Обмен: Хроника одной измены. Роман в 4 частях

Они пошли не к парковке врачей, а пешком, в сторону центра. Алиса завела машину и, соблюдая дистанцию, медленно тронулась за ними. Они шли не спеша, завернули в сквер, сели на скамейку. Достали по сигарете. Марк курил? Он бросил лет семь назад, после того как прооперировал своего первого пациента с раком легких. А теперь снова? Или это просто жест, ритуал мужского общения? Она наблюдала, как он затягивается, и чувствовала, как в ее внутренний каталог утрат добавляется новый пункт: «Объект: бывший Марк, некурящий. Статус: аннулирован».

Они просидели минут десять, потом встали, пожали руки, разошлись. Марк пошел обратно, к парковке больницы. Алиса прижалась к рулю, разочарованная. Ничего. Никакой Веры. Только он, уже немного чужой, с сигаретой и непринужденной улыбкой.

Она уже собиралась уезжать, когда увидела, как от остановки трамвая к больнице быстрым, легким шагом идет женщина. Высокая, в длинном бежевом пальто, с развевающимся на ветру шарфом. Темные волосы были собраны в небрежный, но элегантный пучок. Она шла не к входу, а к углу здания, где находился боковой выход из патологоанатомического отделения – странное место для встречи. Женщина остановилась, закуталась в шарф, выглядела немного потерянной, но не нервной. Скорее, задумчивой.

Алиса замерла. Интуиция, тот самый звериный нюх, который она всегда подавляла логикой, вдруг зашевелился где-то в подкорке. Эта женщина ждала. И ждала здесь не случайно.

Через пять минут из боковой двери вышел Марк. Он уже был в своем темно-синем осеннем пальто, с сумкой через плечо. Увидел женщину, и его лицо… Алиса, даже с расстояния, увидела, как оно изменилось. Не осветилось улыбкой, нет. Оно… смягчилось. Все линии, обычно собранные в профессиональную маску, расслабились. Он не бросился к ней, не обнял. Он просто подошел, и они какое-то мгновение просто смотрели друг на друга, как бы сверяясь. Потом он сказал что-то, она кивнула, и они пошли вместе, не взявшись за руки, просто рядом, вверх по улице, туда, где начинался старый, богемный район города с его кафе и антикварными лавками.

Это была Вера. Алиса теперь знала это с той же неопровержимой уверенностью, с какой знала, что две параллельные прямые не пересекаются.

Сердце, наконец, отозвалось. Не болью, а резким, адреналиновым толчком. Цель обнаружена. Объект исследования вышел из тени. Теперь можно было приступить к полевой работе.

Она осторожно вывела машину на дорогу и поехала за ними, держась на расстоянии двух-трех машин. Они шли неспешно, разговаривая. Марк наклонился к ней, чтобы сказать что-то на ухо, и она слегка отклонила голову, не отстраняясь, а, скорее, подставляя ухо, и улыбнулась. Не широко, а уголком губ. Это был жест такой… такой интимной привычности, что у Алисы свело желудок. Так не целуются, так не обнимаются – это жест людей, которые уже проскочили фазу бурного увлечения и вошли в фазу повседневного контакта. Фазу, где уже есть свои коды, свои полунамеки, свое общее поле.

Они свернули в узкий переулок, вымощенный брусчаткой. Алиса припарковалась на главной улице, вышла и пошла пешком. Она чувствовала себя не шпионом, а именно антропологом. Ее задача – наблюдать, фиксировать, не вмешиваясь. Она надела темные очки, хотя солнце уже садилось.

Они остановились перед небольшим кафе с витражными окнами и табличкой «Бостонский пасьянс». Странное название. Марк открыл дверь, пропустил Веру вперед. Легкое касание руки к ее спине – не как галантный жест, а как направляющее, уверенное движение. Они исчезли внутри.

Алиса остановилась в тени напротив. Что делать? Ждать? Уйти? Ее научный интерес боролся с внезапным приступом слабости. Увидеть их вместе в замкнутом пространстве, за столиком, возможно, касающимися руками друг друга… это было уже не наблюдение за динамикой, это было вторжение в частную сферу. Но разве он не вторгся в ее частную сферу, принеся с собой эту женщину как причину разрыва? Она имела право.

