Дворец забытых фонарей. Последний свет

— Вы видите? — спросил Ефремов.

— Да.

— Значит, не все подписали.

— Значит, кто-то записал, что до двадцатого числа подписи не было, а двадцать шестого запись внесли повторно. Это противоречит утверждению, что общее согласие уже существовало восемнадцатого. Но нам понадобится установить, откуда взялась полоска и кто сделал помету.

— И опять бумага важнее того, что я помню?

— Нет. Ваше свидетельство объясняет, почему эта запись имеет значение. Но я не буду выдавать предположение за доказанный факт.

Ефремов прикрыл отсек. Он больше не выглядел раздражённым — только усталым.

— Можете сфотографировать. Фонарик не заберёте.

— Не заберём.

— И если это окажется не тем, что вы думаете, имени моего нигде не будет.

— Без вашего отдельного согласия — не будет, — сказала Вера.

Артём сделал снимки при включённом экране телефона, рядом с линейкой, которую Ефремов сам положил на стол. Затем отправил копии Вере и оставил телефон на виду, пока она сверяла файлы. Когда они поднялись, старик не протянул им руку.

— Я не верю, что правда кому-нибудь нужна, — сказал он.

— Возможно, — ответила Вера. — Но теперь у нас есть запись, которую можно проверить.

Во дворе дождь почти кончился. Артём шёл рядом молча, пока за забором не загудел трамвай.

— Ты заметила? — спросил он наконец.

— Что именно?

— На полоске номер квартиры. Я видел его раньше.

Вера остановилась под тусклым фонарём.

— Где?

Артём вынул телефон, открыл снимок и увеличил вторую строку. Номер проступил в цифровом зерне: четырнадцать.

— Это квартира, где зарегистрировали последнюю подпись в деле, — сказал он. — И в списке доступа к архиву она связана с человеком, который принёс туда копию после пожара.

— С кем?

Артём не ответил сразу. Он приблизил изображение ещё раз, затем опустил телефон.

— С Ладожиным.

Тишина улицы стала слышна: капли с карниза падали в лужу одна за другой.

— Это ещё не доказывает, что он подделал подписи, — сказала Вера.

— Нет. Пока это лишь связывает его с копией, переданной после пожара. Когда он узнал о незаполненной строке, ещё предстоит установить.

— И ты раньше не говорил, что видел этот список доступа.

— Я его не видел. Я составил перечень по журналу, который сохранился у меня. Там есть фамилия Ладожина и номер квартиры. Теперь совпал номер.

Вера закрыла сумку. Старик не отдал им клочок бумаги, но разрешил снять его; этого было мало для обвинения и достаточно, чтобы направление расследования изменилось.

— Завтра ты передашь мне полный список, — сказала она. — С источниками и всеми пробелами.

— Передам.

— А сегодня мы зафиксируем, что свидетельство независимое. И не будем звонить Ладожину, пока не поймём, какие документы он успел увидеть.

Артём кивнул. Впервые за весь день он не попытался добавить объяснение. Они пошли к остановке, оставив за спиной зелёную дверь и старый фонарик, в котором случайный обрывок оказался точнее многих аккуратно подшитых страниц.

Глава 3. Цена первой ошибки

Утром Вера пришла к архиву раньше Артёма.

Ночь не смыла дождь, а только размазала его по улицам. На мостовой блестели лужи, и в каждой дрожал кусок серого неба. У входа в старый корпус Вера остановилась, достала телефон и сверила время с сообщением Артёма: «Буду к девяти. Список принесу целиком».

Она убрала телефон, но не пошла к двери. После вчерашнего разговора с незнакомцем у зелёной калитки ей хотелось сначала увидеть сами бумаги. Не пересказ, не фотографии, не уверенный голос Артёма — листы, происхождение которых можно проследить.

В кармане пальто лежал ключ от секции. Вера нащупала его через ткань. Металл холодил ладонь даже сквозь перчатку.

Артём появился из-за угла, держа под мышкой плоскую картонную папку. Шёл быстро, но возле входа замедлился.

— Ты уже здесь, — сказал он.

— Я хотела убедиться, что ты не передумал.

— Я обещал.

— Это не одно и то же.

Он посмотрел на неё, как будто собирался ответить, потом разжал пальцы на папке.

