Стрела Агды

Игорь развернулся от стола к окну и нервно потёр переносицу двумя пальцами. Трубка в другой руке была плотно прижата к уху:

— Я всё понял, Гриш. Ты же меня знаешь, лучше чем кто другой.

Он откинулся на спинку и уставился в потолок.

— Надёжный… — повторил Игорь тише, проверяя вкус слова. — Но мне же с ним в одну лодку садиться. Тут ошибаться нельзя.

На другом конце провода Григорий шумно вздохнул. Шорох бумаги, короткая пауза, затем его низкий голос, в котором всегда жила уверенность. Иначе было нельзя принимать решения, от которых порой зависели жизни. Игорь слышал этот тембр с конца семидесятых, с тех пор как пришёл в отдел зелёным выпускником, ещё верящим, что мир можно разложить по аккуратным статьям. Григория тогда побаивались даже те, кто был старше. Он работал в прокуратуре уже почти десяток лет, не высокий коренастый, с потрёпанной кожаной папкой.

Игорь таскал за ним кипу протоколов, путаясь в дверях и в собственных вопросах. Гриша смотрел, как молодой следак тонет в бумагах, и просто дал опору там, где у Игоря дрожал шаг.

— Ты, Игорёк, не боишься упереться лбом в стену. Это хорошо. Но иногда стену лучше обойти. Смотри, — он подошёл, перевернул пару протоколов и отодвинул ненужные. — Вот тут у тебя истина сидит. Остальное мусор. Не бойся резать лишнее.

Это было первое наставление, и, по сути, — начало дружбы. Григорий неформально взял его под крыло. Он видел в Игоре честность, которая ещё не обзавелась цинизмом.

Дальше было больше.

Совместные выезды, ночные разборы, командировки в районы, где задержанные ночевали в коридоре, а следователи спали в шинелях на стульях, сцепив руки под головой.

Иногда они ругались с силой двух людей, которые верят в разное, но ради одного и того же. Иногда смеялись над бессилием системы, которую сами же пытались держать в руках. Гриша его подталкивал, прикрывал, и наоборот, бросал в сложные дела, чтобы Игорь научился стоять на ногах, даже когда по колено в трясине. Кто-то другой бы сломался рядом с таким жёстким наставником, но Игорь стоял. Уверенность Григория, его спокойная сила и редкие, но точные замечания становились чем-то вроде внутреннего компаса.

Игорь рос быстро — слишком быстро для тех лет. Дисциплина, упёртость, честность делали своё. Через несколько лет он стал начальником отдела, но обращение «Игорёк» из уст Гриши осталось таким же. Григорий же к тому времени поднялся ещё выше: вышел на уровень областной прокуратуры.

— Ты говоришь так, будто продаёшь мне чёртову лошадь на ярмарке. — Игорь криво усмехнулся, чуть отстраняя трубку, чтобы не дыхнуть прямо в микрофон.

— Если бы это была лошадь, ты бы уже бежал в амбар за уздечкой, — вырвался громкий смешок Григория, приглушённый помехами на линии.

Игорь перевёл взгляд от потолка к окну, где промозглый сентябрь раскис за мокрым стеклом.

— У меня Инна… Девчонка умная, норовистая, работу любит до самозабвения. Если с ней что-то случится… — он непроизвольно сжал кулак и повёл плечами, пытаясь стряхнуть с себя тяжёлый ком, усевшийся между лопаток.

Она была его слабым местом. Игорь Николаевич прекрасно это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Он слишком долго жил по правилам, слишком хорошо знал этот мир, чтобы позволить себе слабость.

Но эта неугомонная девчонка шла напролом, в ней горела та искра и настойчивость в поисках правды, которую он в себе давно заглушил. Она напоминала ему, кем он был прежде, каким мог бы остаться, если бы реальность позволяла.

Глава 3

Они замерли, боясь пошевелиться и не в силах отвести взгляд. Нечто летело, рвало небо, оставляя за собой длинный след, похожий на раскалённую трещину в воздухе. На мгновение всё вокруг притихло, даже ветер прижался к стволам.