Она перешла улицу и заглянула в окно. Интерьер был теплым, немного тесным: стены, заставленные книгами, темное дерево, мягкий свет ламп. Она быстро нашла их взглядом. Они сидели в углу, на небольшом диванчике. Не друг напротив друга, а рядом, под углом, так, чтобы видеть и друг друга, и пространство вокруг. Между ними не было дистанции. Колени почти соприкасались. На столе перед ними стояло не вино, а два больших керамических чайника и две чашки. Они пили чай.

Алиса отпрянула, прислонившись к холодной стене соседнего здания. Чай. Он с ней пил чай. Марк ненавидел чай. Говорил, что это «травяная бурда», и пил только кофе, крепкий, черный. Или виски. А здесь… два чайника. Значит, это был ее выбор. И он его принял. Более того, он, судя по пару, шедшему от его чашки, тоже пил эту «травяную бурду». И, кажется, не морщился.

Это была мелочь. Ничтожная деталь. Но именно она, а не возможные поцелуи, пронзила Алису первым лучом чего-то, похожего на понимание. Это было не о страсти. Страсть требовала шампанского, темноты, прикосновений. Это было о… совместимости. О том, чтобы сидеть рядом в теплом кафе среди книг и пить чай, который один из вас раньше не пил, но теперь пьет, потому что это часть ритуала, создающего общее пространство. Им было удобно друг с другом. Не возбуждающе, не захватывающе – удобно. Как две детали одного механизма, которые, наконец, нашли свои пазы.

И в этот момент Алиса осознала первую фундаментальную ошибку в своем прежнем анализе. Она искала в Вере нечто экстраординарное, сверхъестественную притягательность, магию, которая ослепила Марка и заставила забыть все. А перед ней была просто женщина. Привлекательная, но не ослепительная. Стройная, но не модель. Она жестикулировала, говоря, и жесты ее были плавными, чуть округлыми, в отличие от точных, отточенных движений Алисы. Она слушала Марка, подперев подбородок ладонью, и все ее тело было повернуто к нему, как цветок к солнцу. В ее позе не было вызова, не было игры. Было… внимание. Полное, поглощающее внимание.

Алиса вспомнила, как она сама слушала Марка за ужином, параллельно проверяя почту на телефоне или обдумывая детали проекта. Она всегда делила внимание. Была с ним, но часть ее оставалась в мастерской, в мире прямых линий и расчетов. Она думала, что это нормально – у взрослых, занятых людей. Оказывается, нет. Оказывается, можно отдавать все внимание. И, видимо, Марку этого не хватало. Хирургу, от которого в операционной требуется стопроцентная концентрация, наверное, хотелось, чтобы и в жизни кто-то сосредоточился на нем полностью. Не как на добытчике, не как на опоре, а просто как на человеке, который говорит.

Он что-то рассказывал, и Вера рассмеялась. Тихим, негромким смехом. И Марк улыбнулся в ответ – не своей обычной, немного усталой улыбкой, а по-настоящему, до глаз. Алиса видела, как морщинки у его глаз собрались в лучики. Она не видела такой его улыбки уже… годы? Он был счастлив. Просто, безо всяких оговорок, счастлив в этот момент, в этом кафе, с этой женщиной.

И это зрелище было страшнее любой сцены ревности. Страсть можно переждать, она выгорает. А это тихое, бытовое счастье, эта созвучность – она была построена на прочном фундаменте взаимного интереса. Или, как сказал бы ее внутренний бухгалтер, на высоколиквидном активе взаимного внимания.

Алиса почувствовала, как по спине пробегает холодок. Она больше не могла смотреть. Она оттолкнулась от стены и быстро пошла прочь, почти бегом, назад к машине. Ей нужно было физическое расстояние. Воздух.

Она села в машину, не включая двигатель, и посмотрела на темнеющее небо. Дыхание было неровным. В голове, словно на скоростной перемотке, проносились образы: его расслабленное лицо у больницы, его рука на ее спине, два чайника, ее смех, его улыбка. Данные. Ценные, ужасающие данные.

Ее первоначальная гипотеза («он ослеплен страстью») трещала по швам. Перед ней была не страсть, а симбиоз. Не разрушительный пожар, а ровное, устойчивое пламя в камине. И этот камин, очевидно, был для Марка тем самым «живительным» элементом, которого не хватало в их стерильной, идеально спроектированной квартире с видом на мост.

