убил и съел. Или тому, чью боль Саргин впитал в себя.

Игорь готовил не мясо маньяка.

Он готовил боль всех, кого этот маньяк замучил.

А теперь Стромилов лежит без сознания в его кабинете. И шёпот сказал: «Ты — один из них».

Игорь Рокотов вытер руки о передник, оставив на грубой мешковине кровавый след. Он отправился в кабинет. Нужно было привести следователя в чувство. Нужно было узнать, что именно тот видел в конце, перед тем как упасть. Кого он пытался ударить ножом? Саргина? Или кого-то ещё?

В кабинете, заставленном банками с заспиртованными аномалиями (двухголовый цыплёнок, младенец с рыбьим хвостом, сердце с торчащим из него гвоздём), на кожаном диване лежал Стромилов. Зоя держала у его носа ватку с нашатырём. Семён стоял в дверях, загораживая проход своей необъятной тушей, и тупо смотрел в одну точку на стене.

Стромилов застонал. Веки его дрогнули.

— Он приходит в себя, — констатировала Зоя.

— Оставь нас, — приказал Игорь.

Зоя колебалась лишь мгновение. Она посмотрела на Шефа долгим, понимающим взглядом. Она тоже слышала шёпот в темноте. Но она ничего не сказала. Вышла, уводя с собой Семёна.

Рокотов присел на край стола напротив дивана. Следователь открыл глаза. В них уже не было той водянистой цепкости. В них плескался животный, панический ужас загнанного в угол существа. Он посмотрел на Игоря, и в этом взгляде читалась мольба.

— Воды… — прохрипел он.

Игорь подал ему стакан с водой со своего стола. Стромилов пил жадно, обливаясь, вода стекала по его подбородку на галстук цвета запёкшейся крови.

Напившись, он откинулся на подушки дивана и закрыл глаза.

— Я видел их, — произнёс он глухо. — Всех семерых. И ещё одну… восьмую. Девочку, которую даже не искали, потому что она была беспризорницей. Они стояли вокруг меня. У них не было глаз. Вместо глаз были дыры, и оттуда шёл свет, как из доменной печи. И они молчали. Они просто смотрели на меня своими дырами и ждали, когда я сделаю это.

— Что «это»? — спросил Рокотов, чувствуя, как сердце сжимается в груди до размеров грецкого ореха.

— Я должен был убить Саргина, — ответил Стромилов, не открывая глаз. — Я держал нож. А Саргин стоял передо мной на коленях и плакал. Как тогда, в девяносто восьмом, когда мы его брали. Только тогда он смеялся, а в этот раз плакал. И девушки ждали, что я его зарежу. Они хотели моими руками завершить возмездие.

— Вы не зарезали, — констатировал Рокотов.

— Я не смог, — выдохнул Стромилов. Голос его сорвался на хрип. — Потому что понял: я убил бы не его. Я убил бы себя. В тот раз, в девяносто восьмом… это не он сопротивлялся. Я его застрелил. Не при попытке к бегству. Я застрелил его в подвале, когда он был прикован наручниками к батарее. Потому что он знал обо мне то, чего не знал никто. Он знал, что я… что я люблю смотреть, как они умирают. Он был моим зеркалом. И я разбил зеркало.

Игорь Рокотов сидел неподвижно. В висках стучала кровь. Вот оно. Признание. Блюдо сработало даже лучше, чем он рассчитывал. Он вскрыл нарыв, и оттуда хлынул гной.

— Вы убийца, — сказал Рокотов тихо. — Такой же, как Саргин. Только с милицейской корочкой.

— Да, — прошептал Стромилов. — И теперь я знаю, что мёртвые видят нас. И они готовят нам место за своим столом. Чем вы меня накормили, Шеф? Почему я чувствую, что у меня внутри всё ещё горит тот подвал?

Рокотов не ответил. Он смотрел на свою ладонь. Шрам-спираль перестал болеть. Вместо этого от него по руке разливалось приятное, сытое тепло. Словно он сам только что поел чего-то очень калорийного и питательного.

«Ты питаешься болью убийц, — вспомнил он шёпот. — Потому что сам — один из них».

Нет. Он не убийца. Он всего лишь повар. Он готовит то, что приходит. Он не выбирал ингредиенты.

Но ведь можно закрыть ресторан. Можно уехать. Можно выбросить мясо в реку. Можно сжечь кухню дотла.