Нэргэ вскрикнула первой. Она прижала ладонь к груди и привстала, её сердце ощущало то, для чего не было названия. Хатыр поднялся следом, теснее прижимаясь к её боку, и дрожа всем своим маленьким телом от неясного ужаса.

Он видел много странных вещей в лесу. Он слышал от Ачапы рассказы о Шингкэне — духе охоты, который иногда приходит в образе зверя и долго идёт за человеком, проверяя, достоин ли тот добычи. Слышал и о невидимых хозяевах мест, что дают знак порывом ветра или редкой птицей, если человек забывал уважить тропу.

Но это было другое. Огненный камень падал на землю не замедляя бег.

— Отец… — выдохнула Нэргэ.

Ачапа поднялся медленно. Он всегда остерегался спешки. Взгляд его оставался спокойным, но пальцы легли на амулет, который он носил всю жизнь. Он смотрел на падающий свет как на знак, который мог изменить ход реки или судьбу рода

— Не подходить, — сказал он глухо. — Это огонь не от людей.

Хатыр вслушивался в грохот, который рос, приближался, наваливался на тайгу тяжёлой волной. Земля дрогнула. Птицы взметнулись в темноту. Живые ветви шевелились от жара, который ещё не достиг земли, но уже менял воздух.

— Но там же… — начал Хатыр.

Раскаленное ядро режет небо прямо над дальним склоном. Оно падает туда, где у них стоит летний шалаш для сбора коры и сушёных трав. Там висит торба со скоком, который Хатыр недавно набрал по просьбе деда. И еще кое-что особенно важное для него…

Хатыр дёрнулся вперёд, но Ачапа положил ладонь ему на плечо. Его голос был тихим, но в нём присутствовала та сила, которая сдерживала не один порыв и не одну глупость.

— Нельзя, — остановил его Ачапа. —Иногда остаётся лишь ждать.

Нэргэ сжала руку сына. Её пальцы были влажными от страха. Она уже сделала шаг в сторону света, который вспыхнул за дальними холмами, но удержалась. В глазах её отражался огненный, тонкий как спичка след.

Ачапа поднял руку, словно ставя преграду между семьёй и этим пламенным падением. Он видел много зим и знал, что есть вещи, которые не просят свидетелей.

— Мы подождём. Утро само скажет, что это было.

Они стояли на опушке, прислушиваясь к отдалённому удару, который содрал тишину с уходящей ночи. Хатыр почувствовал, как земля под ступнями вибрирует, точно зверь сердится под корнями. Он сжал руку матери, не отводя взгляда от того места, где исчез огненный след, и его охватила тревога: вещь, которую он так берёг, тоже могла исчезнуть вместе с ним.

Вчера он совершил глупость.

Утро началось как обычно. Хатыр проснулся от прохладного воздуха, который тянулся в чум сквозь приподнятую пологую створку. Он какое-то время лежал тихо, проверяя можно ли возвращаться в сон, потом подтянул колени к груди и прислушался. Внутри было пусто. Тёплая подстилка под боком ещё хранила остатки ночного тепла.

Он медленно сел, потер глаза тыльной стороной ладони и зевнул так широко, что хрустнула челюсть. В чуме пахло засушенной рыбой и кожей, которую мама вечером смягчала до темноты. Полотнища стен чуть колыхались, и от этого весь шатёр ему казался живым.

Хатыр провёл рукой по лежанке, проверяя, не забрали ли мама или дед его маленький нож с резной ручкой. Ничего нет. Значит, утро давно началось. Дед всегда поднимался первым. Мама — сразу за ним.

Хатыр вскочил на ноги и потянулся вверх. Он оглядел чум в поисках мешочка с трофеями со вчерашней охоты и улыбнулся своим мыслям.

Хороший вчера был день. Хорошая была охота. Они с дедом шли вдоль реки, вода была теплее, чем он ожидал, и листья под ногами пружинили, тихо шурша при каждом шаге. Утренний туман висел над заводью. Ачапа кивнул ему, давая понять, что сегодня ведёт Хатыр. У него внутри всё поднималось от важности момента. Он шёл чуть впереди, чувствуя на себе внимательный взгляд деда. Хатыр знал: сегодня он должен показать, что умеет слышать тайгу, читать её следы и дышать в её ритме, чтобы Шингкэне не отвернулся от него в самый важный день.

Тропа вдоль реки привела их к мелкой заводи. Там, между корягами плавала серая утка, не замечая их приближения. Ачапа тихо остановился, дал рукой знак. Хатыр замер, чувствуя, как сердце быстро стучит в груди. Он помнил, чему его учил дед. Хатыр наклонился, отщипнул от сухого хлебца маленький уголок, согрел его пару секунд в ладони и аккуратно бросил в воду — так делали, когда просили у Буга не сердиться за охоту. Потом он коротко выдохнул на ладонь, как Ачапа показывал: это дыхание должно было очистить руку, чтобы стрелу вёл Шингкэне, а не спешка. Ему нужно было напомнить, что охота — не игра и не прихоть, а часть большого круговорота.

Только после этого Хатыр поднял лук и натянул тетиву. Он помедлил чуть чуть, выбирая момент. Стрела вышла мягко, едва слышно, и утка успела поднять голову, прежде чем вода дрогнула вокруг нее. Всё кончилось так быстро, что Хатыр не сразу понял, что попал.

Ачапа подошёл первым, проверил добычу и лишь слегка качнул головой в знак одобрения. Это был его способ улыбнуться.

— Шингкэне амба, — тихо сказал он, отдавая дань духу охоты.

Хатыр поднял утку двумя руками, тяжесть была настоящей, настоящей была и его радость. Тайга признала Хатыра, и дед это видел. Он аккуратно вынул одно длинное перо и положил его в свой кожаный мешочек. Ачапа когда то говорил, что такое перо хранит память о первой охоте. Теперь и у него есть эта память.

Хатыр улыбался, стоя посреди чума. Очнувшись от приятных воспоминаний, он босыми ногами направился к дальнему углу, где под шкурами лежал его трофей. Он присел, коснулся его пальцами и ощутил прилив гордости. Это он добыл птицу на ужин. А вечером Нэргэ её жарила на маленьком костре и укладывала тонкие пласты на деревянную решётку сушиться. Хатыр тогда помогал носить хворост и всё время старался держаться ближе к деду, чтобы услышать, что тот скажет про завтрашний день. Ему очень хотелось пойти к летним шалашам, а дед обещал взять его с собой.

Хатыр встал, аккуратно подвесил мешочек за пояс, поверх лёгкого кожаного кафтана в котором спал, и надежно закрепил его, чтобы ничего не выпало во время ходьбы.

Негромкий голос Ачапы донёсся из-за полога чума. Хатыр медленно откинул ткань и выбирался наружу.

За их чумом простиралось небольшое стойбище: несколько лёгких жилищ, раскинутых по поляне ближе к реке. У каждого чума сложенные в кучки дрова, перевёрнутые короба из бересты, подвешенные на жердях связки рыбы, что тянулись к солнцу. На траве валялись ремни для нарт, запасные дуги, берестяные лоскуты, которые Нэргэ вчера сортировала.

Их семья всегда держалась небольшим кругом — так жили их предки, так жил и дед. Хатыр давно знал каждого по походке и голосу. Рядом с Ачапой и Нэргэ находились младшая сестра Нэргэ — Тувя, да её муж Олёк. Они приходили и уходили по нужде, иногда уходили на несколько дней проверять силки вверх по течению. Дальше по поляне жил двоюродный брат Ачапы с женой и сыном; их чум стоял чуть поодаль, чтобы дым не путался в ветвях и чтобы слышать каждое движение ночи.

Осенью они поднимаются ближе к лесным сухим склонам, а летом ставят временные укрытия у заболоченной низины, где растут хорошие корни и где птицы гнездятся плотнее. Добывают зверя, сушат рыбу, собирают кору для лодочек, заготавливают травы. Всё, что имеет хоть малую ценность, держат в тех шалашах, которые ставят годами по одному и тому же кругу, пока тропа не становится роднее, чем собственная память.

Ачапа шаманом не был. Он умел многое: знал следы, тропы, знал, где ночует лось, где рыба идёт к перекату, какие ветки лучше сушат шкуры; к нему часто ходили за советами.

Но шаман в их роду был другой — сухой, молчаливый старик Тугду, что жил дальше на юг, в стойбище, куда добирались не каждый сезон. Туда уносили вопросы, которые человек сам решить не мог. Ачапа лишь уважал духов и делал всё по обычаю, как учил его отец.

Хатыр глубоко вдохнул свежий утренний воздух, земля под босыми ступнями встречала его лёгкой, бодрящей прохладой. Мягкий мох чуть просел под ногами, отпуская тонкий запах сырости. Меж корней камешки ещё держали ночной холод, и от них пробегали короткие мурашки до колен. Над чумом вился ленивый дымок, а у костра тихо шуршала мать, перебирая дрова и укладывая хворост. Дед стоял поодаль, поправляя рыболовные сети и прислушиваясь к утренней тишине.

—Мэнду - чук, — сказала Нэргэ, не отрываясь от работы.

—Мэнду, — ответил Хатыр, ощущая, как прохлада земли разгоняет остатки сна.

— Ноги совсем замёрзли? — осторожно спросила мать.

— Чуть, — кивнул он, присаживаясь на корточки.

Она посмотрела на него и улыбнулась, давая понять, что это было неизбежное, нормальное, и даже полезное для мальчишки явление.

— И хорошо, — ответила Нэргэ. — Пусть разбудит. Сон с тебя стряхнёт быстрее.

Он какое-то время наблюдал, как мать перекладывает угли, поддувая их легонько ладонью, а когда поднял взгляд увидел деда, который, закончив проверку сетей, медленно подошёл к костру.

— Абага, — сказал Хатыр, слегка кивнув и коснувшись ладонью груди в знак уважения.

— Ая тыманит, Хатыр — ответил Ачапа, опуская взгляд на внука.

— Абага, — сказал Хатыр, глядя на деда. — Ты вчера обещал, что возьмёшь меня к летним шалашам?

Ачапа медленно кивнул, внимательно смотря на внука, проверяя его серьёзность.

— Так и было, — сказал он тихо. — За хорошую охоту. Ты справился, Хатыр - чук.

— Значит, могу собираться? — нетерпеливо спросил Хатыр.

— Да, — сказал дед. — Подготовься, возьмёшь только самое необходимое. Идём рано, пока тайга ещё спит.

Хатыр кивнул, и его руки сразу потянулись к мешочку. Он аккуратно проверил, всё ли на месте, потом резко развернулся и бегом нырнул в чум.

Внутри было полутемно и спокойно. Хатыр торопливо натянул лёгкую рубаху из мягкой ткани, сверху летний тонкий халат из ровдуги. Он затянул его кожаным поясом, проверил, чтобы нож в ножнах лёг правильно, не бил по бедру при ходьбе. На ноги натянул лёгкие торбаса из тонкой кожи, без меха, июнь не требовал тепла, только защиты от веток и камней. Мешочек он перевесил на шею и убрал под халат — так ему казалось надёжнее. Он старался не суетиться. Взрослые не суетятся. Взрослые знают, куда идут и всегда готовы к дороге.

Хатыр выскочил наружу, лёгкий ветер с реки трепал края его одежды, и уже второй день подряд он ощущал себя на ровне со взрослыми.

Мать Нэргэ подошла, держа в руках небольшой узелок с сухарями и сушёной рыбой.

— Хатыр‑чук, — сказала она, мягко улыбаясь, — возьми это с собой. Дорога длинная, пригодится.

Хатыр кивнул, быстро обвязал узелок шнуром, и крепче затянул для надёжности.

— Будь внимателен, — добавила мать, поглаживая его по плечу. — Совсем вырос мой мальчик.

К ним присоединились родственники: двоюродный брат Ачапы, Ирки, и его взрослый сын Нюкча, который уже умел добывать рыбу и собирать кору для лодочек.

Мужчины проверяли ремни и узлы. Ирки подтягивал сеть и поправлял тюки. Рядом стоял олень нагруженный лёгкой поклажей. На спине у него были берестяные свёртки и сети, перевязанные ремнями.

Хатыр подбежал к нему.

— Тихо, — прошептал он, касаясь тёплой шеи. Олень фыркнул, узнал его.

Этого оленя он звал Бэркэ - проворный. Так он назвал его ещё весной, когда тот без рывков прошёл по узкой тропе и не испугался воды. Имя прижилось, и Хатыр верил, что тот на него отзывался. У их семьи было всего три оленя. В летний период они не держали большие стада, как тундровые народы, каждый олень был ценен и выполнял свою функцию. «Охотнику нужны олени, как глухарю крылья.» — любил повторять Ачапа. Бэркэ брали для кратких переходов между стоянками, а летом — только на проверку и перенос снастей к летним шалашам.

Дед Ачапа сделал шаг вперёд, внимательно глядя на всех:

— Идём аккуратно. Тайга ещё спит, а солнце скоро разбудит птиц.

Хатыр был рад идти вместе со старшими, и улыбка никак не сходила с его лица, хотя он изо всех сил пытался её спрятать.

Они медленно двинулась по узкой тропе. Ветер шевелил молодые листья, а солнце только начинало пробиваться сквозь густые ветви. Хатыр шагал рядом с Бэркэ, осторожно ведя оленя, а позади слышался лёгкий стук торбаса по костям.

— Хатыр, — заговорил Нюкча, идя рядом, — ты ведь первый раз идёшь к летним шалашам?

— Да, — ответил Хатыр, стараясь говорить уверенно.

— Не бойся, — улыбнулся Нюкча, поправляя ремень, — мы по этим тропам много раз ходили.

Хатыр кивнул. Он смотрел на мальчика чуть старше себя, который уже умеет быть полезным, но всё ещё почти ребёнок, и понимал, что теперь они — как бы помощники взрослых.

— А весной, когда снег таял, мы с отцом проверяли сети, — продолжил Нюкча, — тогда приходилось переправлять лодочки через ручей, и я чуть не уронил весь узелок с рыбой.

— И что отец? — спросил Хатыр, замедляя шаг.

— Отец только посмотрел и строго сказал: «Следи за руками, Нюкча», — улыбнулся Нюкча. — Он знал, что я не упущу ничего, если буду внимателен. Но всё равно чуть сердце не выскочило.

Хатыр слушал, вслушиваясь в каждое слово. Он представлял, как Нюкча шёл по узкой тропе, скакал через камни, заботился о оленях и поклаже. Он старался запомнить всё, что говорил Нюкча. Ему было важно понять дорогу, чтобы в следующий раз идти уже увереннее.

Хатыр осторожно погладил Бэркэ по шее.

— Если я буду внимателен, — тихо сказал он, почти про себя, — то смогу быть полезным, как ты.

Нюкча улыбнулся, кивнул и слегка подтолкнул Бэркэ вперёд, продолжая путь дальше. Тайга дышала влажной зеленью, молодые листья блестели от росы, а трава была мягкой и упругой под ногами. Птицы начинали острожные утренние песни, боясь нарушить молчание леса.

— Смотри, —сказал Нюкча, — тут растёт клюква, а дальше будут кусты малины. Можно собрать их, если успеем.

Дорога к летним шалашам занимала почти весь день. Они шли с раннего утра, делая короткие остановки, чтобы оленю можно было передохнуть, попить воды из ручья. Тайга постепенно открывалась, густые заросли сосны сменялись перелесками берёз и осины, а под ногами появлялись старые тропинки, протоптанные людьми и оленями.

Хатыр не спешил. Каждый поворот, каждый корень, торчащий из земли, каждая лужица — всё требовало внимания. Он уже понимал, что путь не измеряется километрами, а вниманием и терпением. Нюкча иногда подсказывал, где лучше идти, где спрятаны корни или мокрые участки, а Бэркэ почти безошибочно выбирал тропу, словно сам знал дорогу.

Дед Ачапа и Ирки шли чуть впереди, внимательно оглядывая тропу. Их шаги были уверенные и ровные. Иногда дед ненадолго останавливался, прислушивался к ветру или к шороху, проверяя, нет ли рядом опасности. Ирки тогда тихо разговаривал с Нюкча, обучая его маленьким хитростям пути, о которых Хатыр ещё только догадывался.

Вдруг Бэркэ дернулся, рыкнул, и Хатыр успел заметить движение среди зарослей. Из густой тени вышел молодой олень, не спугнутый их присутствием, с осторожностью изучавший незнакомых прохожих. Бэркэ фыркнул, чуть напрягся, но не ушёл с тропы.

Старшие замерли, наблюдая за ним.

— Спокойно, — тихо сказал дед Ачапа. — Он просто идёт по своей тропе. Не мешаем.

Хатыр посмотрел на него с любопытством.

— Абага, — спросил он шёпотом, — почему он здесь?

Ачапа перевёл взгляд на лес и тихо произнёс:

— Молодой олень пришёл посмотреть на нас… Тайга всегда наблюдает. Дикий олень — он проводник духов, знак присутствия сэвэки.

Ачапа кивнул на Бэркэ и добавил тише:

— Стой спокойно, Хатыр, не шуми. Когда видишь дикого оленя, всегда замолкай, проявляй уважение. Дай лесу и зверю понять, что мы свои.

Хатыр встал прямо, стараясь даже не дышать громко. Он сдержанно следил за каждым его шагом, и когда олень наконец растворился в густой зелени, волнение медленно спало. Бэркэ почувствовав спокойствие хозяина опустил голову и перестал напрягаться.

— Видишь, — тихо сказал Ачапа, когда тропа стала свободной и они продолжили путь, — лес не только для нас. Он для всех, кто здесь живёт: деревья, звери, птицы… даже те духи, которых не видим. С ними нужно считаться.

Когда дорога постепенно вывела их к знакомым зарослям, тени становились длиннее, а солнце едва касалось верхушек деревьев. Вскоре перед ними показались маленькие, чуть шаткие шалаши. Здесь хранилось всё, что нужно семье для жизни и охоты летом. Каждый шалаш был маленькой мастерской и кладовой одновременно, и сейчас их задача была важна: проверить всё, что привезли с собой, разложить по местам, забрать только то, что понадобится в ближайшие дни, и подготовить шалаши к ночёвке.

— Здесь переночуем, — тихо сказал дед Ачапа, остановившись у одного из шалашей и осматривая всё вокруг, когда работа была сделана. — Уже скоро стемнеет, а мы устали. Утром двинемся домой.

Хатыр кивнул, ощущая, как плечи расслабляются. Он чувствовал усталость после долгой дороги, но внутри всё ещё бурлило возбуждение, тайга открывалась перед ним как живая книга.

Ирки подошёл, проверяя ремни и узлы на поклаже. Нюкча шагал рядом, держа в руках пару свёртков с сушёной рыбой.

— Ну что, — сказал Ирки, поправляя сумку на поясе, — пора приготовить немного еды. Все устали и голодны.

Хатыр отвязал небольшой узелок, что дала ему мать. Аккуратно разложил маленькие куски сушеной рыбы на плоской доске, стараясь, чтобы ничего не упало в траву. Он был очень голоден, но не торопился, вспоминая, как дед всегда говорил, что еду спешкой портят.

Ачапа тем временем отошёл в сторону и выбрал место для огня, там, где земля была уже утоптана прежними стоянками. Он сложил несколько сухих веток, подул на тлеющую лучину и прикрыл пламя ладонью. Костёр разгорелся быстро, негромко потрескивая, и тонкий дым пополз между стволами.

—Этого хватит, — сказал дед, подбрасывая ещё одну ветку. — Большой огонь нам ни к чему.

Ирки присел ближе, протянул руки к теплу.

— Самое то, — отозвался он. — И согреет, и ужин приготовит.

Хатыр сел рядом, чувствуя, как тепло от костра медленно разливается по ногам. Он взял небольшой кусок и с усилием откусил. Рыба была плотная, солёная, с запахом дыма и леса. Он жевал медленно, прислушиваясь к голосам взрослых и к тому, как потрескивают угли.

— Завтра выйдем рано, — негромко сказал Ачапа, глядя в огонь.

— Олень отдохнёт, и мы вместе с ним,— кивнул Ирки.

Бэркэ стоял рядом, опустив голову, иногда фыркал и переступал с ноги на ногу. Хатыр погладил его по тёплой шее, и олень спокойно выдохнул.

Стемнело быстро. Сначала тёплый вечерний свет пропал между деревьями, затем небо потемнело совсем. Из-за шалашей доносились лёгкие шорохи: ветер скользил по листьям, где-то трещала сухая ветка, вдали раздался одинокий крик птицы. Хатыр почувствовал небольшое дрожание в груди, но оно уже не было страхом, скорее восторгом.

Хатыр аккуратно устроился на своей подстилке. Он снял жилет, свернул его и подложил под голову, устраиваясь поудобнее. С шеи стянул мешочек и подсунул его под жилет для надёжности. Ноги ныли, а веки наливались свинцом. Земля под ним была мягкая, прохладная, и запах мха смешивался с дымком костра. Тихое дыхание дедa и ровное шуршание Бэркэ успокаивали и медленно погружали в сон.

Всё вокруг постепенно затихло. Только где-то далеко шуршала трава, ветер лениво перебирал листья. Хатыр прислушивался к звукам и запахам, и чувствовал, что мир стал ещё больше, чем днём.

***

— …связывай крепче, — негромко сказал Ирки. — Потом некогда будет перевязывать.

— Уже, — отозвался Нюкча. — Сейчас проверю ещё раз.

Хатыр открыл глаза.

В шалаше было светло. Утренний свет пробивался сквозь щели, ложился на жерди, на сложенные тюки, на край подстилки. Костёр давно погас, остался только холодный запах дыма. Хатыр резко сел и сердце глухо стукнуло.

Он проспал.

Хатыр быстро поднялся, накинул жилет, сунул ноги в торбаса, не завязывая как следует. Руки дрожали от спешки. Он выскочил наружу, щурясь от света.

Возле шалашей уже стояли дед, Ирки и Нюкча. Бэркэ был нагружен, ремни подтянуты, сети аккуратно уложены. Они стояли у тропы, готовые к дороге.

— Проснулся, — спокойно, без укора сказал Ачапа, глянув на Хатыра.

Хатыр кивнул, не находя слов.

— Мы уже почти готовы, тебя будить не стали, сами всё собрали в путь. — добавил Ирки. — Солнце поднимается быстро.

Хатыр перевёл взгляд на Нюкчу. Тот стоял в стороне, возился с ремнём, не поднимая головы. И от этого стало ещё обиднее. Хатыр знал, что если бы Нюкча его разбудил, он бы помог. Он бы встал сразу, не ныл и не тянул бы время. А теперь выходило, что он проспал всё, как маленький, пока взрослые делали своё дело.

— Я мог помочь, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Нюкча коротко глянул на него и пожал плечами.

— Ты спал крепко, — ответил он. — Устал.

Хатыр кивнул, соглашаясь, но обида не отпускала. Он не хотел быть тем, кого жалеют и дают поспать подольше. Он хотел быть тем, с кем считаются.

Ачапа посмотрел на него внимательно, и Хатыр вдруг почувствовал, что дед всё понял, даже то, чего он сам не сказал.

— В дороге поможешь, — тихо сказал дед. — Там работы хватит.