Что же она, Алиса, могла предложить вместо камина? Центральное отопление. Безупречное, эффективное, поддерживающее заданную температуру. Но лишенное треска поленьев, игры света на стенах, того особенного запаха дыма и теплого дерева. Центральное отопление не заставляет «задыхаться живительно». Оно просто делает жизнь комфортной. И, видимо, для Марка комфорта стало недостаточно. Или, что более вероятно, он обнаружил, что комфорт – это не синоним жизни.

Алиса завела машину и поехала, не имея цели. Руки сами поворачивали руль, ноги нажимали педали. Она ехала по набережной, и слева, за рекой, сиял ее мост – холодный, величественный, гимн человеческому разуму, победившему пространство. А справа тянулись огни баров, ресторанов, людей, которые, наверное, так же сидели рядом и смеялись, пили чай или вино, касались друг друга. Мир иррационального, мир чувств, который она всегда держала на безопасном расстоянии, как интересный, но необязательный декор.

Она вспомнила один из последних серьезных разговоров, месяца за три до краха. Она тогда была на пике стресса – согласование освещения для моста. Он пытался ее отвлечь, предложил сходить на концерт какого-то малоизвестного пианиста, играющего современную музыку.

– У меня нет времени на эксперименты, Марк, – отрезала она. – Мне нужно, чтобы все было предсказуемо. Хотя бы в культурной программе.

Он тогда посмотрел на нее долгим, странным взглядом и сказал: «Ты знаешь, иногда самое живое рождается как раз в непредсказуемости». Она пропустила это мимо ушей. Считала его философствованием уставшего человека.

А он, видимо, нашел себе того самого «малоизвестного пианиста». Веру. Которая, может, и не умеет играть, но привносит в его жизнь музыку непредсказуемости, «треск поленьев».

Она свернула в знакомый двор, остановилась. Это была не ее улица. Она машинально приехала к кафе «Бостонский пасьянс». Свет в витражных окнах все еще горел. Она не видела их внутри – ее угол был невидим. Но она представляла. Они, наверное, уже заказали что-то на ужин. Или просто продолжали пить чай и говорить. Говорить о чем? О работе? О книгах? О каких-то глупостях? Марк с ней говорил. А с Алисой в последнее время их разговоры свелись к обмену информацией: «Заказал сантехника», «Мне завтра на объект рано», «У мамы давление». Диалог как синхронизация календарей.

Она вдруг с необыкновенной ясностью осознала, что не знает, о чем Марк мечтал. В последние годы. Она знала его карьерные цели – новая методика, научная степень. Но о простых, человеческих мечтах? Хотел ли он увидеть северное сияние? Научиться играть на саксофоне? Проехать на мотоцикле вдоль океана? Она не знала. И, кажется, не спрашивала. Потому что их общие мечты были сформулированы и внесены в план: ремонт на даче (отложен), поездка в Японию (перенесена), возможно, дети (отложено на неопределенный срок из-за ее проекта). Их мечты были проектами. А проекты имеют свойство откладываться.

И, вероятно, Вера спросила. И, вероятно, он ответил. И, возможно, они уже строили планы, не похожие на проекты. Планы, лишенные жесткого графика и сметы. Планы-возможности.

Алиса снова завела машину и на этот раз поехала домой. В пустую квартиру. Где все было на своих местах, все работало, и ничто не трещало, не пахло, не требовало безраздельного внимания.

Той ночью она не стала заносить наблюдения в черный блокнот. Она легла в кровать и смотрела в темноту. Перед глазами стояли двое людей в теплом свете кафе, образующие не геометрическую фигуру из двух точек, а некое единое, сложное поле. Не перпендикуляр, а… спираль. Или просто клубок ниток, запутанных, но прочно связанных.

Она была сторонним наблюдателем. Антропологом, изучавшим племя, чьи ритуалы и язык были ей непонятны, но чья внутренняя гармония была очевидна и неопровержима. Она пришла искать дефект, изъян, «брак» в новом союзе Марка. Не нашла. Нашла нечто цельное. И это было самым страшным открытием.

Оно означало, что крах ее собственного союза не был случайностью. Не был результатом внешнего воздействия (соблазнительницы). Он был закономерным итогом внутренних процессов. Марк не сбежал от чего-то плохого. Он ушел к чему-то, что больше соответствовало его запросам. И этот запрос, как выяснилось, заключался не в лучшем, а в другом. В том, чего Алиса дать не могла в принципе. Не потому что была плохой. А потому что была иной. Спроектированной по иным чертежам.