— Весь журнал у меня дома. С собой — копия перечня и страницы, по которым я его составлял. Оригинал трогать не стал.

Вера приняла папку, не открывая.

— Хорошо. Сегодня мы не называем никого виновным. Сначала сверяем запись.

— Я знаю.

— Вчера ты был готов назвать Ладожина.

— Я сказал, что совпал номер квартиры.

— Ты сказал это так, будто совпадение уже объясняло подпись.

Артём помолчал. По улице прошёл автобус, подняв у бордюра грязную воду. Брызги ударили по его ботинкам.

— Я был уверен, что номер квартиры в списке относится к тому времени, когда велись согласования, — сказал он. — Это не одно и то же, что знать.

Вера посмотрела на него внимательнее. Он не оправдывался. От этого его признание не становилось легче, но хотя бы не требовало от неё угадывать, где именно кончается правда.

В архиве их встретил тот же архивариус. Он уже снял с шеи шерстяной шарф и повесил его на спинку стула. На столе лежали журнал доступа и чистые листы для протокола.

— Я позвонил в муниципальный фонд, — сообщил он. — В их описи действительно значится журнал передачи ключей. Но оригинал у них, а получить его раньше завтрашнего дня нельзя.

— Значит, сверим копию с нашей записью, — сказала Вера. — И отметим, чего именно мы пока не подтвердили.

Артём положил папку на стол. Внутри оказались три листа, исписанные его почерком, и ксерокопия с выцветшими строками. На верхнем поле он указал дату, номер исходного документа и подпись свидетеля, от которого получил сведения.

Вера прошлась глазами по перечню. Фамилии, номера помещений, время выдачи ключей. Напротив нескольких строк стояли вопросы: «почерк не установлен», «возможна замена нумерации», «источник не найден». Артём не спрятал пробелы. Это было важно. И всё же в строке Ладожина он поставил рядом с номером квартиры восклицательный знак.

— Ты сам добавил, — сказала Вера.

— Да.

— Почему?

— Потому что номер совпал с тем, что назвал старик.

— Он назвал квартиру или номер из списка?

— Номер.

— Тогда знак лишний. Совпадение ещё не связывает квартиру с Ладожиным.

Артём снял очки, протёр их краем рубашки.

— Убери, — сказал он.

Вера не стала стирать пометку. Вместо этого вынула из сумки вчерашние фотографии обрывка и положила рядом с копией. Тонкие цифры на клочке были написаны тем же угловатым почерком, что и номер в перечне, но этого сходства было недостаточно. Она увеличила снимок, сверила засечки и посмотрела на дату.

— Здесь номер помещения, не квартиры, — произнесла она.

Архивариус наклонился к экрану.

— В старой системе помещения нумеровали отдельно от квартир. Особенно в домах с мастерскими и подвальными комнатами.

Артём придвинулся ближе.

— Но старик сказал про квартиру.

— Он мог назвать так помещение, где жил, — ответила Вера. — Или номер мог относиться к другому периоду. Нам нужна связка, а не догадка.

Она разложила копии по датам. На одном листе за год до пожара значилась выдача ключа в помещение 18. На другом — перечень жильцов дома, составленный после реконструкции. Там квартира 18 принадлежала Ладожину. Между документами лежало несколько лет, и город за это время поменял нумерацию подвальных комнат.

— Вот почему я решил, что это одна и та же восемнадцатая, — сказал Артём. — Я сопоставил перечень с поздней описью.

— Ты сопоставил одинаковые цифры, — сказала Вера. — Не объекты.

— Да.

Архивариус отодвинул стул от стола.

— Получается, фамилия Ладожина может быть здесь только потому, что он жил в квартире с тем же номером?

— Пока получается, что мы не знаем, к кому относилась запись, — ответила Вера. — И что вчерашнее совпадение не подтверждает его доступ к ключу.

Артём опустил глаза на лист. Вера видела, как он держит себя: плечи неподвижны, пальцы прижаты к краю стола. Ему хотелось отодвинуть ошибку, назвать её мелкой, рабочей. Но в деле о пропавшем томе мелкие ошибки быстро превращались в чужие обвинения.

— Я должен был проверить старую схему нумерации, — сказал он.

— Да.

— Я не хотел подставить Ладожина.

— Я верю, что не хотел.

Он поднял на неё взгляд, но облегчения в нём не появилось.

