Дворец забытых фонарей. Ночь решающего выбора

Алёна Северина

Дворец забытых фонарей. Ночь решающего выбора

Глава 1. Наследство или письмо

Вера Бережная получила письмо в конце рабочего дня, когда над Янтарным Берегом уже зажглись первые окна, а дождь превратил улицы в длинные тёмные ленты.

Конверт лежал на её столе среди заявлений, копий свидетельств и двух папок, которые она собиралась разобрать ещё утром. Бумага была плотной, сероватой, без обратного адреса. Имя написали от руки — не каллиграфически, но так уверенно, будто отправитель заранее знал, что письмо попадёт именно к ней.

Вера не вскрыла его сразу. Она убрала в ящик бумаги, закрыла шкаф, выключила настольную лампу и только тогда вернулась к конверту.

На обороте не было печати.

— Это не почта, — сказал Артём Мельник от двери.

Вера подняла взгляд. Он стоял в мокром пальто, придерживая ладонью дверную ручку. В коридоре давно погасили половину света, и его лицо казалось резче обычного.

— А ты, значит, теперь отвечаешь за доставку?

— Нет. Я отвечаю за то, чтобы ты не открывала неизвестные письма одна.

— Удобная должность. И кто тебя назначил?

— Никто. В этом как раз проблема.

Он вошёл, оставив дверь приоткрытой. На его волосах блестели капли дождя. Артём посмотрел на конверт, но не коснулся его.

— Откуда знаешь, что он неизвестный?

— Потому что отправитель не указал себя.

— Это не одно и то же.

— Для архивов — почти одно.

Вера усмехнулась и разрезала край конверта ножом для бумаги. Внутри оказался лист, сложенный втрое, и небольшой плоский предмет, завернутый в промасленную ткань.

Сначала она развернула письмо.

«Вера Бережная.

Если вы держите это в руках, значит, папку уже вынесли из тайного городского архива. Не ищите того, кто забрал её первым. Ищите того, чьё согласие подменили.

Название дела: “Дворец забытых фонарей. Ночь решающего выбора”.

Копия письма прилагается. Оригинал пропал вместе с листом регистрации.

Не позволяйте им сказать, что человек согласился, если он не мог прочесть написанное.

И. К.»

Ниже стояла дата — двадцать семь лет назад.

Артём прочитал через её плечо. Вера почувствовала, как он напрягся, но промолчал.

— «Им» — это кто? — спросил он.

— Если бы автор хотел, чтобы мы знали, он бы написал фамилию.

— Значит, он хотел, чтобы мы начали угадывать.

— Или боялся.

Вера осторожно развернула промасленную ткань. На ладонь выпал небольшой латунный ключ с круглой бородкой и номером, выбитым сбоку: 14. Ничего необычного. Такие ключи годами лежали в коммунальных шкафчиках, старых почтовых ящиках, подсобках учреждений. На кольце висела тонкая металлическая бирка, когда-то белая, теперь выцветшая до цвета старой кости.

На ней было написано: «Северная линия. Улица Фонарная».

— Обычный ключ, — сказал Артём.

— Поэтому его и положили в письмо.

Она перевернула ключ. На обратной стороне бирки виднелась ещё одна строка, почти стёртая: «Сектор 14. Приём только по согласию».

Вера перечитала её дважды.

— Где находится Фонарная? — спросил Артём.

— В старой части города, за бывшим депо. Но северной линии там нет лет сорок.

— Линии нет. Улица осталась.

Он вынул телефон, открыл карту, увеличил участок.

— Здесь, — сказал он. — Фонарная упирается в складские корпуса и выходит к набережной. Номер четырнадцать — бывшее здание городского бюро переселения.

— Ты это откуда знаешь?

— Я там был.

— По работе?

Артём убрал телефон.

— Не совсем.

Его ответ не объяснял ничего, но Вера не стала давить. Она давно поняла: Артём не лгал, однако правду часто выдавал по частям, словно опасался, что целиком она станет непереносимой.

Она снова посмотрела на письмо.

— Нам нужно найти папку.

— Нет.

— Ты даже не спросил, что в ней.

— Ты сама сказала: тайный архив, пропавшее дело, неизвестный автор и ключ от здания, где ты никогда не была. Этого достаточно, чтобы не идти туда сегодня вечером.