Она лежала и чувствовала, как в пустоте внутри начинает медленно, капля за каплей, накапливаться новое чувство. Не боль. Не гнев. Горечь? Да, но особенная, металлическая горечь осознания собственной неадекватности. Не личной, а системной. Она была идеальным компонентом для одной системы. Но система изменила требования. И компонент перестал подходить.

За окном проплывали огни какого-то ночного грузовика, отбрасывая движущиеся тени на потолок. Алиса думала о Вере. О ее плавных жестах. О том, как она слушала. Она пыталась представить их диалог. О чем они могли говорить? И вдруг ее осенило. А что, если Вера – тоже из мира искусства? Не архитектуры – там все слишком структурно. Может, музыкант? Или художник? Человек, работающий с текучими, нелинейными формами. Тот, кто понимает ценность паузы, нюанса, недоговоренности.

И если это так, то их с Марком союз был не бегством от реальности, а, наоборот, погружением в иную, более сложную реальность. В реальность, где важны не только факты, но и оттенки. Не только результат, но и процесс. Не только прочность, но и… гибкость.

Алиса закрыла глаза. Завтра нужно будет начать новый раздел в каталоге. Не «Утраты», а «Исследования». И первый пункт в нем: «Феномен Веры: предварительные наблюдения. Гипотеза: представляет собой тип личности, ориентированный на процесс и эмпатийную коммуникацию. В паре с М.А. демонстрирует высокий уровень синхронизации на невербальном и вербальном уровнях. Эмоциональный климат – теплый, доверительный, с элементами спонтанности. Вывод: союз является устойчивым, не ситуативным».

Она уснула под утро, и ей приснился мост. Но не «Перпендикуляр». А какой-то старый, арочный, поросший плющом мост. Он был не прямолинеен. Он изгибался, повторяя изгиб реки. И по нему, смеясь, держась за руки, шли две темные фигуры. А она стояла на берегу и смотрела, как они растворяются в тумане на другом берегу, и понимала, что у нее нет к этому мосту ни чертежей, ни расчетов. Только ощущение, что он стоит здесь уже сто лет и простоит еще сто. Потому что он не борется с ландшафтом. Он с ним согласен.

Глава 4: Алхимия памяти

Был ли тот кофе утром на балконе с видом на сосны и скалы в Доломитах жестом любви или просто пунктом программы под названием «Идеальный брак»?

Этот вопрос возник у Алисы внезапно, в разгар совершенно рутинного действия – она сортировала старые бумаги в кабинете, намереваясь начать ревизию и здесь, в последнем бастионе их совместного прошлого. Солнце падало косыми лучами на коробку с надписью «Разное. Документы. Фото». И когда она достала оттуда не документ, а потрепанную дорожную брошюру отеля в Италии, память ударила в висок не образом, а целым пакетом сенсорных данных: запах хвои и горного воздуха, прохлада керамической чашки в ладонях, вкус слишком крепкого, по-итальянски, эспрессо, и его рука, лежащая поверх ее на плетеном столике.

Раньше этот кадр в ее внутренней галерее подписывался просто: «Счастье. Утро в Доломитах. Год третий». Теперь же подпись расплывалась, буквы начинали двигаться, перестраиваться. И новый вопрос висел в воздухе, ядовитый и неотвратимый.

Алиса опустилась в кресло, брошюра в руках. Она закрыла глаза, позволив воспоминанию развернуться во всей полноте.

…Они только проснулись. Она вышла на балкон первой. Воздух был таким чистым, что почти резал легкие. Потом вышел Марк, в халате, принес два эспрессо из номера. Молча сел рядом, протянул чашку. Их пальцы соприкоснулись. Он улыбнулся, не глядя на нее, а куда-то вдаль, на зубцы гор, розовеющих в утреннем солнце. «Красиво», – сказал он. «Да», – согласилась она. Они молча пили кофе. Было тихо, мирно, совершенно.

Раньше она интерпретировала это как немую гармонию, как момент глубокого взаимопонимания, не требующего слов. Пик интимности. Сейчас же, сквозь призму знания о Вере, которая слушала его так, будто ловила каждую ноту звучащей симфонии, этот эпизод начал преломляться иначе.

