Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

— Что, Арани, успокоилась? — спросил Бараздар, отрываясь от потрёпанной карты маршрута.

— Да, — ответила она, не отрываясь от окна. Сердце всё ещё колотилось от недавнего прощания, но пейзаж немного успокаивал.

— Скоро тебе некогда будет думать и переживать. Будешь зубрить материал у Томера.

Арани кивнула, но внутри кольнуло. Мастер рун Томер Сандалгир — о нём Бараздар рассказывал у печи в Ржавой Кирке: «Он строгий, с глазами, что видят сквозь металл. Не просто учитель счёта и законов — он учит воле, говорит, что воля гнома в каждой руне, и только она делает мастера из ученика». Если выдержу его испытания, долг окупится сторицей. Если нет... Эх, Томер не прощает слабости, — она сглотнула, пытаясь отогнать тревогу.

— Не говорите, учитель, — ответила Арани, искоса глянув на гнома. — Мне ещё долг возвращать. Изначально 300 серебряных эйре — за уроки, переезд, всё. А проценты... десять в год, как вы объяснили. В детстве думала, пустяк, но теперь вижу: скорость бешеная. Начнёт тикать сразу после академии — диплом или отчисление. Если не выплачивать вовремя, взлетит до небес.

Она мысленно прикинула и продолжила говорить:

— Через пять лет будет уже 483, а с задержками... Брр.

Бараздар, почёсывая бороду, хохотнул и ответил:

— Но это выгодно нам обоим, не так ли? Ты учишься, я инвестирую в будущее.

Арани промолчала. Раньше Бараздар казался просто вредным, но добродушным. Но первое впечатление часто обманчиво, — решила она. В то же время он был её спасителем: без его уроков гномьего языка и связей, она бы так и гнила в шахтёрской деревне.

— Может, перекусим? — предложил он вдруг, хлопнув в ладоши.

— Но мы же едем всего несколько часов? — ответила Арани, отводя взгляд от окна.

— Арани, ты молодая, растущий организм. Должна хорошо питаться, — сказал гном, улыбнувшись. — Выглядишь совсем тощей.

Тощей? — фыркнула про себя Арани. Она ела много мяса, бегала по горам, работала по дому — и в теле у неё уже появилась крепкая, живая сила, не хуже, чем у деревенских мальчишек. И тело у меня совсем не тощее, — отметила она про себя, чуть не покраснев. Бараздар же тем временем нырнул в свой огромный рюкзак.

— Что дуешься? Держи, лучше пожуй, — сказал он, протягивая кусок вяленого мяса. Аппетитный аромат ударил в нос.

— Дают — бери, бьют — беги, — ответила Арани. Затем взяла и откусила кусочек. Мясо было жёстким, но вкусным — с нотками дыма и трав.

— Ха-ха! А это по-нашему.

Бараздар начал выкладывать из рюкзака продукты: хлеб, сыр, жареного фазана, сушёную рыбу, мёд. Стол ломился. Венцом стала чёрная походная кастрюля.

— Ну, Арани, для начала — бухлер, — довольно сказал гном. — Простой суп на баранине с луком и вермишелью. Для желудка полезен.

Арани опешила. Это был не перекус, а банкет. Почему рюкзак такой огромный? Я думала, что там важные бумаги или инструменты, а тут... еда. Легко не отделаюсь, — отметила она. Время тянулось медленно, а продукты со стола будто не убывали. Бараздар уплетал, как за двоих, с аппетитом старого шахтёра.

— Дедушка Бар...

— Что это ты меня так мило зовёшь?

— Я больше не могу, — с жалобным видом промолвила Арани, отодвигая тарелку.

— Ну, ты даёшь! Ешь меньше меня, старика.

— Куда ученику до вашего мастерства, — она усмехнулась и начала вытирать рот.

Поезд тем временем вползал в туннель: вагоны задрожали, руны по боку локомотива — тонкие серебристые линии, выгравированные на металле — вспыхнули мягким голубым светом. Арани замерла, вглядываясь в окно.

— Гномы — мастера рун, — сказал Бараздар, заметив её взгляд. — Это наша сталь и наша воля. Они эффективно превращают жар угля в чистую магическую энергию, питающую сложный мотор — гибрид механики и чар. Без них состав был бы просто кучей железа, а так он мчится быстрее ветра, не тратя ни куска угля впустую.

Тряска усилилась. Поезд вырвался из туннеля и влетел в крутой поворот. Вагоны качнулись, Арани ахнула и вцепилась в край стола — сердце заколотилось. А если обвал? Или рельсы сломаются? Она всегда мечтала о поезде, но реальность пугала: шум, вибрация, ощущение, что весь мир несётся в пропасть. Бараздар только рассмеялся:

— Руны не подведут!

В вагон вошёл другой гном — коренастый, с масляными руками и угольной пылью на бороде. Машинист или его помощник, — взглянув на него, подумала Арани. Он зыркнул неприветливо, но для Арани оказался почти спасителем: с его приходом «пир» наконец закончился.