— А если папку вынесли сегодня?

— Тогда тот, кто её вынес, рассчитывает, что ты поспешишь.

— Или рассчитывает, что я испугаюсь.

— Ты путаешь смелость с обязанностью лезть первой.

Вера сложила лист пополам.

— А ты путаешь осторожность с правом решать за меня.

Несколько секунд они молчали. За окном прошёл автобус, разбрызгивая воду по бордюру. В стекле отразились двое — она с письмом в руке и Артём, слишком близко стоящий к столу.

— Я не решаю за тебя, — сказал он тише. — Я прошу не использовать чужую готовность помочь как разрешение на риск.

— Чью готовность?

— Мою.

Вера посмотрела на него. На этот раз он не отвёл глаз.

Она убрала ключ в прозрачный пакет, подписала дату и время получения, а письмо положила рядом с копиркой.

— Хорошо. Сегодня мы не идём на Фонарную.

— «Мы»?

— Ты сам предложил свою помощь.

— Я не предлагал.

— Ты пришёл после закрытия, прочитал письмо и начал запрещать мне действовать. Это почти официальное участие.

На его лице мелькнула усталая улыбка.

— Завтра утром проверим адрес по городским реестрам.

— И по старым спискам переселения.

— Если они сохранились.

— Если их не вынесли вместе с папкой.

Вера взяла лупу и поднесла к листу. Бумага была машинописной, но текст письма перепечатали недавно: чернила лежали ровно, без выцветших краёв. Значит, автор имел доступ к старому содержанию. А подпись «И. К.» могла принадлежать не отправителю, а человеку, чьё согласие подменили.

Под последней строкой обнаружилось едва заметное вдавливание. Вера наклонила лист к свету. Карандашом на нём когда-то писали поверх другого документа.

Она достала мягкий графитовый карандаш, положила сверху тонкую кальку и осторожно провела боковой гранью.

Проявились отдельные буквы.

«…Сазонова…»

Ниже — дата и фраза:

«Согласие на перевод в комнату временного проживания получено».

— Сазонов, — прочитал Артём. — Это фамилия?

— Похоже.

Вера продолжила работать, пока не проступила ещё одна строка: «Первоначальное заявление уничтожено по распоряжению комиссии».

Она остановилась.

— Вот цена ошибки, — сказала Вера. — Не пропавшая папка. Человека перевели, а потом уничтожили документ, которым он мог доказать, что не соглашался.

— Ты ещё не знаешь, что он не соглашался.

— Зато знаю, что его заявление уничтожили. И что дело назвали «Ночью решающего выбора».

Артём наклонился к кальке.

— Нужно установить, кто такой Сазонов.

Вера уже открывала электронный реестр жителей старой части города. Через несколько минут нашла запись: Николай Петрович Сазонов, электромонтёр, Фонарная улица, дом четырнадцать, комната шесть. Дата последней регистрации — через три месяца после даты письма.

Следующая отметка была короткой: «Снят с учёта в связи с выбытием».

Адрес прибытия отсутствовал.

Вера почувствовала холод не от окна.

— Первым пострадал он, — сказала она. — Его вывезли из дома по документу, которого теперь нет.

— А если он умер?

— Тогда это не отменяет подделки.

— Нет, — согласился Артём. — Но меняет того, кому мы можем причинить вред, начав искать.

Она закрыла реестр и убрала ключ в сумку.

— Поэтому завтра начнём с живых. У Сазонова могли остаться родственники, соседи, кто-то, кто видел, как он подписывал бумаги.

— А сегодня?

— Сегодня я сохраню всё в трёх копиях.

— И ключ?

— Ключ останется у меня.

Артём кивнул, но облегчения в его лице не было.

— Тогда я провожу тебя.

— До остановки — да.

— До дома.

— Нет.

— Вера…

— Не превращай помощь в сопровождение без моего согласия.

Он замолчал. Потом отошёл от стола и открыл дверь.

— До остановки, — сказал он. — Дальше ты сама.

Вера выключила свет, заперла кабинет и на секунду задержала руку на ключе в сумке. Обычный латунный предмет тяжело ударил о блокнот, будто напомнил: завтра им придётся открыть не дверь, а чужую старую жизнь.