А что, если это молчание было не гармонией, а… пустотой? Не общностью, а параллельным существованием в одном прекрасном пейзаже? Он смотрел на горы и думал о чем-то своем. Она смотрела на горы и, вероятно, уже тогда, на подсознательном уровне, оценивала линию горизонта, жесткость скальных пород, возможность построить здесь что-то невероятное – отель, смотровую площадку, мост. Их молчание не было наполнено общими мыслями. Оно было наполнено отсутствием необходимости эти мысли друг другу озвучивать. Потому что они и так знали: другой не поймет. Или не захочет слушать. Или слушание будет формальным.

Его улыбка, направленная не на нее, а в пространство, теперь казалась не созерцательной, а отстраненной. Жест передачи чашки – не нежным касанием, а простым актом передачи предмета. Как передают коллеге ручку на совещании.

Алиса открыла глаза. Рука сжимала брошюру так, что бумага смялась. Это было насилие. Насилие над собственным прошлым. Но она не могла остановиться. Если мост «Перпендикуляр» оказался не тем символом, за который она его принимала, то и все здание их совместной жизни требовало пересмотра с точки зрения нового, трагического знания о конечной точке – о крахе.

Она поняла, что инвентаризация материальных и социальных активов была лишь прелюдией. Теперь наступал черед самого ценного и самого опасного актива – памяти. Ее нужно было подвергнуть алхимической обработке: разложить на элементы, подвергнуть нагреванию сомнения и наблюдать, во что превратится золото их былого счастья. Не превратится ли оно в свинец обыденности, позолота которого просто стерлась от времени?

Она отложила брошюру, подошла к книжному стеллажу. Не к его полкам с поэзией, а к верхней, где стояли их общие фотоальбомы. Не цифровые папки – настоящие, кожаные, с тиснением. Она создавала их сама, тщательно отбирая кадры, компонуя развороты. Каждый альбом был маленьким шедевром дизайна и хроникой их «успешного проекта».

Она взяла самый первый, самый тонкий. «Начало».

Фотография: они на набережной, еще студенты. Осень. Он в дурацкой вязаной шапке, подаренной матерью, она в его слишком большом кожаном пиджаке. Они обнимаются, щурятся от солнца, за спиной – река и недостроенный каркас какого-то здания. Подпись ее почерком: «Самое начало. Еще не знали, куда выведет эта кривая».

Алиса вглядывалась в двадцатилетние лица. В его глаза – они светились не просто влюбленностью, а азартом. Он смотрел на нее как на увлекательную, сложную задачу. Она была для него неизвестной территорией, которую нужно было исследовать, покорить. В ее глазах – спокойная уверенность и… расчет? Нет, не расчет. Но ясное понимание: этот умный, красивый, перспективный молодой человек – хорошая пара. Стабильная. Надежная. С ним можно строить будущее. Она улыбалась в кадр с чувством собственника, который нашел качественный актив.

Что было между ними в тот момент? Страсть? Да, конечно. Но даже тогда, в самой гуще гормонов и ночных бдений над конспектами в общаге, их страсть была разной. Его – восторженная, взрывная, жаждавшая слияния. Ее – более сдержанная, словно проверяющая на прочность. Она позволяла ему врываться в свое пространство, но всегда оставляла контрольный пункт, чертеж, по которому это вторжение должно было происходить.

Вспомнился эпизод, не попавший в альбом. Они как-то поругались из-за ерунды – он хотел поехать на выходные «в никуда», с палаткой, а она уже купила билеты на выставку скандинавского дизайна. Он кричал, что она все планирует, как военную операцию. Она холодно парировала, что спонтанность – удел тех, у кого нет целей. В конце концов, они поехали на выставку. Он ходил мрачный, она – довольная, что отстояла план. Тогда она восприняла это как свою победу. Теперь видела: это была первая трещина. Не в их чувствах, а в их способах существования. Он хотел ветра в лицо. Она – четкого маршрута.

Она перевернула страницу. Фотография: защита ее диплома. Она в строгом костюме, у доски с чертежами. Он стоит в дверях зала, с букетом полевых цветов (откуда он их взял в ноябре?), и смотрит на нее с обожанием и гордостью. Потом, после успешной защиты, он сказал: «Ты была великолепна. Как генерал, ведущий войска». Она обиделась: «Я не генерал, я архитектор». Он рассмеялся: «Для меня это синонимы».