— Это не отменяет того, что я сделал.

Вера не ответила. Вчерашнее свидетельство старика теперь не вело к Ладожину, зато возвращало их к списку, который Артём составил сам. Его ошибка не уничтожала весь документ. Она заставляла заново отделить подтверждённое от того, что он дописал по памяти и сходству.

— Позвони ему, — сказала Вера. — Не обвиняй. Спроси, откуда у него запись и видел ли он оригинал журнала.

— Если он поймёт, что мы нашли?

— Мы нашли ошибку в номере. Это не секрет.

Артём набрал номер и включил громкую связь. После нескольких гудков ответил старик.

— Слушаю.

— Это Мельник. Вчера вы показали нам клочок с номером восемнадцать. Мы выяснили, что в разные годы под этим номером значились разные помещения. Вы помните, откуда взяли запись?

На другом конце зашуршала ткань. Потом старик спросил:

— Вы хотите узнать, кто выдал ключ?

— Я хочу понять, что именно обозначает цифра.

— Это было на обороте письма. Там ещё стояли дата и слово «склад». Письмо мне не принадлежало. Я нашёл его среди вещей, которые вынесли из дома перед ремонтом.

— У вас осталось само письмо? — спросила Вера.

— Нет. Я отдал его человеку, который собирал бумаги для выставки. Давно. Клочок с номером оторвался, поэтому я сохранил его отдельно.

Вера посмотрела на Артёма. Старик не подтверждал ни одного имени, но добавил к обрывку происхождение. Старое письмо существовало, и его путь можно было проверить. Запись «склад» делала версию с квартирой ещё менее надёжной.

— Помните, кому отдали письмо? — спросила она.

— В городском музее тогда работала женщина, фамилию не вспомню. Но у неё должен быть список приёма. Я подписывал передачу.

— Мы найдём его.

— Найдите. Только не вписывайте туда то, чего нет.

Вызов оборвался.

Артём медленно убрал телефон.

— Значит, письмо было настоящее.

— Значит, старик действительно передавал письмо в музей, если запись сохранилась, — поправила Вера. — Это пока можно проверить документально. Но к Ладожину его не привязывает.

Он кивнул. Теперь между ними лежала не улика против одного человека, а конкретный адрес следующего поиска — музейный список приёма. И рядом лежало признание Артёма, что он превратил одинаковую цифру в связь, которой не доказал.

Архивариус открыл журнал происшествий и вписал время звонка. Вера продиктовала формулировку: «Свидетель сообщил о наличии письма с пометкой “склад”; сведения требуют проверки по музейной описи». Она следила, чтобы в строку не попало имя Ладожина.

Когда запись была готова, Артём подписал свою копию перечня и рядом добавил: «Сопоставление с поздней нумерацией ошибочно. Использовать для установления лица нельзя». Почерк у него вышел резче обычного.

— Теперь придётся объяснить, почему я это включил, — сказал он.

— Да.

— И старик может решить, что мы не умеем слушать.

— Мы должны показать ему, что умеем исправлять запись.

Он убрал листы в папку, но не закрыл её.

— Ты пойдёшь со мной в музей?

— Сначала я составлю запрос и зафиксирую, что именно мы ищем. Потом решим, кто его подаст.

Артём принял это без возражений. Вера убрала ключ от секции в отдельный конверт и подписала его номером описи. Пропавший том всё ещё был где-то в городе, Ладожин оставался человеком, который предупреждал их не трогать дело, а имя того, кто получил доступ к ключам, снова исчезло за старой цифрой.

Но теперь одна ошибка была названа вслух и внесена в запись. И от этого Артёму предстояло отвечать не только за чужую тайну, но и за собственный способ искать правду.

Утром Вера пришла в музей раньше Артёма.

Дождь прекратился, но Янтарный Берег ещё не просох: вдоль бордюров тянулись тёмные ручьи, а на мостовой блестела мелкая соль, которой посыпали ступени. У входа в музей стоял жестяной ящик для зонтов. Вера поставила туда свой и проверила папку: запрос, копия записи о вчерашнем звонке, перечень того, что требовалось найти. Ни фамилии Ладожина, ни предположений о владельце письма в бумагах не было.

У стойки дежурила женщина с короткой стрижкой и серебряной булавкой на лацкане.