Он не сделает этого. Потому что впервые за много лет он чувствует азарт. Настоящий, животный азарт хищника, почуявшего запах добычи. Стромилов — только первое блюдо. А сколько ещё таких «следователей», «прокуроров» и «святош» ходит по этой земле, прикрываясь благими намерениями?

Ингредиенты сами найдут его. Они всегда находят. Нужно только открыть дверь.

Игорь Рокотов встал, поправил передник и улыбнулся своему гостю самой искренней, самой жуткой улыбкой, на какую только был способен человек, заглянувший за грань вкуса.

— Отдыхайте, Викентий Павлович, — сказал он мягко. — Завтра мы обсудим… специальное меню. Для вас и ваших коллег. Думаю, у вас найдётся что им подать.

Он вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь. В коридоре пахло тленом и корицей. Из кухни доносился едва слышный стук — словно кто-то бросал куски сырого мяса на разделочную доску.

Рокотов направился на кухню. Нужно было проверить, что за посылка прибыла сегодня к утру. Завтра новый день. Новый гость. И новая, старая как мир, боль, требующая изысканного соуса и правильной температуры подачи.

Ведь если подумать, что такое ресторан высокой кухни, как не алтарь, на котором приносят в жертву неведение и самообман?

А он, Игорь Дмитриевич Рокотов, всего лишь скромный жрец этого странного, кровавого и бесконечно увлекательного культа. И его «Утроба» будет наполняться, пока есть те, кто хочет узнать правду о себе.

И те, кто готов за эту правду платить. Не деньгами. Нет. Чем-то гораздо более ценным.

Самими собой.

Глава вторая. Кровь и почва

Утро после полуночного спектакля выдалось серым и промозглым, словно сама природа решила накинуть на город саван из мокрой ваты. Игорь Дмитриевич Рокотов не спал. Он вообще редко спал в последние месяцы — сон стал роскошью, доступной лишь тем, чья совесть ещё способна погружаться в блаженное забытьё. Его же совесть, если она ещё существовала где-то в глубине души, свернулась калачиком, как раненый зверь, и тихо скулила, не мешая работать.

Он стоял у окна своего кабинета, выходящего в узкий двор-колодец, и смотрел, как капли дождя разбиваются о ржавый карниз. В правой руке он держал чашку с чёрным кофе — густым, как мазут, и горьким, как полынная настойка. Кофе он варил сам, на песке, привезённом из Египта, и добавлял в него крошечную щепотку того самого порошка, который дала ему старуха-травница. Порошок не имел вкуса, но обострял восприятие до предела, позволяя видеть тени в углах и слышать шёпот в водопроводных трубах.

Стромилова час назад забрала неприметная машина с тонированными стёклами. Следователь ушёл на своих ногах, но двигался как сомнамбула, глядя перед собой остановившимися глазами куклы. Он не сказал больше ни слова. Только на прощание сжал руку Рокотова с такой силой, что хрустнули суставы, и заглянул ему в глаза с выражением, которое Игорь не смог расшифровать. Это не была благодарность. И не угроза. Это было нечто среднее между мольбой о пощаде и обещанием вернуться.

Дверь кабинета отворилась без стука. Зоя. Она всегда входила без стука, словно имела на это какое-то древнее, негласное право.

— Уехал, — сообщила она, прикрывая за собой дверь. — Семён проводил до машины. Водитель — тип в штатском, но выправка военная. Стромилов сел на заднее сиденье и сразу закрыл глаза. Будто спал.

— Он и спит, — отозвался Рокотов, не оборачиваясь. — Только с открытыми глазами. Теперь он будет спать до тех пор, пока не переварит то, что съел. А это может занять недели. Месяцы. Всю оставшуюся жизнь.

Зоя приблизилась к столу, за которым накануне лежал следователь, и провела пальцем по кожаной обивке дивана. На подушечке остался едва заметный серый налёт — словно пепел или пыльца с крыльев мотылька.

— Он вспотел, когда лежал, — заметила она. — И пот этот… он пахнет. Не человеческим потом. Так пахнет старый погреб, где долго хранили картошку и забыли закрыть отдушину. Землёй и гнилью.