Утром Янтарный Берег проснулся под мелким дождём. Вода стекала по проводам, по вывескам булочной, по ржавым перилам остановок. Фонарная улица начиналась за старым рынком и спускалась к порту, где даже в такую рань пахло мокрой древесиной, углём и рыбой.

Вера вышла из автобуса на одну остановку раньше. Дальше они с Артёмом пошли пешком.

— Ты всю дорогу молчишь, — сказал он.

— Я проверяю, не изменилась ли версия за ночь.

— Изменилась?

— Нет. Но теперь в ней появился живой человек.

Артём посмотрел на неё искоса.

— Если Сазонов действительно жив, это будет хорошая новость.

— Для него — возможно. Для нас — не обязательно.

Дом четырнадцать стоял в глубине двора, за кирпичной аркой. Четыре этажа, облупленная штукатурка, водосточная труба, закреплённая проволокой. Над входом сохранилась жестяная табличка с номером, и цифра «4» была почти стёрта.

Вера достала из сумки копию реестра.

— Комната шесть должна быть на втором этаже.

— Ты уверена, что нас там кто-нибудь впустит?

— Нет.

Она нажала кнопку домофона. Внутри что-то зашипело, потом раздался женский голос:

— Кто?

— По поводу Николая Сазонова. Мы из городского архива.

— Архив закрыт для посетителей.

— Мы не просим вас открывать архив. Нам нужно задать несколько вопросов.

Наступила пауза.

— А вы кто ему?

— Никто, — ответила Вера. — Поэтому и пришли. Родственникам мы пока не звонили.

Щёлкнул замок.

— Второй этаж. Дверь напротив лестницы. Только быстро.

В подъезде пахло влажной известкой и кошачьим кормом. На стенах темнели старые прямоугольники — там когда-то висели доски объявлений. Артём поднялся первым, остановился на площадке и обернулся.

— Не входи, если не захочешь, — сказал он. — Я поговорю.

— Я умею говорить сама.

— Я знаю.

Дверь напротив лестницы открылась. На пороге стояла невысокая женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте поверх ночной рубашки. Волосы она собрала на затылке, а в руке держала кухонное полотенце, словно собиралась в любой момент захлопнуть дверь.

— Проходите, — сказала она. — Но если вы пришли искать его, напрасно тратите время.

Вера показала удостоверение.

— Вы жили здесь в тот период?

— Всю жизнь. Меня зовут Лидия Павловна Воронцова. Я была в комнате семь. Сазонов — в шесть. Стена между нами тонкая, как картон.

— Вы помните Николая Петровича?

— Помню. Высокий, худой, всегда ходил в одной синей куртке. Электриком работал в депо. Ночью его могли поднять по тревоге, и он уходил без разговоров. Но не пил, если вас это интересует.

— Нас интересует всё, что связано с его переводом, — сказала Вера. — В реестре отмечено его выбытие. По другому документу выходит, что он уехал по собственному согласию.

Лидия Павловна усмехнулась.

— По собственному? Тогда у него, должно быть, был двойник.

— Почему?

— Потому что Николай никому не доверял бумажки. Даже квитанции хранил в жестяной коробке из-под чая. Говорил: «Подпишу — потом не докажу, что не подписывал». А вы мне рассказываете про согласие.

Артём заметно напрягся.

— Вы видели, как его забирали?

— Не забирали. Пришли двое в форме. Один был из управления домами, второй — в сером пальто. Ночью, после отключения света.

— Какого числа?

— Седьмого ноября. Или восьмого. Дождь шёл, такой же, как сегодня. Я запомнила, потому что у меня тогда подоконник протекал.

Вера открыла блокнот.

— Что они сказали?

— Что дом будут освобождать от аварийных жильцов. Николаю предложили временную комнату на окраине. Он отказался. Сказал, что никуда не поедет, пока ему не покажут распоряжение и не объяснят, почему временное жильё дают ему одному.

— И что было дальше?

Лидия Павловна отвела взгляд к коридору, где на стене висело зеркало с чёрной трещиной.

— Они попросили его расписаться, что он ознакомлен. Николай не стал. Тогда серое пальто сказало: «Не хотите по-хорошему — оформим без вас». Я слышала каждое слово. А потом они вошли к нему.

— Вы видели, что происходило в комнате?

— Нет. Дверь была закрыта. Через десять минут Николай крикнул, чтобы я не вмешивалась. Потом раздался удар. Не сильный. Будто стул опрокинули.