— Я ищу список приёма старых бумаг, — сказала Вера. — Возможно, передачу оформляли лет двадцать назад. Письмо с пометкой «склад», без точной фамилии дарителя.

— Вы из городского архива?

— Да. Вера Бережная.

Женщина взглянула на удостоверение, затем на папку.

— Вам нужен отдел комплектования. Но сотрудница, которая тогда принимала бумаги, уже не работает. Архивные книги за тот период ещё не оцифрованы.

— Я не прошу искать по фамилии. Есть описание документа и примерная дата передачи.

— Вы знаете точную дату?

— Пока нет.

Женщина помедлила. За её спиной посетитель прижал к стеклу ладонь и указал на зал. Вера убрала удостоверение.

— Тогда оставьте запрос. Если найдём запись, сообщим.

— Мне важно установить цепочку хранения. Не забрать письмо и не получить копию без оформления. Только посмотреть регистрацию.

В женщине что-то смягчилось, хотя улыбаться она не стала.

— Подождите здесь.

Она ушла в коридор, и Вера осталась у стойки с папкой на коленях. Через несколько минут в дверях показался Артём. Волосы у него были влажные, воротник пальто загнулся внутрь.

— Я опоздал?

— Нет. Пока нас отправили ждать.

— Я принёс копию своей записи. Чтобы не пересказывать.

— Хорошо.

Она не предложила ему сесть ближе, и он не стал придвигать стул. Между ними оставалось место для папки и для вчерашней ошибки, которую Артём уже не пытался заслонить словами.

Вернулась сотрудница, теперь с мужчиной в синем жилете.

— Это хранитель фонда периодики, — сказала она. — Старые акты передачи лежат в подсобном хранилище. Он посмотрит диапазон дат, если вы оформите запрос на месте.

Мужчина представился Павлом Ильичом и провёл их через служебную дверь. Узкий коридор пах пылью и мокрой штукатуркой. За дверью с табличкой «Фонд» он включил верхний свет, достал из шкафа журнал в серой тканевой обложке и положил на стол.

— Здесь только регистрация поступлений, — сказал он. — Описания иногда подробные, иногда одно слово. Перелистывать будете в перчатках.

Вера расписалась в журнале доступа. Артём тоже, отдельно, указав свою должность. Павел Ильич остался у шкафа, пока они снимали перчатки с коробки.

В книге записи шли по годам, с переходами на следующий разворот. Вера искала не просто слово «письмо», а сочетание признаков: частная передача, старая бумага, пометка «склад». Артём вёл пальцем вдоль дат, не касаясь страниц.

— Вот, — сказал он через несколько минут.

Вера наклонилась. В строке значилось: «Письма и бумаги, переданные для выставки “Город и его окраины”. Даритель — Никита Савельев. Дата поступления — шестнадцатое мая». Ни «склада», ни номера квартиры.

— Это может быть оно? — спросил Артём.

— Может быть одной из бумаг. Нам нужен акт с перечнем.

Павел Ильич нашёл в соседней коробке папку с тем же номером регистрации. Внутри лежала машинописная ведомость, скреплённая потемневшей скрепкой. На второй странице, среди четырёх позиций, Вера прочла: «Письмо неустановленного отправителя, адрес на конверте отсутствует; на обороте карандашная помета “склад”». Ниже стояла подпись Савельева.

Вера не сразу перевернула лист. Подпись была разборчива, дата совпадала, а описание — достаточно точное, чтобы связать ведомость с рассказом старика. Один факт теперь подтверждался документом: письмо действительно передали в музей, и его содержание описали именно так, как он помнил.

В ведомости значился даритель — Никита Савельев. Но был ли он тем, кто лично принёс письмо в музей, эта запись не подтверждала. И никакой связи с Ладожиным тоже.

— Можно сфотографировать? — спросила Вера.

— Только с разрешения заведующей фондами. Я вызову её.

Пока Павел Ильич выходил, Артём держал руки на коленях. Он смотрел на строку с пометкой «склад» так, будто надеялся, что рядом обнаружится что-то ещё.

— Я вчера увидел цифру и решил, что понял её, — сказал он. — Сегодня я могу захотеть увидеть в этом больше, чем написано.

— Тогда не делай этого.

— Не буду.

