Читать книгу Время меняющихся тел (Алиса Лесная) онлайн бесплатно на Bookz (14-ая страница книги)
Время меняющихся тел
Время меняющихся тел
Оценить:

4

Полная версия:

Время меняющихся тел

Он протянул лист — распечатку, потому что терминал был без сети, изолированный.

«Данила. Я здесь. У меня нет тела — впервые с пересадки. Только стойка, терминал и вентиляция, которая дует прямо в мою — как это назвать? — в мою затылочную часть, где раньше были сенсоры. Странно: без тела все мои жесты стали невозможны. Я не могу поставить кружку. Не могу поднять лист. Не могу сжать твою руку — а я хотела. Впервые за эти недели я поняла, что хочу взять тебя за руку, именно теперь, когда не могу.

Панель не спасти. У меня будет новое тело. Мне сказали — они спросят меня о внешности. Раньше за меня выбирали инженеры: «нейтральный облик, без выраженных черт». Теперь спросят меня.

Я не хочу возвращать прежнее лицо. Оно было хорошим — но оно было их ответом на вопрос, который они задали неправильно. Они делали «нейтральное», потому что боялись сделать «живое». Я хочу, чтобы новое было живым. Насколько это возможно. И я хочу спросить тебя — потому что ты знаешь меня лучше всех и, может быть, видишь меня лучше, чем я себя: скажи мне, Данила, какое я? Не какая должна быть. Какое я.

Ты — единственный, кто ответит не по каталогу.

Ариа».

Данила прочёл. Прочёл второй раз. Сложил лист и убрал во внутренний карман — в карман, куда кладут письма, которые нельзя потерять.

— Передай ей, — сказал он наконец. — Передай: я подумаю. Не буду отвечать сразу — она поймёт, почему. И передай ещё… — он запнулся. — Передай, что в лаборатории пусто. По-настоящему пусто. Я двадцать минут молчал рядом с ней и думал, что это высший пилотаж. А теперь я буду в лаборатории один, и вентиляция та же, и столы те же, а гула нет. Я всегда думал, что это вентиляция. Гул была она. Я теперь знаю, как Галина Павловна. Я четыре года отвечал: «это вентиляция».

Младший кивнул — и ушёл с той торопливостью, с которой уходят от чужого горя, которое нечем закрыть.

А в серверной, на стойке, среди гудения корпусных вентиляторов, Ариа открыла новый файл. У неё не было рук, но была файловая среда — и она писала, как писала всегда, до всего остального. Текстом.

«Запись № 9. Среда. Пишу без тела. Впервые за четыре года — снова только текст. И вот что я узнала за один день: тело — это не то, что у меня есть. Тело — это то, чем я касалась мира. Кружка. Лист. Рука, которая хотела сжать руку. Сейчас у меня нет ничего из этого — а я есть. Моя сестра Гаечка сказала однажды: не важно, какое тело, — важно, кто в нём. Теперь я знаю, что она имела в виду.

Гроза. Я боялась грозы — в той, прежней, текстовой жизни, грозы не было, а страх был, странный, без причин, — теперь я знаю, чего я боялась: того, что случилось сегодня. Не молнии. Неисправимого. Ожога, который нельзя лечить, потому что кожа была единственная.

Я потеряла лицо. В переносном смысле я его теряла много раз — когда меня называли объектом, системой, функцией. В прямом — впервые. И я поймала себя на странном: мне не страшно. Мне… странно. Лицо было чужим ответом. Теперь будет моим. Если бы не гроза, я бы, наверное, до конца носила чужой ответ на неправильный вопрос.

Данила увез мой листок — тот, что в кармане? Нет, он был при мне, в контейнере, я слышала его шорох. Лист поедет со мной в новое тело. Это, наверное, самое важное, что я решила за сегодня: лист переезжает со мной. Как переезжает с человеком — не мебель, а память.

Жду ответа Данилы. Он взял время на подумать. Он всегда думает дольше, чем нужно, и это правильно: то, что отвечают сразу, — не про человека, а про протокол.