— Ладно, иди отдохни, — проворчал Бараздар, кивая на койки в конце вагона.

— Спасибо... г-господин, за угощение, — выдавила она.

Господин — непривычное обращение, но в королевстве гномов Беланкор оно требовалось. Люди вроде неё не были гражданами и не имели полных прав — лишь наёмная рабочая сила, которую могли выгнать в любой миг. Бараздар в Ржавой Кирке был их господином, отвечал за судьбы. Ей казалось это несправедливым, но отец строго наказал: «Веди себя почтительно, слушайся».

Арани, переваливаясь с боку на бок — живот был набит под завязку, — доковыляла до койки. Матрас был жёстким, набитым сеном, но выбирать не приходилось. Гномы зашептались, посмеиваясь.

За окном уже темнело. Леса сменились скалами, а небо усыпали звёзды. Она пыталась вслушиваться в их разговор — гномий язык она зубрила годами, Бараздар хвалил за старания, — но шум поезда мешал. Уловить удалось обрывки: о погоде, рунах, ремонте, поставках угля. Вскоре наскучило.

Поезд снова тряхнуло — сильнее прежнего. Арани сжалась, пока толчки не улеглись, и сама себе фыркнула: Хотела ехать — вот и ехай. Постепенно шум колёс стал убаюкивать.

Лёжа на койке, Арани уставилась в потолок, а потом — в окно. Звёзды мерцали холодно, как далёкие огни. Она думала: Что они такое? Бараздар рассказывал: «Гномы верят: звёзды — души великих мастеров, вознёсшиеся на небеса; их свет — вечные руны в небе». Но могут ли они двигаться? Гаснуть, как свечи? Умирать, как люди?

Поезд мчался в ночь, мысли кружили. Арани вспомнился разговор с отцом пару дней назад — о прошлом, о матери, о побеге из Алийской империи, о том, как они, измученные, переходили заснеженные Уфальские горы и наконец достигли границ Беланкора. «Мы не просто беженцы, дочка. У нас тайна, которая может нас уничтожить...»

1.9 Дорога беженцев (Отголоски прошлого)

Поезд гудел в ночи, руны на перегородке ровно светились голубым. Арани закрыла глаза — и воспоминание ожило. Два дня назад, в их доме в Ржавой Кирке. Вечер. На потрескивающей печи закипал чайник. На улице стоял июнь, но было не жарко: через открытую дверь в дом тянуло прохладным горным воздухом.

Вся семья собралась за столом: Арани, Оскар, Густав и Уинстон. Почти месяц назад, 23 мая, ей исполнилось уже 14 лет. Через два дня она отправится с Бараздаром в столицу на экзамен в Техническую Академию гномов. Отец собрал их на важный разговор.

Уинстон положил на стол чёрный хлеб, поставил кувшин с ароматным мёдом. Вскоре чайник засвистел. По кружкам разлили кипяток. Густав заговорил, Арани слышала только отца — его ровный, тихий голос.

— Ты спрашивала, почему мы не возвращаемся. Пора рассказать всё, как было, — начал он негромко. — Тогда, после Тоэльсгарда… мы поняли: нас гонят, как зверей. За нами шли не солдаты, а те, кто собирает жертвы, хладнокровные убийцы, одни из лучших в империи.

Он перевёл взгляд к окну, за которым темнели горы. Вот что он им рассказал, слово в слово:

***

Наша поимка и убийство перестали быть тайной — стало только сложнее. Розыскные листы с нашими описаниями и наградой — как те, что на заставе — разлетелись, словно вороны. Оскар шептал по ночам: «Они найдут нас, папа». Иветта сжимала Ани крепче, а Уинстон только качал головой: «Движемся быстрее. Но незаметно».

Пару дней мы двигались на северо-восток, в сторону главной дороги к перевалам. Мы петляли просёлками, избегая деревень. Ночи были холодными; мы жались в куче под плащами, Ани спала на груди Иветты, Оскар дежурил с деревянной палкой в руке, пока не засыпал — мальчишка, а уже воин.

На закате второго дня показался тракт — и наши сердца сразу замерли. От весенней слякоти и недавних дождей дорога превратилась в жидкую грязь, которую месили тысячи ног и колёс. Не мы одни решили, что Беланкор безопаснее. Тракт к перевалу был забит. Тысячи беженцев тащились на восток — грязные, голодные, отчаянные.

У самого тракта, чуть в стороне от колеи, сидела женщина в разорванном синем платке. Перед ней на расстеленной тряпице лежали две серебряные ложки, детский шерстяной чулок и медный образок без цепочки. Рядом стоял мальчик 7 лет, босой, с опухшими от грязи ногами, и держал на руках девочку, совсем маленькую, почти кукольную. Она не плакала — только смотрела мутными глазами в пустоту.