— С каждым блюдом эманации становятся сильнее, — Рокотов наконец обернулся. Лицо его осунулось за ночь, под глазами залегли фиолетовые тени, но взгляд оставался острым, как лезвие его любимого ножа. — Вчера я использовал печень. Или то, что я принял за печень. Ты сама видела, что случилось. Свечи погасли. Тьма стала физической. И шёпот… ты слышала шёпот?

Зоя кивнула. Её лицо, обычно бесстрастное, дрогнуло. В уголках губ залегла горькая складка.

— Слышала. Он говорил о вас, Шеф. Он говорил, что вы — один из них. Один из кого?

Рокотов поставил чашку на подоконник и потёр переносицу. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как запах разложения, который иногда просачивался из вентиляции, хотя в ресторане не было никаких испорченных продуктов. Игорь знал ответ, но произнести его вслух означало переступить ещё одну невидимую черту. А он и так переступил их слишком много за последние месяцы.

— Один из мёртвых, Зоя, — сказал он наконец тихо. — Один из тех, кто уже не принадлежит миру живых, но ещё не принят миром иных. Я — повар на границе. Я готовлю пищу для тех, кто хочет вспомнить, и для тех, кто хочет забыть. И плата за это… плата берётся не деньгами.

Зоя опустилась в кресло, стоявшее напротив стола. Её форменное платье сестры милосердия казалось сегодня особенно мрачным — белый передник посерел от времени, а красный крест на груди выглядел так, будто его нарисовали разбавленной кровью.

— Я работаю с вами три месяца, — произнесла она медленно. — Я видела, как люди плачут, смеются, кричат и теряют сознание за вашими столами. Я видела, как мясо светится в темноте и как соус закипает без огня. Я принимала ставки на то, выживет ли сегодняшний гость или уедет в психушку. Но вчера… вчера было иначе. Тьма была живой. И она смотрела на вас.

Игорь подошёл к столу и сел напротив Зои. Их разделяла столешница из морёного дуба, покрытая следами от ножей и кругами от горячих чашек. На этой столешнице он разделывал мясо, крошил травы, писал рецепты и рисовал странные символы, которые приходили к нему во сне.

— Ты хочешь уйти, — сказал он утвердительно.

— Я хочу понять, — возразила Зоя. — Когда я нанималась администратором в ресторан высокой кухни, я не подписывалась на должность Харона, перевозящего души через Стикс. Мне нужно знать, во что я ввязалась. Что это за мясо? Откуда оно берётся? И главное — кто его приносит?

Рокотов долго смотрел на неё, прежде чем ответить. В кабинете было тихо, только дождь барабанил по стеклу да где-то в недрах здания, в старых трубах отопления, раздавалось бульканье и вздохи — словно дом дышал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты заслужила правду. Или хотя бы ту её часть, которую я знаю сам. Но сначала… сначала я должен тебе кое-что показать.

Он встал и направился к двери, ведущей в кухню. Зоя последовала за ним. Они прошли узким коридором, мимо зала с погасшими зелёными свечами и осьминогом в формалине, который сегодня казался особенно мёртвым — три его сердца не бились уже вторые сутки, хотя раньше сокращались исправно. Рокотов заметил это краем глаза и сделал мысленную пометку: «Осьминог умирает окончательно. Это знак. Плохой знак».

Кухня встретила их привычным запахом — смесью пряностей, уксуса, свежей зелени и того особого, ни с чем не сравнимого аромата, который исходил от «ингредиентов». Сегодня этот аромат был гуще обычного. Он обволакивал, проникал в ноздри и оседал на языке сладковато-гнилостным послевкусием.

На разделочном столе, на том самом месте, где вчера лежал кусок мяса с фиолетовым отливом, сегодня покоился новый дар. И это был не просто кусок.

Зоя ахнула и попятилась, прижав ладонь ко рту.

На столе лежала человеческая рука.

Она была отсечена чуть ниже локтя, срез был чистым, почти хирургическим, без рваных краёв и осколков кости. Кожа на руке была бледной, с голубоватым оттенком, но не тронутая разложением. Ногти аккуратно подстрижены, на безымянном пальце — тонкое золотое кольцо с крошечным бриллиантом. Рука лежала ладонью вверх, и на этой ладони, в самом центре, темнел рисунок. Спираль. Такая же, как шрам на ладони Рокотова.

— Боже мой, — выдохнула Зоя. — Это же… это рука. Настоящая человеческая рука.

— Да, — спокойно ответил Рокотов, подходя ближе. — И судя по кольцу, принадлежала она женщине. Не старой. Кожа упругая, без пигментных пятен. Лет тридцать — тридцать пять.

