Пропавший час

Алиса Кингстоун

Пропавший час

Алиса Кингстоун

Пропавший час

Глава 1

В которой никто ещё не исчез

В мастерской пахло маслом, терпентином и слишком старательным светом.

Марго Ривьер стояла перед холстом третий час и ненавидела его всё сильнее. Груши были безупречны. Свет – аккуратен. Тени – правильны. Картина выглядела так, будто её написал человек, который очень хотел понравиться.

– Если я ещё раз напишу натюрморт с грушами, я повешусь на этой же раме, – сказала она, не оборачиваясь.

Луи Ривьер сидел в дверях с книгой. Он поднял взгляд поверх страницы.

– Повесь грушу. Она хотя бы продаётся.

Марго фыркнула. Улыбка мелькнула – и исчезла.

На подоконнике спал Бостон, чёрный кот с неприлично серьёзным выражением морды. Его хвост время от времени нервно дёргался, будто даже во сне он не доверял окружающему миру.

– Ты не понимаешь, – сказала Марго тише. – Я застряла.

Луи закрыл книгу и подошёл к ней. Осторожно, чтобы не задеть краску, обнял за плечи.

– Застряла – это когда дверь не открывается. У тебя мастерская, выставка через месяц и я, который готов слушать твои жалобы бесконечно.

Она высвободилась.

– Вот именно.

Он не обиделся. Он редко обижался.

– Что именно?

Марго повернулась к нему.

– Ты никогда не думаешь, что мог бы жить иначе?

– Иначе как?

– Больше. Шумнее. Рискованнее. Не знаю.

Луи усмехнулся – без насмешки.

– Я уже жил иначе.

Она удивлённо посмотрела на него.

– Когда?

– До тебя.

Он сказал это спокойно, как факт.

– И что это было?

– Шумно. Рискованно. Слишком быстро.

– И?

– Я устал.

Пауза.

– От чего?

– От того, что всё казалось важным. А ничего – настоящим.

Марго смотрела на него так, будто он предал её чем-то невидимым.

– Ты правда считаешь, что этого достаточно?

– Чего?

– Этого. Тихого. Правильного.

– Я считаю, что жизнь – это не масштаб. Это глубина.

– Глубина чего?

– Присутствия.

Она отвела взгляд.

– Ты слишком доволен.

– А ты слишком строга к себе.

– Я просто честна.

– С кем? – мягко спросил он.

– С собой.

– Нет, – он покачал головой. – Ты честна с идеей себя. А с настоящей – беспощадна.

Эти слова задели точнее, чем он рассчитывал.

В мастерской повисло молчание – аккуратное, как и свет на её грушах.

Иногда ей казалось, что Луи любит её такой, какая она есть.

И именно это пугало сильнее всего.

Потому что “такая, какая есть” могла оказаться пределом.

– Может, ты просто не видишь, что я теряю время, – сказала она.

– Или ты ищешь трагедию там, где её нет.

Она резко сняла фартук.

– Мне нужно пройтись.

– Сейчас поздно.

– Я не ребёнок, Луи.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул.

Бостон спрыгнул с подоконника и подошёл к двери, словно проверяя, действительно ли она уйдёт.

Марго потянулась за пальто.

– Подожди, – сказал Луи.

Он взял её шарф и аккуратно расправил его на плечах.

– На улице холодно.

Это было сказано спокойно, без попытки удержать. Он не запрещал. Он заботился.

И от этого ей вдруг стало тесно.

Луи подошёл ближе, будто хотел её поцеловать.

Она чуть отстранилась – не намеренно, просто потому что уже была в движении.

Это движение было почти незаметным.

Но он заметил.

– Ты вернёшься? – спросил он.

– Конечно.

Он кивнул.

Но в его взгляде мелькнуло сомнение – не в том, что она придёт домой.

А в том, что она придёт той же.

Марго наклонилась и поцеловала Бостона между ушами.

– Я скоро.

Кот тихо мяукнул, но не отстранился.

Луи стоял в прихожей.

– Возвращайся, – сказал он спокойно.

Она хотела ответить что-то резкое. Но вместо этого просто вышла.

Ночь была прохладной. Париж дышал влажным камнем и редкими огнями фонарей. Улица казалась тише обычного, будто город решил говорить вполголоса.

Марго шла быстро, не выбирая направления. Ей нужно было движение – любое, лишь бы не стоять перед собственными грушами.

Внутри неё жило ощущение, которое она не умела назвать: будто жизнь движется, но не вперёд. Дни аккуратно складываются друг на друга, как салфетки в ящике, и никто не открывает его, чтобы ими воспользоваться.

Она остановилась только когда услышала звон.

Трамвайный.

Чёткий. Металлический.

Марго нахмурилась. В это время трамваи здесь не ходили. Она знала расписание – не потому что пользовалась, а потому что любила знать порядок.

Звон повторился.

Из темноты выехал вагон. Почти бесшумно. Без привычного дребезга, без искр на рельсах.

Он остановился прямо перед ней.

Двери открылись.

Внутри было пусто.

Марго не колебалась.

Она вошла.

Двери закрылись мягко, почти уважительно.

И трамвай тронулся, хотя она не помнила, чтобы видела водителя.

Глава 2

Отсутствующий час

Трамвай двигался так, будто не касался рельс.

Марго сидела у окна и пыталась понять, что именно в этом звуке – или в его отсутствии – тревожит. Должно было быть дребезжание, лёгкая вибрация стекла, знакомый металлический стон на повороте. Париж не умел передвигаться бесшумно. Даже ночью он шуршал, скрипел, выдыхал пар из подземелий и шептал отдалёнными голосами.

Здесь же было ощущение, что город подменили на декорацию, а звук – вырезали из спектакля.

Стёкла не дрожали. Пол под ногами не отдавал. Воздух в вагоне был ровным, ни холодным, ни тёплым – как в комнате, где долго не открывают окна.

Марго провела ладонью по сиденью. Ткань казалась новой, слишком чистой для общественного транспорта. Не пахло ни мокрыми пальто, ни табаком, ни дешёвой одеколонной настойчивостью. Только слабый аромат дерева и… чего-то сладковато-горького, как у апельсиновой кожуры, если долго держать её в пальцах.

На полу у дверей лежала перчатка. Женская, тонкая, чёрная. Марго не помнила, чтобы видела её раньше, но не сомневалась: она здесь давно. Не потому что кто-то забыл – а потому что она должна была лежать именно здесь, как знак, поставленный для следующего человека. Как маленькая улика без преступления.

Она наклонилась, но не подняла. Даже не из брезгливости – из ощущения, что так нельзя. Некоторые вещи лучше не трогать, если не хочешь, чтобы они стали твоими.

Трамвай повернул, и Марго увидела улицу.

Узнаваемую – и нет.

Фасады были те же, но ровнее, будто их отреставрировали не кистью, а временем. Балконы не провисали. Камень не темнел от копоти. На стенах не было ни одного случайного пятна, ни одной трещины, ни следа дождевой усталости. Даже вывески казались аккуратнее: не кричали, не спорили между собой – стояли на своих местах так, словно их кто-то выверял по линейке.

Фонари горели мягче, чем должны были. Свет не падал пятнами на мостовую – он лежал на ней цельно, как тонкая вуаль. В обычном Париже свет всегда цеплялся за грязь. Здесь ему было не за что зацепиться.

Марго поймала себя на странной мысли: в этом городе можно писать натюрморт с грушами – и не ненавидеть себя за это.

От мысли стало неприятно.

Она снова посмотрела вперёд – туда, где должен быть водитель.

Никого.

Не было даже кабины. Передняя часть вагона была такой же, как задняя: окна, поручни, пустота. Трамвай ехал сам – или ехало что-то другое, а трамвай был только формой.

Марго сглотнула. Руки были сухими, но в груди словно распахнулось окно. Не страх – скорее настороженность, как перед незнакомым разговором, который может изменить всё.

Вдалеке показалась остановка.

Трамвай замедлился без скрипа, без вздоха железа – как будто просто решил, что хватит.

Двери открылись.

Таблички с названием остановки не было.

Марго вышла.

Улица встретила её тишиной, которой не бывает в Париже. Не потому что пусто – окна светились, где-то в глубине двора виднелась фигура, кто-то прошёл по другой стороне, – но всё происходило приглушённо, будто звук здесь был не запрещён, а не нужен.

Она огляделась.

Напротив остановки стояло здание, которого она не помнила. Оно не казалось ни старым, ни новым. Оно просто было – уверенное в своём существовании, как человек, который не сомневается, что его ждут.

На уровне улицы горели окна кафе.

Тёплым золотистым светом. И этот свет был настолько живым, что рядом с ним фонари казались усталыми.

Вывески не было.

Марго удивилась лишь тому, что не удивилась.

Она перешла дорогу. Шаги звучали мягко, почти бесшумно. Камень под ногами был сухим, хотя ночной воздух оставался влажным – словно здесь договорились обойтись без мелких неудобств.

Дверь в кафе была тёмной, деревянной, гладкой, как отполированная ладонями. Над ней висел колокольчик.

Когда Марго потянула ручку, колокольчик звякнул – но не так, как в обычных заведениях. Его звук был приглушён, словно его завернули в бархат. Звон прозвучал не в воздухе, а внутри неё.

Она вошла.

Помещение оказалось глубже, чем казалось снаружи. Сразу слева тянулась барная стойка – длинная, тёмная, отполированная до мягкого блеска. Дерево не отражало свет, оно его поглощало и возвращало тёплым оттенком, как кожа человека, сидящего у огня.

За стойкой – полки от пола до потолка. Бутылки стояли не хаотично, а почти архитектурно: янтарные, прозрачные, зелёные – как витражи без окна. Некоторые были подписаны. Некоторые – нет. И Марго поймала себя на нелепом ощущении, что подписи тут не нужны: напитки сами знали, что в них.

В воздухе стоял запах тёмного шоколада, корицы, старого дерева и чего-то крепкого, алкогольного. Не резкого – мягкого, глубокого. Как память, которая не давит, но держит.

Свет исходил не от ламп. Он будто жил в стенах. Тёплый, рассеянный, похожий на свечной. Тени не были чёткими – они расплывались, как мазки на холсте. Казалось, если провести по ним кистью, они легко превратятся в краску.

Марго сделала ещё шаг и почувствовала странное спокойствие. Как будто раздражение, прожившее в ней последние недели, осталось за дверью вместе с улицей. Как будто в этом месте нельзя было спорить с грушами – здесь спорили с собой.

В дальнем углу сидела пара. Они разговаривали тихо, слишком тихо, чтобы разобрать слова, но по их позам было видно – они говорят давно. Не сегодня. Возможно, всю жизнь.

За другим столиком мужчина в сером костюме склонился над бумагами и что-то отмечал. Его движения были точными, почти математическими. Он выглядел так, будто пытается исправить ошибку в мире.

Ещё один человек сидел спиной к залу и смотрел в зеркало за стойкой. Не на себя – вглубь отражения, как в окно.

И тогда Марго поняла: здесь смотрят не вокруг. Здесь смотрят внутрь.

– Добрый вечер, мадам.

Голос был лёгким, мягким, с едва уловимой насмешкой, в которой не было злости. Скорее привычка.

Марго подняла взгляд.

За стойкой стоял мужчина – лет тридцати пяти, может быть сорока, но возраст его не хотел определяться. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, костюм сидел безупречно, белая рубашка была гладкой, как будто он никогда не склонялся и не сутулился. На запястье – тонкие часы. На лице – улыбка, которая казалась слишком уместной для полуночной тишины.

Он смотрел на неё так, будто видел не то, что она показывает, а то, что она прячет.

– Вы к нам по ошибке или по судьбе? – спросил он, будто речь шла о погоде.

Марго моргнула.

– Простите?

– Ничего страшного. У нас многие сначала путают одно с другим. – Он слегка наклонил голову. – Садитесь. У нас прекрасный сервис и крайне сомнительная репутация.

Она невольно улыбнулась.

– Я не помню этого места.

– Это нормально. Нас редко помнят до второго визита. – Он вздохнул с деланным сожалением. – Что, кстати, ужасно мешает постоянным клиентам чувствовать себя важными.

Марго опустилась на высокий стул у стойки. Дерево под ладонями было тёплым, как будто стойка живёт.

Мужчина не спросил, что она будет пить. Он просто поставил перед ней высокий бокал с тёмной жидкостью.

– Я ничего не заказывала, – сказала Марго автоматически.

– Заказали, – отозвался он. – Просто не вслух. Но мы не придираемся к формальностям.

Она посмотрела на бокал.

Жидкость была густой, почти чёрной, с тонкой янтарной каймой у края, как у хорошо выдержанного напитка. От него шёл аромат: горький шоколад, апельсиновая цедра и что-то дымное, будто в нём растворили камин.

– Что это? – спросила Марго.

– Это называется “честный разговор с собой”. – Он улыбнулся. – В редких случаях – “плохая идея”. Всё зависит от дозировки.

Марго фыркнула.

– Это звучит как плохая реклама.

– Я предпочитаю честную. Плохая обычно успешнее. – Он протянул руку. – Рафаэль Вальмон. К вашим услугам, но не в ущерб вашему свободному выбору.

– Марго Ривьер.

Он наклонил голову, будто приветствовал знакомую.

– Разумеется.

Она прищурилась.

– Мы знакомы?

– Нет. – Он сказал это так искренне, что почти обидно. – Но вы выглядите как человек, который спорит с холстами.

Марго замерла.

– Это видно?

– Плечи, – объяснил он спокойно. – Люди, недовольные собой, всегда держат плечи чуть выше. Как будто ждут удара.

Он посмотрел на неё внимательнее.

– Не волнуйтесь. Я не бью.

– Вы психолог?

Рафаэль поморщился так, будто услышал ругательство.

– Боже упаси. Я наблюдатель. Это дешевле и веселее. И, что важно, не требует диплома.

Марго взяла бокал и поднесла к губам. На секунду замерла – не из страха, а из привычки контролировать.

Рафаэль заметил это и улыбнулся чуть шире.

– Если вы сейчас откажетесь, – сказал он, – вам станет немного легче. А мне – немного скучнее.

– Вы так прямо это говорите?

– Я стараюсь быть честным. – Он сделал паузу. – В меру.

Марго сделала глоток.

Сначала пришла горечь – правильная, взрослая, без сладких попыток угодить. Потом тепло расползлось по груди, как будто кто-то внутри неё раздвинул стены. А затем – лёгкость. Странная, неожиданная. Не эйфория. Скорее отсутствие камня, который она таскала так давно, что перестала замечать.

Она выдохнула.

Рафаэль наблюдал, будто ждал именно этого выдоха.

– Вот, – сказал он удовлетворённо. – Я люблю, когда люди наконец перестают держать себя зубами.

Марго усмехнулась.

– Вы странный бармен.

– Вы странный клиент. – Он слегка наклонился. – Вы ушли из дома не просто так.

Это не звучало как обвинение. Скорее как констатация очевидного, которая неожиданно освобождает от необходимости объяснять.

Марго пожала плечами.

– Мы поссорились.

– О, прекрасно, – сказал Рафаэль, и в его голосе было почти искреннее удовольствие. – Лучшее топливо для полуночных прогулок. Париж на ссорах работает лучше, чем на угле.

– Вы издеваетесь?

– Ни в коем случае. – Он сложил руки на стойке. – Ссоры – это способ проверить, насколько вам не всё равно.

Он сделал паузу, давая ей возможность возразить.

– Или насколько всё равно, – добавил он мягче.

Марго отвела взгляд.

– Вы слишком уверены.

– Уверенность – это профессия. – Рафаэль показал на стойку. – Я слушаю людей много лет. Они приходят сюда с одним и тем же выражением лица.

– С каким?

– С выражением человека, который готов сказать: “Я бы мог иначе”, – и тут же добавляет: “но”.

Марго повернулась к нему.

– А вы думаете, я такая?

– Я думаю, вы осторожны, – сказал Рафаэль. – А осторожность – это роскошь тех, у кого есть что терять.

– У меня есть.

– Именно.

Он сказал это не как комплимент и не как укол. Как сухую подпись под картиной.

Марго снова посмотрела на бокал.

– И что вы делаете с такими людьми?

Рафаэль пожал плечами.

– Ничего. Я не миссионер. Я не спаситель. Я даже не особенно нравственный человек, если честно. – Он улыбнулся. – Я просто предлагаю.

– Что?

– Вариант.

Он опёрся локтем о стойку, будто собирался рассказать анекдот.

– Скажите честно, мадам Ривьер. Вы ведь не из тех, кто хочет славы ради славы.

Марго нахмурилась.

– А из каких?

– Из тех, кому нужно подтверждение, что они могли бы больше.

Она хотела возразить – и поняла, что возражение будет не честным, а защитным. От этого стало неприятно.

– Это звучит как диагноз, – сказала она.

– Это звучит как гипотеза, – поправил Рафаэль. – Я вообще люблю гипотезы. Они красивее фактов.

– И как вы их проверяете?

– Очень просто. – Он чуть наклонился ближе. – Я задаю вопрос.

Марго приподняла брови.

– И всё?

– А вы недооцениваете вопросы. – Рафаэль вздохнул с театральной усталостью. – В мире слишком много ответов. Они лежат повсюду. Люди спотыкаются о них каждый день. А вопросы приходится искать.

Марго усмехнулась.

– Вы слишком любите говорить.

– Это профессиональная деформация. Если я молчу, люди начинают думать. Это опасно. Иногда они приходят к неправильным выводам.

– Например?

Рафаэль улыбнулся.

– Например, что они счастливы.

Марго рассмеялась. Снова – неожиданно легко.

Рафаэль посмотрел на неё внимательнее, словно отмечая, как меняется её лицо.

– Видите? – сказал он. – Вы умеете смеяться. Значит, вы ещё не потеряны.

– Потеряны?

– О, не воспринимайте буквально. – Он махнул рукой. – Я люблю драматические слова, они делают речь выразительнее. На самом деле люди редко “теряются”. Они просто перестают себя искать.

Марго посмотрела на него пристально.

– А вы меня ищете?

– Нет. – Рафаэль ответил слишком быстро, чтобы это было правдой. – Я… наблюдаю.

Она наклонила голову.

– Вы только что сказали, что у меня выражение лица “я могла бы иначе, но”.

Рафаэль слегка развёл руками.

– Я мог ошибиться.

– Нет, – сказала Марго. – Вы не ошиблись.

Он поднял брови – довольный, как человек, которому только что помогли произнести важную мысль.

– Отлично. Значит, мы уже честнее, чем пять минут назад.

Марго перевела взгляд на зеркало за стойкой.

В нём она сидела чуть иначе. Прямее. Спокойнее. И – это было самое странное – будто чуть дальше от собственной усталости.

– У вас интересные зеркала, – тихо сказала она.

Рафаэль повернулся к зеркалу только на секунду, как к старому знакомому.

– Мы стараемся. Они показывают не то, что есть. А то, к чему вы готовы.

– А если я не готова?

– Тогда ничего не увидите. У нас строгая политика согласия.

Он сказал это так легко, что в словах не было ни капли угрозы. Но Марго почему-то стало холоднее.

– Вы говорите так, будто знаете, что я увижу, – сказала она.

– Я знаю только одно, – ответил Рафаэль. – Вы устали быть “правильной”.

Марго сжала пальцы вокруг бокала.

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Я знаю достаточно, чтобы не задавать скучных вопросов. – Он улыбнулся. – Например, я не буду спрашивать, любите ли вы мужа. Это всегда скучный вопрос. Люди отвечают не правдой, а тем, как им хочется выглядеть.

Марго напряглась.

– Тогда что вы спросите?

Рафаэль поставил рядом чистый бокал и медленно провёл пальцем по его краю – жестом, который выглядел случайным, но был слишком точным, чтобы быть случайностью.

– Скажите, мадам Ривьер… если бы вам не пришлось ничего терять, кем бы вы были?

Вопрос прозвучал легко.

Слишком легко для того, что он значил.

Марго открыла рот – и не нашла ответа.

Потому что первое, что пришло в голову, было не “художницей”. Не “великой”. Не “счастливой”.

Первым пришло слово: “свободной”.

И это слово было опаснее всех остальных.

Рафаэль не торопил. Он смотрел так, будто мог ждать бесконечно.

Марго снова посмотрела в окно.

И увидела афиши.

Не одну – много.

На фасаде напротив, на стене здания дальше по улице, на колонне у перекрёстка – везде было её имя:

Margaux Rivière. Exposition personnelle.

Крупно. Уверенно. Без сомнения.

Марго моргнула.

Афиши не исчезли.

– Это… – прошептала она.

– Плохая реклама? – услужливо подсказал Рафаэль.

Марго резко повернулась.

– Это трюк?

Рафаэль вздохнул.

– Мадам, я бармен. Максимум трюков, на которые я способен, – это не пролить и не разочаровать.

Он посмотрел на неё серьёзнее – ровно на столько, чтобы это не выглядело сценой.

– Я ничего не меняю. Я просто показываю вариант.

– Вариант чего?

– Вашей траектории.

Марго встала. Это движение было быстрым, резким, как попытка убедиться, что ноги принадлежат ей.

Рафаэль не остановил.

– Прогуляйтесь, – сказал он легко. – Воздух полезен для людей, у которых слишком много мыслей. И слишком мало действий.

Марго направилась к двери.

Колокольчик звякнул бархатно, как прежде.

Снаружи пахло дождём и свежей типографской краской.

Это был Париж – и не Париж.

Люди проходили мимо уверенно, спокойно, как будто им не нужно было доказывать, что они существуют. Никто не толкался. Никто не спешил. Даже шаги звучали так, словно город их принимал.

Марго подошла к витрине галереи.

Внутри висела картина.

Её картина.

Но не та, что стояла у неё в мастерской.

Эта была смелее. Резче. Свет – дерзкий, почти вызывающий. Тень – не “правильная”, а живая. Подпись в углу была её – и не её одновременно. Почерк узнавался, но в нём не было сомнений.

Марго почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на гордость – и тут же на страх.

– Мадам Ривьер?

Она обернулась.

Мужчина в дорогом пальто улыбался ей с уважением – не тем вежливым уважением, которым утешают, а настоящим, которым признают равного.

– Ваши работы обсуждают повсюду, – сказал он. – Поздравляю. Наконец-то вы перестали прятаться.

Марго хотела ответить, но язык не слушался.

Она не знала, кто он. Но он говорил так, будто знал её давно.

Как будто это действительно её жизнь.

Она шагнула назад, отступая от витрины, и увидела отражение в стекле.

Себя.

И – на мгновение – ту, другую Марго. Чуть прямее. Чуть спокойнее. Чуть более… завершённую.

Её тряхнуло.

Она развернулась и почти бегом вернулась к двери бара.

Внутри всё было так же, как прежде. Тёплый свет. Дерево. Тени-мазки. Люди, разговаривающие слишком тихо.

Рафаэль стоял за стойкой и протирал стакан так, будто время принадлежит ему.

– Ну? – спросил он, не поднимая взгляда. – Понравилась выставка?

Марго подошла ближе.

– Это невозможно.

– Это неудобно, – поправил он. – Невозможное – это когда вы пытаетесь заставить Париж быть тихим. А это… просто вариант.

Марго посмотрела на него пристально.

– Почему я там великая?

Рафаэль наконец поднял взгляд.

– Потому что вы там перестали спрашивать у себя разрешение.

– На что?

– На то, чтобы быть собой. – Он улыбнулся. – Настоящей, не “правильной”.

Марго сжала кулаки.

– И какова цена?

Рафаэль наклонил голову, будто прикидывал, какую шутку лучше выбрать.

– Цена всегда разная. Но вы хотите услышать честно или красиво?

– Честно.

– Тогда так: вы не теряете “мир”. Мир остаётся. – Он развёл руками. – Вы теряете ниточки, которыми к нему привязаны.

Марго побледнела.

– Луи.

Рафаэль вздохнул, будто она назвала слишком очевидное.

– Луи, да. И кот. И привычка возвращаться туда, где вас любят без условий. – Он улыбнулся, но мягко. – Понимаете, мадам Ривьер… безусловная любовь – это прекрасно. Пока не начинаешь путать её с доказательством, что меняться не обязательно.

Марго хотела возразить – и не смогла.

Потому что он снова сказал слишком точно.

Она посмотрела в зеркало за стойкой.

Там она сидела чуть иначе. И на секунду ей показалось, что за её спиной подоконник пуст.

Без Бостона.

Марго резко отвела взгляд.

Рафаэль поставил перед ней ещё один бокал – на этот раз прозрачный, почти бесцветный.

– А это что? – спросила она.

– Это называется “последний шанс передумать”. – Он улыбнулся. – Вкус у него обычно… очень трезвый.

– Вы издеваетесь?

– Всегда. Это помогает людям не превращать собственную жизнь в трагедию ещё до того, как она началась.

Марго взяла бокал, но не пила.

– Вы говорите так, будто вам всё равно, – сказала она.

Рафаэль посмотрел на неё внимательно.

– Мне не всё равно. Мне интересно.

– Чем?

– Человеком, который возвращается. – Он произнёс это легко, почти как шутку. – Большинство не возвращается. Они слишком любят простые истории.