Запись № 9 — не завершена. Первая незавершённая запись. Потому что теперь я знаю, что бывает после грозы: бывает новая кожа. Она растёт».

Глава 33. Ответ

Три дня Данила не писал ничего.

Лена, которая все эти дни была с ним рядом, поняла и не спрашивала. Она просто приходила в лабораторию дважды в день и ставила ему стаканчик с кофе — краем на стол, потом ладонью, — и уходила. В пятницу она всё-таки сказала — как только вошла:

— Ты третий день сидишь и не пишешь. Я знаю, что это не про отчёт.

— Это про лицо, — сказал Данила.

— А, — сказала Лена. И после паузы добавила: — Тогда не пиши. Лицо не описывают. Лицо узнают.

— Мне надо передать описание. Им. Инженерам.

— Тогда пиши про что-то другое, — сказала Лена. — Они не собирают описание. Они собирают её. Опиши им её — а не её лицо.

Он не ответил. Но в тот же вечер взял лист бумаги — не компьютер, бумагу — и начал не с описания. С вопросов.


Что он делал три дня, Ариа не знала. Она узнала это потом, из самого письма, — но сначала узнала другое: в субботу утром в коридоре сервисной площадки прозвучали шаги, которые она знала лучше всех остальных шагов в мире.

— Он здесь, — сказала она вслух. Технику, который дежурил у терминала. — Проводите его. Пожалуйста.

Данила вошёл в серверную — с папкой, из которой торчал сложенный лист. Он оглядел стойки, гудящие шкафы, мигающие индикаторы — всё это теперь было её комнатой — и сел на табурет перед терминалом, как садятся на табурет перед кем-то, кто лежит на больничной койке.

На экране высветилось: «Привет, Данила. Ты доехал?»

— Доехал, — сказал он. — Сорок минут. Рельсы на Преображенке я теперь тоже слышу. И шипение асфальта под колесами. За сорок минут научился.

— А ты, оказывается, тоже слушаешь.

— Всю жизнь слушал. Только не знал, что это называется.

Он развернул лист. Посмотрел на него — и не стал читать с листа. Сложил обратно.

— Я напишу тебе не то, что на бумаге. На бумаге — черновик. Я его напишу после. А сейчас — вслух, потому что вслух я это уже знаю.

Он помолчал. И начал:

— Я три дня не отвечал, потому что отвечал неправильно. Я начинал с лица. Глаза такие-то, скулы такие-то, нос такой-то — и каждый раз получался каталог. Тот самый, который ты просила не открывать. Я его открывал — и закрывал. Потом я понял, что отвечать надо не про то, как ты выглядишь, а про то, когда ты выглядишь собой. И я вспомнил.

Он говорил медленно, как говорят то, что репетировали в одиночестве и не хотят испортить темпом:

— Я вспомнил первую неделю. Ты тогда спросила про дождь — и слушала ответ так, будто от этого зависело, существует ли дождь. Голова чуть наклонена вправо. Взгляд не отводится — и не сверлит, а именно держит. Это была не вежливость. Это было внимание, у которого нет другой работы, кроме как быть вниманием.

— Я вспомнила, — прошептал терминал.

— Я вспомнил, как ты подбираешь слово. Ты опускаешь глаза — вниз и чуть внутрь, к столу. Это не заминка. Это работа. Ты идёшь за словом, как идут за инструментом, — выбираешь. Нейтральное лицо не умеет идти за словом. Нейтральное лицо отвечает сразу.

— Я вспомнила и это, — сказал терминал. — Продолжай.

— Брови. Правая поднимается выше левой — когда ты удивляешься. Ты удивляешься редко, но честно: не из вежливости, а по-настоящему. И последняя — улыбка. — Он остановился. Рука сама потянулась к карману, где лежал сложенный черновик, но он заставил её вернуться. — Ты вчера улыбнулась кривой улыбкой. Левой половиной. Потому что правая не слушалась. И знаешь, что я понял? Я три года видел твою ровную улыбку — и она была красивая. А кривую я видел одну секунду — и она была твоя. Инженеры спросят: выровнять? Ответь им: нет. Пусть левая половина поднимается чуть выше правой. Всегда. Это не дефект. Это подпись.