Вера записала номер дела и формулировку из ведомости слово в слово. В соседней графе оставила место для комментария, но не заполнила его. Когда вернулась заведующая и разрешила фотографирование, она сняла страницы целиком, включая верхний край и номер, чтобы изображение нельзя было принять за отдельный фрагмент.

У служебного выхода Артём задержался.

— Теперь старик знает, что его память подтвердилась.

— Если мы вернёмся к нему с копией и покажем источник.

— А если он спросит, кто получил письмо до музея?

— Скажем, что этого в документе нет.

Артём кивнул. Слова дались ему не легче, чем вчерашнее признание, но на этот раз он не попытался добавить к ним удобное объяснение.

Вера застегнула папку и убрала её в сумку. Теперь у них было доказательство, что письмо существовало и что его пометка не возникла в рассказе задним числом. Но строка о неизвестном отправителе оставалась пустой — и именно её нельзя было заполнять догадкой.

У служебного выхода Артём достал телефон.

— Позвоню Савельеву. Скажу, что ведомость нашлась.

— Не говори, что она всё подтвердила.

— Она подтвердила письмо.

— Именно. Не больше.

Он убрал телефон, не споря. Они вышли на улицу. Дождь кончился, но с крыш ещё стекала вода, а на мокром асфальте дрожали отражения фонарей. Вера достала блокнот и перечитала записанные слова: неизвестный отправитель, адрес на конверте отсутствует. Помета «склад» — на обороте. Никакого имени, номера квартиры или указания на Ладожина.

— Ты ведь думал, что это он, — сказала она.

— Думал, что совпадение слишком точное.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Он произнёс это спокойно, но на последнем слове сжал телефон так, что побелел большой палец. Вера видела, как ему хочется объяснить вчерашнюю догадку: назвать её рабочей версией, напомнить о списке доступа, о пропавшем томе. Всё это имело значение. Но не делало подпись Ладожина на ведомости, где её не было.

— Я не хочу, чтобы Савельев решил, будто мы нашли ответ, — сказала она. — Покажем ему снимок. Спросим, что он помнит о передаче. Запишем дословно. Если он не помнит — так и останется.

— Хорошо.

— И если он назовёт кого-то, это будет его показание, не доказательство.

— Хорошо, Вера.

Они вызвали машину до старого квартала, где жил Никита Савельев. По дороге Артём смотрел в окно. Несколько раз он начинал говорить и останавливался. Вера не подталкивала его. На заднем сиденье пахло мокрой тканью и мятной жвачкой; водитель негромко слушал новости, где обсуждали ремонт на набережной. Обычный городской голос плохо сочетался с мыслью о пропавшем архивном томе, но именно это Вере и помогало: дело происходило не в легенде, а в городе, где люди забывали зонты в такси и подписывали ведомости перед обедом.

Савельев открыл не сразу. Сначала за дверью щёлкнул замок, потом он спросил, кто пришёл, не называя их по именам. Узнав Веру, отступил в сторону.

— Нашли? — спросил он.

— Нашли запись о письме, — ответила она. — Хотим показать вам документ и уточнить, что вы помните.

Савельев взял у неё телефон, но снимок увеличивать не стал. Прочёл страницу целиком, задержался на подписи и вернул аппарат.

— Это моя.

— Вы помните, как письмо попало к вам?

Он медленно опустился на стул. В комнате пахло сушёными яблоками и пылью. На подоконнике стоял пластиковый стакан с засохшей землёй; рядом лежали очки, сложенные дужками внутрь.

— Помню, что принёс его в музей вместе с другими бумагами, — сказал Савельев. — Там тогда собирали всё, что относилось к старому складу. Я работал в районном совете, после переезда мне отдали коробку. Или я сам её забрал. Вот этого уже не скажу.

— Кто передал вам письмо?

Савельев провёл ладонью по колену.

— Я говорил вам про женщину?

Вера не ответила за него.

— Кажется, говорил. Но теперь не уверен. В коробке было несколько вещей, и я мог смешать их. Письмо лежало между ведомостями. Конверта не было.

— В записи указано, что отправитель не установлен, — сказала Вера. — И адреса на конверте не было.

— Значит, так и было.

Он не выглядел ни разочарованным, ни облегчённым. Скорее, усталым от того, что память наконец получила границу, которую нельзя было переступить одним усилием воли.

Артём придвинул стул, но сел только после короткого взгляда Савельева.

— Вы рассказывали нам о пометке «склад» и о квартире, номер которой был на обрывке, — сказал он. — Мы связали это с Ладожиным. Теперь понимаем, что такого подтверждения у нас нет.

Савельев перевёл взгляд на Веру.

— А я говорил, что письмо было от него?

— Нет, — ответил Артём. — Вы не называли отправителя.

— Тогда откуда вы взяли Ладожина?

Вера заметила, как Артём хотел ответить сразу, но выдержал паузу.

— Из другого документа. И из совпадения, которое я принял за связь. Это была моя ошибка.

Савельев не стал его утешать.

— Ошибка тоже оставляет след, — сказал он. — Вы уже сказали кому-нибудь, что это Ладожин?

— Нет, — ответила Вера. — Мы не делали такого заявления.

— А ему звонили?

— Он сам звонил Артёму. Мы разговаривали при архивариусе.

Савельев кивнул. Потом попросил снова показать снимок и долго рассматривал машинописную строку.

— Я подписывал ведомость не один, — сказал он. — Но не помню, кто сидел рядом. В музее тогда всё делали в спешке. Если там остались рабочие бумаги, посмотрите журнал приёма. Может, есть отметка, кто составлял перечень.

— Мы не можем обещать, что найдём, — сказала Вера.

— Не обещайте. И не вписывайте в пустое место то, чего там нет.

Она закрыла снимок и записала его слова. Савельев следил за ручкой, пока она не прочла запись вслух. Он поправил одно слово: не «коробку передали», а «коробку отдали ему». Вера зачеркнула прежнюю формулировку одной линией и внесла уточнение рядом.

Когда они вышли, на лестничной площадке Артём задержался у окна.

— Я хотел защитить его, — сказал он. — От того, что письмо связывало его с Ладожиным.

— Ты хотел, чтобы связь оказалась настоящей. Тогда у нас был бы понятный путь от старика к пропавшему тому.

— Да.

Он не отвёл взгляда. За стеклом во дворе женщина стряхивала воду с детской коляски, ругаясь на заевший тормоз. Артём смотрел на неё, пока она не справилась сама.

— Теперь мы знаем, что письмо поступило в музей шестнадцатого мая, — сказала Вера. — И знаем, что Савельев подписал ведомость. Это проверяемо. Всё остальное придётся отделять от этого, даже если так будет медленнее.

— А если я снова перепутаю?

— Тогда скажешь, что перепутал.

На этот раз он посмотрел на неё.

— Ты не обязана мне верить только потому, что я признал ошибку.

— Я и не обязана.

Между ними осталось молчание, не похожее на ссору. Вера убрала блокнот. Доверие не возвращалось от правильной фразы; сегодня оно просто не стало меньше ещё на один шаг.

У выхода она открыла список задач и вписала новый пункт: запросить рабочие материалы к ведомости и журнал приёма за май. Напротив фамилии Ладожина ничего не поставила. В деле о письме появилось подтверждённое имя — Савельев, но отправитель по-прежнему оставался неизвестным.

До архива они дошли пешком. Дождь почти прекратился, но вода всё ещё стекала с крыш и собиралась у бордюров. Вера держала сумку под пальто: снимки ведомости Савельева лежали в отдельной папке, и ей не хотелось ещё раз объяснять кому-нибудь, почему мокрая бумага не равна испорченному доказательству.

В служебном входе их встретил архивариус. Он выслушал просьбу о рабочих материалах и журнале приёма за май, не перебивая, потом посмотрел на Артёма.

— Вы ведь понимаете, что это не музейный архив? Часть бумаг передали сюда без описи. Доступ к ним не означает, что можно выносить листы или фотографировать всё подряд.

— Мы понимаем, — сказала Вера. — Нам нужен журнал и документы, связанные с ведомостью. По одному запросу, с фиксацией каждого листа.

Архивариус помедлил и открыл им дверь в читальную комнату.

— Я буду рядом.

— Так даже лучше, — ответила Вера.

В комнате пахло пылью и нагретой проводкой. На длинном столе уже лежала коробка с временной маркировкой. Её принесли из музейного фонда вместе с другими материалами, но не разбирали: снаружи к крышке приклеили карточку с датой поступления и номером передачи. Вера записала номер, сверила его с журналом и только тогда сняла крышку.