— Её нужно вернуть! Нужно вызвать полицию! — Зоя сорвалась на крик, что было для неё совершенно нехарактерно. — Это же улика! Это часть трупа!

— Тише, — Игорь поднял руку. Голос его звучал ровно, но в нём звенела сталь. — Успокойся. Полиция здесь не поможет. Полиция — это Стромилов, а он сегодня утром уехал отсюда с дырой в душе размером с Марианскую впадину. Кроме того, ты забываешь главное правило «Утробы»: ингредиенты сами находят меня. Я не заказывал эту руку. Я не знаю, кому она принадлежала. Но я знаю, что если я не приготовлю из неё блюдо, завтра здесь будет лежать две руки. Или голова. Или нечто похуже.

Зоя опустилась на табурет, стоявший у плиты, и закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. Рокотов дал ей минуту, чтобы прийти в себя, а сам склонился над рукой, разглядывая спираль на ладони.

Рисунок был выполнен не чернилами и не краской. Он был выжжен. Словно кто-то приложил к коже раскалённый прут и держал, пока плоть не задымилась. Края ожога были аккуратными, как будто работу выполнял опытный мастер. Спираль закручивалась против часовой стрелки, уходя вглубь, и в самом центре её темнела крошечная точка, похожая на прокол иглой.

Игорь поднёс свою левую ладонь к руке на столе. Его собственный шрам — старый, побелевший от времени — идеально совпадал по размеру и форме. Только его спираль закручивалась по часовой стрелке. Они были зеркальным отражением друг друга.

— Видишь? — спросил он Зою, не оборачиваясь. — Мы с ней связаны. Эта женщина — или то, что от неё осталось — часть меня. Или я часть её. Спираль — это знак. Древний знак, который я видел только однажды в жизни, до того как он появился на моей руке.

Зоя отняла руки от лица. Глаза её покраснели, но она взяла себя в руки.

— Где вы его видели? — спросила она глухо.

— На камне, — ответил Рокотов. — На том самом камне, на котором я теперь томлю соусы. Я нашёл его пятнадцать лет назад, когда был ещё мальчишкой и жил у бабки в деревне. Мы пошли за грибами в лес, что за Старым оврагом. Место там гиблое, люди его стороной обходят. Говорят, ещё при царе там было языческое капище, а потом, в Гражданскую, красные расстреливали белых и сбрасывали тела в овраг. Я отбился от бабки, заблудился и вышел на поляну, которой раньше никогда не видел. Посреди поляны лежал камень. Огромный, плоский, как стол. И на нём была вырезана эта спираль. Я, дурак малолетний, решил, что это клад. Подошёл ближе, положил ладонь на камень, прямо в центр спирали. И камень был горячим. Как печка. Я отдёрнул руку, но было поздно — на ладони уже вздулся волдырь. Точно такой формы.

Он замолчал, глядя на свою ладонь. Воспоминания нахлынули с новой силой, яркие и болезненные, словно это случилось вчера. Он помнил запах палёной плоти — своей собственной. Помнил крик, который вырвался из горла, и то, как деревья вокруг поляны сомкнули ветви, заслоняя небо. Помнил, как камень загудел, словно огромный колокол, и из-под него поползли змеи — десятки, сотни змей, свивающихся в клубки. Он бежал тогда, не разбирая дороги, и чудом выбрался к деревне. Бабка, увидев ожог, ничего не сказала. Только перекрестилась мелко, достала какую-то мазь из горшочка и велела никогда больше не ходить к Старому оврагу.

— А камень? — спросила Зоя, заворожённая рассказом. — Как он оказался здесь?

— Через десять лет, — продолжил Рокотов, — когда я уже стал поваром и работал в Москве, мне приснился сон. Во сне я снова стоял на той поляне, и камень звал меня. Не словами — вибрацией, которая шла от земли через подошвы. Я проснулся среди ночи, сел в машину и поехал в ту деревню. Пятьсот километров. Приехал на рассвете, нашёл поляну — она ничуть не изменилась. Камень лежал на том же месте, но спираль на нём светилась, как раскалённая. Я подошёл и сказал: «Я пришёл. Что тебе нужно?». И камень… он уменьшился. Прямо на моих глазах, огромная глыба сжалась до размера булыжника, который можно унести в руках. Я взял его, положил в багажник и привёз сюда. С тех пор он греет мои соусы и… притягивает ингредиенты.