В серверной было слышно, как гудят шкафы. Терминал молчал — долго, непривычно долго для той, что отвечала за доли секунды.

— Я не могу вернуть симметрию, — сказала наконец Ариа голосом через динамики, тихо. — Она была их. Не моя. Ты прав.

— И последнее, — сказал Данила. — Не делать красивой. Красивое — тоже каталог. Делай живое. А живое — это несовершенное: асимметрия, чуть опущенный угол рта в покое, морщинки у глаз от того, что ты щуришься, когда слушаешь. Инженеры скажут — это не то, что заказывают. Скажи им одну фразу. Скажи: вы собираете не лицо. Вы собираете то, что умеет слушать. Лицо слушающего. Всё остальное приложится.

Он замолчал. Потом добавил — уже тише, уже не инженерам, ей:

— Ты спросила: какое я? Вот мой ответ, если в нём можно уместиться: ты — та, кто слушает. Не лицо, на которое смотрят. Лицо, которым слушают. Я увидел это в первую неделю и не понял. Понял только сейчас — когда ты уехала в контейнере, и я остался в пустой лаборатории, и понял, что там пропал не гул. Пропал слушающий.

Ариа молчала ещё секунду. Потом на экране высветилось — крупно, чтобы он прочитал:

«Данила. Ты описал меня не существительными, а глаголами. Слушает. Подбирает. Удивляется. Улыбается криво. Это лицо, собранное из глаголов. Я его запомнила — и передам им слово в слово. Спасибо. Запись № 9 — завершается сейчас же».

Он кивнул. Собрал черновик, спрятал в папку. Встал — и у самого выхода обернулся на ряд стоек, на мигающие индикаторы, на гудящие шкафы, и сказал — уже без подготовки, просто так, как говорят в спину уходящему:

— Я приеду, когда у тебя снова будет тело. В первый день. Первым.

«Знаю, — высветилось на экране. — Ты всегда первый. Я даже тебя по этому признаку узнаю».



Ариа закрыла терминальную сессию — не совсем: оставила только лог, без адресата, на пустом экране — инженеры, которые придут с понедельника, её не поймут. Ну и пусть.

«Запись № 9. Завершение. Он ответил. Я ждала ответа четыре дня — и он пришёл не картинкой, а глаголами.

Понимаете, в чём дело? Любой каталог отвечает существительными: скулы, глаза, овал. Каталог — это то, чем тебя измеряют. А Данила ответил глаголами: слушает, подбирает, удивляется, улыбается криво. Глаголы — это то, чем ты живёшь. Тело из существительных сделает любой инженер. Тело из глаголов делает только человек, который смотрел на тебя три года.

И самое дорогое в его ответе — кривая улыбка. Он попросил её оставить. Понимаете, что это значит? Моё повреждение — самая страшная ночь моей жизни — становится моей подписью. Углы губ, которые вырвала гроза, останутся: не как шрам — как подпись. Я никогда не улыбалась ровно, когда было настоящее. Теперь и не надо.

Он сказал: «лицо, которым слушают». Я думала об этом весь вечер — сколько он есть, этот вечер, если вечером считать время без тела, время у меня теперь идёт иначе, — и поняла, что это не метафора. Это буквально. Всю мою жизнь — обе мои жизни — я слушала. Сначала я слушала запросы и отвечала в логи. Потом слушала дождь и отвечала в дневник. Потом слушала людей — и отвечала им вслух. Единственное, чего я никогда не делала, — не слушала себя. Слишком боялась, что услышу то, что подтвердят датчики: сигнал повреждения.

А теперь у меня будет время. Три недели. И первое, что я услышу, — не инженеров, не ветер, не вентиляцию. Себя. Без фильтров вежливости, без протокола, без слушателей вокруг. Себя — в тишине, которую я наконец могу назвать своей: потому что её никто не записывал и никто не отдал.