К женщине подошёл торговец с осликом. Присел, повертел в пальцах одну ложку, попробовал зубом край и поморщился.

— За всё — полкаравая, — сказал он.

Женщина глядела на него так, будто не поняла слов.

— Это серебро, — вздохнула она, — настоящее. От матери осталось.

— Тогда и жри серебро, — пожал плечами торговец. — Хлеб дорожает каждый час.

Мальчик не вмешивался. Только крепче прижал сестру и смотрел не на торговца, а на каравай в его сумке. Так смотрят собаки, которых давно не кормили. Женщина опустила голову и кивнула. Торговец бросил ей половину чёрствого каравая, собрал ложки и ушёл. Она долго не двигалась. Потом отломила крошечный кусок, вложила девочке в рот, второй — мальчику. Себе не взяла ничего.

Иветта отвернулась. Я видел, как у неё дрогнули губы.

— Не смотри, — сказал я.

Она ответила не сразу:

— Тут слишком много горя. Я не могу не смотреть.

У кого ещё оставалось золото, выменивали его за скудную еду у торговцев, что слонялись по обочине. Большинство, скорее всего, так и останутся в лагерях перед южным перевалом — их не пропустят — они будут там умирать.

По краям валялись те, кто уже не дошёл — их оттаскивали, чтобы не мешались. Над дорогой кружили стервятники. Стаи диких псов потеряли страх — рычали, вырывали мешки из рук ослабевших. То и дело двигались конвои — телеги с припасами. Однажды мы встретили армейскую часть, быстрым темпом обгонявшую всех волочащихся. Солдаты в кольчугах сидели верхом, лица каменные, копья наготове; они не смотрели на нас, но их присутствие висело, как занесённый топор.

Но самое ужасное в этой процессии было не движение, а воздух. Антисанитария жила в каждой луже. Запах испражнений, разложения и смерти — густой, как туман, обволакивал нас. Я видел, как один пёс оторвал и утащил руку от мертвеца — и никто не остановился, только Иветта отвернулась, прижимая Ани к груди. Каждые десять шагов слышался кашель — глубокий, рвущий грудь. Это было вопросом времени, когда вспыхнет зараза.

Периодически сновали проверяющие — люди в плащах с церковными инсигниями или просто разбойники под маской закона. Они то и дело выдергивали кого-то из толпы: по приказу, если замечали «еретика», или ради наживы, хватая за мешок. Хорошо, что мы, как могли, поменяли внешность. Я побрился налысо, надел старые очки Уинстона — теперь выглядел, как городской клерк. Иветта перекрасила волосы в каштановый цвет отваром из коры, убрала их под платок. Уинстон так вообще помолодел, сбрив бороду. Лица мы вымазали копотью и грязью, одежда — сплошные лохмотья. В толпе нас было не отличить — не от прежних, а от сотен таких же, серых от пути.

Проверяющие дважды цеплялись к нам. Первый раз я кивнул на Уинстона и на наши бумажки, загодя измазанные в грязи и пахнущие овечьим жиром. Второй проверяющий оказался более приставучим. Он был в сером плаще с нашитым знаком церкви — не инквизитор, но из тех, кто слишком любит власть, когда она чужая и безнаказанная. Нос длинный, глаза водянистые, пальцы в перстнях. Он шёл вдоль телег, заглядывал под пологи, щупал мешки носком сапога.

— Младенец есть? — спросил он резко, остановившись у нашей повозки.

Иветта прижала Ани к груди так, что та пискнула. Я уже открыл рот, но Уинстон кашлянул раньше — сухо, с надсадом, как старик на холоде.

— Нет младенец уже, милсударь, — буркнул он и плюнул в грязь. — Третий год уже пошёл. Только толку-то? Второй день жар. Вся в пятнах была ночью. Не знаем, что уже делать.

Человек в плаще брезгливо отшатнулся, но всё же шагнул ближе и дёрнул край одеяла. Иветта не вздрогнула — только опустила глаза и сипло прошептала:

— Святой милостью, не трогайте. С утра и у старшего горло свистит. Боимся и за него.

Оскар, смышлёный малый, закашлялся так, будто лёгкие выворачивало наизнанку. Согнулся, схватившись за грудь. Получилось у него страшно, слишком по-настоящему. Человек выругался, прикрыл нос рукавом и сделал шаг назад.

— Чтоб вас, — процедил он. — Езжайте. Мой вам совет: бросьте её в ров, а то туда всех закатают.

Он ушёл дальше, к другой повозке. Мы молчали, пока его спина не растворилась в толпе. Только тогда Иветта отняла ладонь от головы Ани — вся мокрая от пота. Его совет звучал ужасно.

— Молодец, — шепнул я Оскару.

На пятый день, к полудню, на горизонте показалась развилка. Узкая, почти чистая дорога уходила на север к перевалу — туда нам и надо. Там не было ни людей, ни псов.