— Вы вызвали полицию?

— В те годы никто не вызывал полицию из-за чужой двери.

— А утром?

— Утром его уже не было.

Лидия Павловна сказала это спокойно, но полотенце в её руке сжалось.

— Вы заходили в комнату?

— Да. Дверь оставили незапертой. Кровать, шкаф, чайная коробка — всё на месте. Только из коробки пропали бумаги.

— Какая коробка?

— Я же сказала: жестяная, из-под чая. Красная крышка, на ней белая ладья. Обычная старая коробка.

Вера обменялась взглядом с Артёмом.

— Она сохранилась?

— Сохранилась. Я не выбросила. Николай обещал вернуться.

Лидия Павловна прошла в маленькую кухню, открыла верхний шкафчик и достала жестяную коробку. На крышке действительно была нарисована белая ладья, почти стёртая до серого пятна.

— После его исчезновения комнату опечатали, — сказала она. — Но печать продержалась недолго. Пришёл тот же человек в сером пальто, снял её и унёс всё, что нашёл. Коробку, видимо, не заметил. Она стояла у меня.

Вера не стала сразу протягивать руку.

— Можно посмотреть?

— Для этого я вас и впустила.

Коробка была лёгкой. Внутри лежали три ржавые гайки, моток изоляционной ленты и плоский латунный предмет размером с крупную монету, похожий на деталь старого предохранителя. На краю виднелась тонкая прорезь.

Артём наклонился ближе.

— Это не предохранитель.

— Я знаю, — ответила Лидия Павловна. — Николай называл его «свидетелем». Я не понимала, что он имел в виду.

Вера повернула предмет к свету. На латуни проступили четыре выбитые цифры: 14–06.

Под ними шла короткая риска, будто часть надписи стёрли намеренно.

— Где вы это нашли?

— В коробке. Оно лежало под бумагами.

— Какими?

— Там были квитанции и заявление. Потом заявление исчезло.

— Вы помните его содержание?

— Не всё. Николай написал, что не согласен на переселение и просит предоставить копию распоряжения комиссии. Он собирался отнести бумагу в районный совет.

Вера осторожно положила предмет на чистый лист.

— Почему вы не отдали его раньше?

Лидия Павловна пожала плечами.

— Кому? После его ухода приходили спрашивать, не видела ли я чего-нибудь. Я сказала, что ничего не видела. А потом поняла, что если отдам коробку, у меня заберут и её, и память.

Артём взял блокнот, но Вера остановила его жестом.

— Нам нужно зафиксировать всё здесь. Не уносить без расписки.

— У меня нет расписки, — сказала Лидия Павловна. — И я не хочу, чтобы вы забрали вещь.

— Не заберём. Сфотографируем, опишем и оставим вам.

Вера достала телефон и включила камеру. Сначала сняла коробку с разных сторон, затем предмет, цифры, внутреннюю поверхность крышки. Под слоем ржавчины на дне обнаружились две вдавленные буквы: «К.Р.»

Артём тихо выдохнул.

— Комиссия по расселению?

— Возможно, — сказала Вера. — Но пока это только версия.

На лестнице хлопнула дверь. Лидия Павловна вздрогнула.

— Сегодня утром уже приходили, — сказала она. — Мужчина спрашивал, не появлялся ли кто-нибудь по поводу Сазонова.

— Как он выглядел?

— Лет пятьдесят. Плащ, трость. Лица я не рассмотрела.

— Он назвался?

— Нет. Но знал, что вы придёте.

Вера медленно убрала телефон.

— Откуда он мог знать?

— Вот это я и хотела спросить у вас, — ответила Лидия Павловна. — Потому что после вашего звонка мне впервые за много лет стало страшно за эту коробку.

Артём шагнул к двери.

— Вера, нам нужно уходить.

Она не двинулась.

— Нет. Сначала вы подпишете, что передали нам сведения добровольно, без давления, а предмет оставили у себя.

Лидия Павловна посмотрела на неё внимательно.

— Вы правда не станете говорить за меня?

— Не стану.

Женщина впервые за всё время улыбнулась — устало, почти незаметно.

— Тогда проходите к столу. У меня есть старый лист бумаги. И ручка тоже найдётся.