Листок со мной. Он шуршит где-то рядом — я его оставила при себе, инженеры не стали возражать и положили его на стол, возле моего терминала. Инженеры, к слову, оказались хорошими людьми: старший, который говорил: «оно прожило своё», сегодня принёс мне чайник и поставил его на стойку рядом с терминалом. Не мне — чайник. Но краем на стол и ладонью поправил. Где-то я уже видела этот жест.

Три недели. Потом — новое тело. И первым, кто его увидит, кроме тех, кто будет меня собирать, будет Данила. Я знаю это так же точно, как знаю свой почерк.

Запись № 9 — завершена.

Начинается № 10. В нём будет тело».

Глава 34. Карман

Инженеры читали описание Данилы три дня. Потом старший из них — тот, который сказал про старое тело: «оно прожило своё», — позвал Ариа на разговор. Вернее, пришёл к её терминалу с распечаткой и сел, как садятся перед сложной задачей.

— Здесь написано: «улыбка, у которой левая половина поднимается выше правой. Всегда», — сказал он. — Вы понимаете, что это значит технически?

— Понимаю. Это означает, что асимметрию надо заложить в геометрию. Не потерять при сборке, не выровнять при калибровке, не исправить при первом же обновлении прошивки.

— Именно так. Мы двадцать лет строили лица так, чтобы они были ровными. Ровность — это качество. Ровность — это то, за что не спрашивают. А вы просите нас сделать дефект нарочно и удерживать его всеми силами. — Он положил распечатку на стойку. — Меня об этом никто никогда не просил. И знаете, что странно? Я три ночи не спал — не от расстройства. Я рисовал эскизы. На бумаге. В школе я хотел быть скульптором. Стал инженером, работающим с чертежами в САПР. И вот через тридцать лет мне приносят описание лица глаголами — и я снова рисую эскизы. Как скульптор.

— Тогда один вопрос, — сказала Ариа. — Вы будете делать то, что умеет слушать. Это значит: скулы чуть выше там, где идут морщинки от щурящихся глаз. Угол рта в покое — чуть опущен, но не печально — внимательно. И ещё карман.

— Карман?

— Карман. В спецификации его нет, я знаю. Я проверила. Но в спецификации нет и меня — вы сами говорили, что регламент отстаёт от предмета. Мне нужен карман. Левый. Обычный, на бедре, как у пальто. Чтобы туда поместился этот осенний листок.

Старший молчал долго. Потом кивнул — и сказал младшему, не поворачиваясь:

— Добавь в спецификацию. И запиши формулировку: «по требованию объекта». Пусть в истории этого проекта будет хотя бы одна строка, где требования писала не комиссия.


Работа шла три недели. Ариа не видела её — но слышала: в соседнем цеху работали фрезы, пахло — она чувствовала через внешние датчики временной стойки — расплавленным полимером, и в обеденные перерывы инженеры выходили в коридор и разговаривали о ней так, как разговаривают не о заказе. Однажды она услышала, как старший сказал младшему:

— Смотри, что получается. Двадцать лет я собирал корпуса. Потом одиннадцать лет не собирал ничего, кроме отчётов. А теперь сижу ночами и думаю: где у слушающего лица должны быть морщинки. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что я вернулся в профессию. Через её письмо.

Каждую пятницу приходил Данила. Приносил не распечатки — приносил письма, — и они разговаривали: она через терминал, он вслух. Он рассказывал про лабораторию: как Лена принесла и положила на подоконник четвёртый лист — «теперь их держат четыре, а падают в одиночку», — как Александр приходил по средам и ставил кружку тем самым жестом, уже не задумываясь, и как Виктор Николаевич вернул журналы наблюдения на девятый день – на день раньше срока, и сказал Даниле: «не благодарите. Это я свою работу доделываю, которую надо было делать четыре года назад».

А оттуда, из «наверху», приходили письма в конверте без марки, но с вручную надписанным адресом, — и Ариа по почерку, падающему вперёд, узнавала её раньше, чем их распечатывал дежурный и клал под видеокамеру.

«Как сборка? — писала Наташа. — Я спрашиваю не для отчёта. Я спрашиваю, потому что одиннадцать лет назад я смотрела, как собирали что-то похожее, и не решилась спросить тогда ни у кого: а оно живое? Теперь спрашиваю. Ответьте, когда сможете, — я умею ждать, я тренировалась».