Он замолчал. Зоя смотрела на него расширенными глазами. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды из крана — кап-кап-кап, словно метроном, отсчитывающий время до следующей трапезы.

— И вы не пробовали избавиться от него? — спросила она наконец. — Выбросить в реку? Разбить кувалдой?

— Пробовал, — усмехнулся Рокотов. — Один раз, в начале, когда ещё верил, что можно всё исправить. Отвёз его за город, бросил в болото. Вернулся домой — камень лежит на пороге кухни, тёплый и довольный. Я топил его в проруби, закапывал на кладбище в чужую могилу, даже пытался распилить болгаркой. Диск рассыпался в пыль, а на камне не осталось ни царапины. Он выбрал меня, Зоя. Так же, как я выбираю мясо для своих блюд.

Он снова перевёл взгляд на женскую руку, лежащую на столе. Она всё так же покоилась ладонью вверх, и спираль на ней, казалось, пульсировала в такт каплям из крана.

— А эта женщина? — спросила Зоя. — Вы знаете, кто она? Почему у неё такая же метка?

— Нет, — покачал головой Игорь. — Но я узнаю. Мясо расскажет. Оно всегда рассказывает, если уметь слушать.

Он взял нож — тот самый, с рукоятью из морёного дуба — и поднёс лезвие к запястью отсечённой руки. Сталь коснулась кожи, и по кухне разнёсся тихий, протяжный стон. Звук шёл не от руки, а откуда-то из стен, из труб, из самой сердцевины здания.

— Что это? — прошептала Зоя, вжимаясь в табурет.

— Дом поёт, — ответил Рокотов, не отрывая взгляда от руки. — Он всегда поёт, когда я начинаю готовить. Это хороший знак. Значит, блюдо получится сильным.

Он сделал первый надрез. Кожа разошлась, обнажая подкожную клетчатку — желтоватую, с прожилками сосудов. Крови почти не было, только густая, тёмная жидкость, похожая на вишнёвый сироп, выступила по краям. Рокотов работал аккуратно, как хирург. Он отделил кожу от мышц, обнажил сухожилия и связки. Рука была в идеальном состоянии, словно её ампутировали всего несколько часов назад. Но холода в ней не чувствовалось — она была теплее, чем должна быть мёртвая плоть.

— Смотри, — сказал он Зое, указывая кончиком ножа на внутреннюю сторону предплечья. — Видишь эти волокна? Они синие. У живого человека мышцы красные или розовые. Синева — признак того, что при жизни эта женщина испытывала сильную, продолжительную боль. Не физическую — душевную. Её душа кровоточила так долго, что пропитала собой каждую клетку тела.

Зоя, преодолевая отвращение, подошла ближе. Она зажала нос платком, пропитанным лавандовым маслом, но всё равно чувствовала этот запах — сладковатый, тошнотворный, с нотками увядших лилий и сырой земли.

— Кто она? — повторила она свой вопрос.

— Сейчас узнаем, — Рокотов отложил нож и взял маленькую серебряную ложечку, которой обычно снимал пробу с соусов. Он погрузил её в срез на руке, зачерпнув немного той самой тёмной жидкости, что выступила из тканей. Поднёс ложечку к губам и, прежде чем Зоя успела его остановить, слизнул каплю.

Вкус взорвался на языке фейерверком ощущений. Сначала — горечь, резкая, как хина. Потом — соль, много соли, словно он лизнул морскую гальку. А затем пришла сладость, приторная, обволакивающая, как старый ликёр. И вместе со сладостью пришли образы.

Он увидел женщину. Молодую, красивую, с тёмными волосами, убранными в тугой пучок. На ней было строгое серое платье с белым воротничком — форма сестры милосердия или учительницы. Она сидела в маленькой комнате, заставленной книгами, и писала письмо. Перо скрипело по бумаге, оставляя аккуратные, убористые строки. «Дорогой мой, единственный… Я больше не могу так жить. Каждый день я вижу их лица, их глаза, полные надежды, которую я не в силах оправдать. Ты говоришь, что моё призвание — помогать, но я чувствую себя самозванкой. Я не умею любить. Я не умею сострадать. Всё, что я делаю — лишь имитация, игра, чтобы никто не догадался, какая пустота внутри…»