На улице дождь усилился. Когда они вышли из подъезда, Вера увидела на мокром стекле остановочного павильона отражение человека с тростью. Он стоял через дорогу, под навесом, и не смотрел на них прямо.

Артём заметил его в ту же секунду.

— Не оборачивайся, — сказал он.

— Уже поздно.

Отражение дрогнуло, фигура исчезла за автобусом. На тротуаре осталась только чёрная трость, на которую стекала вода.

Вера крепче сжала сумку, хотя латунный предмет лежал не у неё, а в комнате Лидии Павловны.

— Теперь он знает, что коробка уцелела, — сказала она.

— И что мы знаем о Сазонове.

— Нет. Хуже. Он знает, что мы не собираемся подменять его согласие своим решением.

Артём посмотрел на закрывшуюся дверь дома.

— Значит, начнёт давить на неё.

— Поэтому мы вернёмся туда с официальной регистрацией находки и попросим защиту свидетеля.

— Ты думаешь, её дадут?

— Я думаю, у нас теперь есть обязанность потребовать её.

Они пошли к перекрёстку, держась на расстоянии друг от друга. Через несколько шагов Артём сказал:

— Вера, если дело дойдёт до выбора между сохранением доказательства и безопасностью Воронцовой…

— Не заканчивай за меня.

— Я не заканчиваю. Я спрашиваю.

Она остановилась под голой веткой старого клёна.

— Тогда слушай ответ. Ни её страх, ни её согласие нельзя использовать как удобную дверь. Мы не увезём коробку без неё, не заставим её выступать и не спрячем правду ради красивого дела. Но и оставить её одну не позволим.

— Даже если она откажется?

— Помощь можно предложить. Принуждение — нет.

Артём кивнул, и в его лице появилось то выражение, которое Вера уже научилась замечать: не согласие, а принятие ответственности.

В конце улицы загорелся фонарь, хотя день ещё не закончился. Жёлтый свет расплылся в лужах, и на мгновение Вере показалось, что под ним видны стёртые цифры на латунной детали: 14–06.

Она достала телефон и набрала номер архива.

— Мне нужна регистрация вещественного свидетельства и официальный запрос по комиссии «К.Р.», — сказала Вера, когда ей ответили. — И ещё защита для свидетеля, который готов говорить добровольно.

Артём стоял рядом, не касаясь её локтя и не предлагая вести разговор вместо неё.

Впервые за этот день Вера почувствовала, что они сделали шаг не к разгадке, а к правильному способу её искать.

— Архивная служба, приёмная номер два, — ответил незнакомый мужской голос. — Назовите основание для срочного запроса.

Вера продиктовала номер дела, фамилию Лидии Павловны и коротко объяснила, что обнаружен предмет, предположительно связанный с материалами комиссии «К.Р.». На другом конце линии зашелестели бумаги.

— Предположительно — это не основание для регистрации вещественного свидетельства.

— Тогда зарегистрируйте сообщение о возможном сокрытии архивного материала.

— Такое сообщение подаётся лично.

— Мы и приедем лично.

— Приём до семнадцати ноль-ноль.

Вера посмотрела на часы. До закрытия оставалось сорок семь минут.

— Мы будем через двадцать.

— Вдвоём?

— Втроём, если свидетель согласится.

— Свидетель должен явиться самостоятельно.

Она сжала телефон, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение — не горячее, а холодное, точное. Бюрократическая фраза была удобной ширмой: если человек напуган, пусть сам доберётся до учреждения, сам назовёт своё имя в коридоре и сам объяснит, почему требует защиты.

— Запишите, что свидетель пожилой и подвергается давлению, — сказала Вера. — А также что отказ в выезде может создать для него дополнительный риск.

— Я не уполномочен делать выводы о риске.

— Но уполномочены принять заявление?

— Лично. До семнадцати.

Связь оборвалась.

— Он дал нам сорок семь минут и одновременно запретил брать с собой человека, которого собирается защищать, — сказал Артём.

— Он ничего не запретил. Он просто устроил так, чтобы ответственность оказалась на нас.

— Поедем за Лидией Павловной?

— Сначала вернёмся к ней. Если она откажется, мы подадим своё заявление и укажем, что свидетель не согласился. Если согласится — спросим, чего хочет именно она.

— А если за домом следят?

Вера посмотрела через дорогу. Автобус ушёл, оставив после себя сизый дым и качнувшийся рекламный щит. Чёрной трости нигде не было.