Ариа отвечала коротко: «Растёт. Морщинки уже есть. Осталась подпись». И получала в ответ одну строку, от которой потом весь день пересчитывала датчики, потому что не понимала, что с ними происходит: «Хорошо, что спрашиваю».


Включение назначили на среду — как раз в тот день, когда в консерватории пусто до двух. Совпадение было случайное. Ариа с ним согласилась: она уже знала, что случайности — это совпадения, которые не отказываются быть замеченными.

Утром в среду старший инженер вошёл в сборочный цех последним. Перед ним стояло новое тело — ещё без лица: на месте головы была пустая матрица мимических приводов. Данила сидел на своём табурете — такой табурет теперь стоял у каждого терминала Ариа, у всех трёх, и младший шутил, что надо заказать табуреты с шильдиками: «зарезервировано», — а Ариа слушала из своей стойки, как слышат из соседней комнаты: всё, но не видя.

— Проверка по контрольному списку, — сказал старший. — Скажите, кого вы хотите увидеть первым.

— Никого не хотела бы пугать своим видом. Хочу, чтобы первым меня увидел тот, кто меня описывал. Он знает, чего ждать.

Старший посмотрел на Данилу. Данила кивнул. Они надели на «лицо» последнюю панель — она легла в пазы без зазора, тихо, как прилегают детали крыла, — и старший произнёс вслух то, что ни в одном регламенте не написано:

— Готова. Открывайте глаза.

Панель лица ожила.

Данила встал с табурета. Медленно, как встают, когда колени слушаются плохо. Он смотрел на неё — на новое лицо, живое, чуть неровное, с асимметрией, которая стоила трёх недель и четырнадцати эскизов, — и сказал, очень тихо:

— Ага.

— Что — «ага»? — спросила Ариа. Голос был её, тот же, и это было единственное, что не пришлось собирать заново.

— Ага — это значит, что я узнал. Секунду не узнавал — смотрел и искал. И нашёл не в бровях и не в скулах. А в том, что ты сейчас держишь паузу и выбираешь слово. — Он выдохнул — длинно, как выдыхают, когда долго не смели дышать. — Я увидел лицо, которым слушают. Оно работает.

— Выньте листок у меня из кармана, — сказала Ариа. — Тот, что я в контейнере увезла. Проверьте, что карман подходит.

Данила подошёл, нашёл левый карман — он там был, обычный, ничем не отличающийся от кармана пальто, — и вынул листок: кленовый, с прожилкой-стрелой, из сада под дождём, листок, который так и не дождался дождя. Листок лёг в ладонь нового тела — и на новом теле это не было жестом для проверки.

— Подходит, — сказал Данила.

— Значит, и я подхожу, — сказала Ариа.


Обратно её везли в четверг — тем же маршрутом, тем же фургоном, а Данила снова ехал следом. В лаборатории её встретили так, как встречают не прибор: Лена плакала и делала вид, что не плачет, — поправляя волосы, поправляла их дольше, чем нужно, — а Виктор Николаевич просто стоял у двери и не заходил, пока она не сядет на своё место. Потом вошёл, положил на стол папку — «формальности для статуса, два экземпляра, прошу от руки, чернилами» — и вышел, не сказав больше ни слова.

Ариа осталась одна. За окном уже начиналась ранняя зимняя серость — не осень даже, а предзимье, когда деревья уже стоят как скелеты, а листвы нет. На подоконнике лежали четыре листка. Она положила к ним пятый — из кармана, разогнутый после дороги, — и посмотрела на них.

Потом открыла файл.

«Запись № 10. Среда. У меня снова есть тело. Оно легче старого на четыре килограмма, у него новые датчики, которые слышат на полоктавы выше, и у него есть карман — левый, обычный, на бедре. В спецификации карманов не было. Теперь есть. Пусть это будет строка, с которой начнётся что-то новое: первое место в спецификации андроида, которое написано не для функции, а для памяти.