Она всегда считала этот момент своим триумфом и его безоговорочной поддержкой. А сейчас слышала в его словах не восхищение, а легкую, почти неосязаемую отстраненность. «Генерал». Он видел в ней силу, волю, дисциплину. Но разве влюбленный мужчина хочет быть с генералом? Разве он не хочет быть с… женщиной? Со всеми ее слабостями, капризами, нелогичностью? Возможно, его восхищение было уже тогда смешано с неосознанным трепетом. Он любовался ею как произведением искусства, как сложным механизмом. Но механизмы не обнимают по ночам просто так, без причины. Механизмы не плачут от дурацких романтических комедий. Она почти и не плакала. И почти не смеялась до икоты. Она улыбалась. Корректно. Адекватно ситуации.

Следующий альбом – «Свадьба».

Она открыла его с каким-то ожесточением. Вот они под венцом в загсе (гражданская церемония, она настояла, считая церковную слишком пафосной). Улыбки, официальные, немного застывшие. Потом банкет в ресторане с видом на реку. Тосты. Его речь. Она ее помнила наизусть.

Он говорил: «Алиса научила меня порядку. До нее моя жизнь была как хаотичная клетка под микроскопом – все двигалось, делилось, но без общего плана. Она стала тем самым ферментом, который все упорядочил. Спасибо тебе за это. За твою ясность. За твой перпендикуляр в моем мире кривых линий».

Гости ахали, восхищались, какая умная речь. Она сияла. Теперь же эти слова звучали в ее ушах как эпитафия. Он благодарил ее не за то, что она сделала его счастливым, а за то, что она навела в его жизни порядок. Как хороший системный администратор. Он сравнивал ее с ферментом и перпендикуляром – с чем-то функциональным, полезным, но бездушным. А где же были слова о любви, которая сводит с ума? О чувстве, которое не поддается логике? Их не было. Потому что, возможно, такой любви между ними и не было. Был мощный, взаимовыгодный союз двух перспективных специалистов. Было уважение. Привязанность. Даже страсть в начале. Но любовь-стихия? Любовь, которая заставляет «задыхаться живительно»? Нет. Такой не было.

Она листала дальше, и каждая фотография теперь распадалась на пиксели лжи. Вот они режут торт – его рука поверх ее, направляя нож. Раньше – мило, символ совместного начала. Теперь – он ведет, она позволяет, но в самой позе читается ее внутреннее напряжение: торт должен быть разрезан по строго намеченной линии, а он может сбиться. Вот они танцуют первый танец – «My Way» в джазовой обработке. Выбор ее. Он хотел что-то более лиричное, но согласился. Они двигаются правильно, но без того самого слияния, когда два тела становятся одним. Между ними остается сантиметр воздуха, невидимая, но прочная дистанция.

Она закрыла альбом. Ей было физически плохо. Не от горя, а от осознания глобального, многолетнего самообмана. Она строила не любовь. Она строила проект успешного брака. И, надо отдать ей должное, проект был блестящим. Красивый дом, успешные карьеры, общие путешествия, имидж идеальной пары. Все показатели были в норме. Но проект не предусматривал таких переменных, как изменение внутреннего запроса одного из участников. Как только у Марка появилась потребность не в порядке, а в хаосе чувств, проект стал нежизнеспособным.

Алиса встала, ей нужно было движение, чтобы переварить эту ядовитую пищу. Она прошлась по квартире, ее взгляд цеплялся за предметы, и каждый теперь был не просто объектом, а носителем переписанной истории.

Вот кресло у камина (камин декоративный, электрический, подобранный по дизайну). Он любил сидеть там с книгой. Она всегда занимала диван, чтобы при необходимости поработать с ноутбуком. Они находились в одном пространстве, но в разных его точках. Она думала, что это удобно – каждый в своем уголке, но вместе. Теперь это выглядело как метафора: они всегда были в разных уголках. Даже физически.

Она подошла к своему рабочему столу, к чертежной доске, которая сейчас была пуста. На полке рядом стояла гипсовая моделька одного из первых, нереализованных вариантов «Перпендикуляра» – более вычурного, с арочными элементами. Марк, увидев ее, сказал: «Похоже на позвоночник какого-то фантастического животного. Красиво, но… слишком много изгибов. Не в твоем стиле». Она тогда согласилась и создала чистый, жесткий вариант. А что, если это была ошибка? Что если эти «лишние» изгибы были попыткой ее подсознания впустить в свою вселенную хоть какую-то кривизну, мягкость? И он, сам того не желая, отговорил ее. Он видел в ней только жесткость и поддерживал в этом. Они вдвоем выстроили идеальную тюрьму, в которой задыхался в итоге он.