— Тогда тем более не будем решать за неё.

Они дошли до дома Воронцовой молча. Артём первым поднялся на крыльцо и задержался у двери, разглядывая замок. Вера заметила тонкую царапину возле скважины — свежую, светлую, как след от иглы.

— Это было? — спросила она.

— Когда мы уходили, я смотрел на замок. Такой царапины не было.

Вера не коснулась двери. Достала телефон, сфотографировала повреждение, затем постучала условным образом: два коротких удара, пауза, ещё один. Ответа не последовало.

— Лидия Павловна, это Вера. Мы не войдём без вашего разрешения.

За дверью что-то упало. Потом раздался тяжёлый, неровный шаг.

— Вы одни?

— Да.

Артём едва заметно поднял ладонь, показывая, что останется на лестнице. Вера кивнула.

Замок повернулся не сразу. Лидия Павловна открыла дверь на цепочку. Лицо её стало серым, губы дрожали.

— Он был здесь, — сказала она.

— Кто?

— Не знаю. Я не видела. Сначала позвонили. Потом вставили в замок что-то тонкое. Я отошла от двери, а через минуту услышала, как он ушёл.

— В квартиру входили?

— Не знаю.

— Можно осмотреть помещение?

Лидия посмотрела на Веру, потом на Артёма за её плечом.

— Только без полиции пока.

— Хорошо. Но если увидим следы проникновения, я не стану обещать, что смогу скрыть это от регистрации.

— Я сказала: пока без полиции.

— Я услышала.

Цепочка звякнула, дверь открылась шире.

В прихожей пахло мокрой шерстью и лекарствами. Вера не прошла дальше, пока Лидия не отступила в сторону. На тумбе лежала перевёрнутая рамка с фотографией; коврик возле двери был сдвинут на несколько сантиметров. В комнате всё выглядело почти нетронутым. Только ящик письменного стола стоял открытым.

— Я его не открывала, — сказала Лидия.

Артём остался у входа.

— Ничего не трогайте, — предупредила Вера.

Она подошла к столу и остановилась. Внутри лежали счета, старые открытки, футляр для очков. Писем на столе не было. Утром Лидия показывала им коробку с гайками, изолентой и латунной деталью, но писем там не было. Теперь оставалось проверить, сохранились ли бумаги в другой коробке.

— Лидия Павловна, где старый лист?

Женщина прижала ладонь к груди.

— В коробке. Вместе с остальными.

— Коробка на месте?

— Да.

— Откройте её сами.

Лидия долго не двигалась. Потом прошла к шкафу, сняла с верхней полки жестяную коробку из-под печенья и поставила на стол. Руки у неё дрожали так сильно, что крышка дважды соскользнула.

Внутри лежали квитанции, выцветшая лента, несколько фотографий и письмо на плотной бумаге. Вера прежде не видела этого письма. Первой страницы в нём не было.

— Её вырвали, — прошептала Воронцова.

Край листа был рваным, с тонкими волокнами бумаги. На оставшейся части виднелись строки, написанные синими чернилами:

«…передать ключ хранения тому, кто предъявит номер…»

Ниже шёл обрывок подписи: «И. Са…»

Артём тихо выругался.

— Они искали письмо, — сказала Вера. — И не нашли его целиком.

— Почему тогда забрали страницу?

— Потому что на ней мог быть номер или фамилия.

Лидия вдруг резко отвернулась к окну.

— Я больше не буду ничего подписывать.

— Вам не нужно подписывать то, чего вы не хотите.

— Но вы сказали, что без моего заявления…

— Я сказала, что мы не станем говорить за вас. Это не значит, что у вас нет выбора.

— У меня нет выбора, — ответила Лидия. — Если промолчу, они придут снова. Если заговорю, придут те, кто захочет заставить меня говорить правильно.

Вера посмотрела на рваный край бумаги.

— Вы правы. Гарантировать безопасность я не могу. Могу только предложить сделать всё так, чтобы ваше решение было зафиксировано и никто не смог потом заявить, будто вы согласились под давлением или не понимали последствий.

— И что это даст?

— Не защиту от любого риска. Но защиту от подмены вашего голоса.

Лидия подняла глаза.

— А если я скажу не то, что вам нужно?

— Тогда это и будет ваше показание.