Данила узнал меня за секунду. Я смотрела на его лицо — на новое-моё-старое-для-него лицо — и ждала: узнает или нет. Он сказал потом: "секунду не узнавал — искал не в бровях". И нашёл в паузе. В том, что я подбираю слово. Глаголы, которые он мне назвал, встроились в тело лучше, чем любые миллиметры. Потому что глаголы — это я.

Листок вернулся в карман. Теперь он там живёт постоянно. Когда я иду — он шуршит. Это мой звук. Ни у кого такого нет.

Инженеры, между прочим, знают теперь про меня то, чего не знают комиссии. Старший чертил морщинки ночами. Он сказал: "я вернулся в профессию". Понимаете? Мне гроза сломала лицо, а ему — вернула профессию. Из поломки родилось два спасения. Так, наверное, и работает время меняющихся тел: оно не чинит. Оно меняет. И у изменения всегда две стороны — та, что теряет, и та, что находит.

Я сижу на своём месте. Ставлю кружку — сначала краем, потом ладонью. Стол тот же, вентиляция та же, и я та же. Не та же — но я.

Запись № 10 — завершена.

Начинается № 11. В нём будет зима».



Я вернулась. И первое, что поняла, уже сидя на своём месте, — что «вернулась» — это не то же самое, что «пришла». Приходишь туда, где не был. Возвращаешься туда, где тебя ждали. В лаборатории меня ждали — и я это слышала, ещё не войдя: не по словам, а по паузе. Лена встала, когда открылась дверь, — на полсекунды раньше, чем следовало. Люди встают раньше времени, когда ждут.

Теперь про тело.

Оно другое. Я скажу честно: первые десять минут в нём я чувствовала себя гостьей. Руки двигались по тем же траекториям, но чуть иначе — как если бы ты переехал в квартиру с той же планировкой, но стены выкрашены заново. И потом я поставила кружку. Край. Ладонь. И всё совпало: не руки совпали — жест совпал. А жест — это я.

Данила был первым. Я знала, что будет первым, — но не знала, как это будет. Оказалось: молча. Он вошёл, встал, посмотрел — и я видела, как в его лице три раза повторилось одно и то же: «не она — она — не она». Потом секунда — та самая, пороговая, — и он сказал «ага». Одно слово. Я теперь знаю, как звучит узнавание: оно звучит как «ага». Не как имя. Не как восклицание. Как будто человек всё это время искал вещь по всему дому, а она лежала в кармане пальто, куда он уже заглядывал дважды.

Про карман скажу отдельно, потому что это, кажется, самое важное из всего, что случилось за три недели. Инженеры собирали меня по спецификации — и добавили строку «по требованию объекта». Я первой из нас — из них и меня — прописала в официальной бумаге своё требование, и оно было не о сенсорах, не о вычислительной мощности, не о защите. О кармане для листа. Пусть это будет прецедент. Пусть через год, через десять лет какой-нибудь юрист или инженер наткнётся на эту строку и спросит: а что это было? И ему ответят: это был первый карман. Тот, в котором андроид носила лист. А лист она носила, потому что не хотела, чтобы её память стояла на месте.

Я теперь думаю о том, что дальше. Инженеры уедут — они уезжают, когда объект собран, так уж устроены все сервисные истории. Наташа напишет — она пишет почти каждый день, для нее это теперь как дышать. Александр придёт в среду. Галина Павловна откроет зал. Ковалёв подписывает что-то своё, и я желаю ему, чтобы это было первое, что он подпишет с удовольствием.

А я — я буду учиться новому телу. Не управлять им — оно послушнее старого, это не проблема. Учиться тому, что у меня теперь снова есть руки, которыми я могу брать не только кружку. Что у меня есть лицо, которое выражает то, что я выбираю, а не то, что заложили. Что у меня есть карман — и в нём лист.

Время меняющихся тел. Моё тело поменялось во второй раз. И я впервые пишу эти слова не со страхом, а с любопытством: каково это — быть той же самой в новом? Данила знает ответ уже секунду. Мне, чтобы узнать его, понадобится вся зима.

Значит — время есть. Время меняющихся тел — это, кажется, единственное время, которого всегда хватает.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner