Зов с той стороны

— Надо идти домой, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Прямо сейчас.

— В какую сторону? — спросила Алиса.

Я открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Огляделся. Лес со всех сторон выглядел одинаково — высокие сосны, густой подлесок, пятна солнечного света на мху. Никаких ориентиров.

— Мы же от оврага бежали? — неуверенно сказал Лёха. — Овраг должен быть где-то там.

Он показал рукой, и мы пошли. Шли минуту, две, пять. Никакого оврага. Лес становился только гуще, темнее, словно мы углублялись в самую его сердцевину.

— Мы не туда идём, — сказал Пашка. — Надо было в другую сторону.

— Так давай в другую, — согласился Лёха.

Мы развернулись и пошли обратно. Но и там не было ни оврага, ни тропинки, ни каких-либо признаков, что здесь ступала нога человека. Зато деревья стали другими. Более старыми, корявыми. На стволах появились наросты, похожие на лица. Из-под корней торчали замшелые валуны. Я никогда не видел этого места, хотя знал здешний лес с детства.

— Мы заблудились, — тихо сказала Алиса.

Никто не ответил, но все понимали — она права.

Солнце между тем начало клониться к закату. Свет стал золотистым, лучи — косыми, длинными. Тени от деревьев вытянулись, как чёрные пальцы, хватающиеся за землю. В лесу быстро темнело.

— Давайте орать, — предложил Лёха. — Может, кто услышит.

Мы закричали. Орали все вчетвером, во всю глотку — «Помогите!», «Мы здесь!», «Ау!». Крик уходил в лес и глох, как в вате. Ни эха, ни отклика. Тишина после крика становилась ещё гуще, ещё плотнее.

И в этой тишине мы снова услышали шорох.

Шорох. Пауза. Шорох.

— Опять, — прошептала Алиса. Губы у неё дрожали.

Мы замерли, вглядываясь в сумерки между деревьями. Солнце село почти полностью, и лес погрузился в синий полумрак. Но даже в этой темноте я разглядел.

Она стояла далеко, метрах в пятидесяти, между двух кривых сосен. Белое платье светилось в сумерках, как гнилушка. Голова чуть наклонена набок, будто она прислушивалась. Или разглядывала нас своими пустыми глазницами.

— Бежим, — скомандовал Пашка.

Мы побежали снова. На этот раз без оглядки. Бежали долго, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бежали. Ветки рвали одежду, корни хватали за ноги, царапали до крови. Мне казалось, что лес стал живым, что он нарочно путает нас, заводит кругами, чтобы мы никогда не вышли.

А когда мы наконец остановились, задыхаясь, и подняли глаза — она снова стояла впереди. На том же расстоянии. В той же позе. Будто и не двигалась вовсе, будто это мы бежали внутри какого-то замкнутого круга, а она была его центром.

— Она не отпускает, — сказал Лёха. Голос у него сорвался, стал похож на всхлип. — Она нас не отпускает.

Алиса заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Пашка обнял её за плечи и стоял молча, лицо у него было белое, как бумага.

Ночь наступила быстро. В лесу темнеет резко — вот только что было ещё видно деревья, а через пять минут уже тьма, хоть глаз выколи. Луна ещё не взошла, звёзд не видно за кронами, и мы остались вчетвером в абсолютной черноте. Только звуки: наше дыхание, шорох где-то вдали и собственное сердце, колотящееся где-то в ушах.

— Давайте не будем больше бегать, — сказал я. — Всё равно не выходит. Давайте сидеть здесь до рассвета. А там видно будет.

Мы сели на землю, прижавшись друг к другу спинами. Земля была холодная, сырая. От неё поднимался запах прели и грибов. Алиса дрожала, мы её грели с двух сторон. Лёха что-то шептал — кажется, молитву, которой научила его бабушка. Пашка молчал, сжимая кулаки.

Шорох то приближался, то удалялся. Иногда мне казалось, что я слышу шаги — тихие, босые шаги по листве. Иногда казалось, что кто-то стоит прямо за спиной и дышит в затылок. Я оборачивался — никого. Только тьма.

Ночь тянулась бесконечно. Я никогда не думал, что время может быть таким долгим. Каждая минута — как час. Каждый звук — как удар. Мы молчали, прижавшись друг к другу, и каждый думал о своём. Я вспоминал бабушку, её слова «не ходи далеко», её крестное знамение мне вслед. Вспоминал солнце, запах малины, улыбку Алисы — какой она была утром, беззаботной и счастливой. Вспоминал и не мог поверить, что это было сегодня. Казалось, прошла вечность.

В какой-то момент я, кажется, всё-таки провалился в сон — короткий, тяжёлый, полный смутных кошмаров. А потом вдруг стало светлеть.

Рассвет. Медленный, серый, неверный. Сначала я увидел верхушки сосен — они проступили из темноты, как из проявителя. Потом проявились стволы, кусты, лица друзей. Мы все были бледные, грязные, искусанные комарами, с тёмными кругами под глазами. Но живые.

И тут мы услышали голоса.

Человеческие голоса. Мужские. Они доносились откуда-то издалека, но с каждой минутой становились ближе.

— Ребята! — закричал Лёха, вскакивая на ноги. — Мы здесь! Мы тут!

— Сюда! — подхватил Пашка. — Мы здесь!

Мы заорали все разом, и на этот раз голоса отозвались.

— Держитесь! — крикнул кто-то. — Идём!

Через десять минут из-за деревьев показались люди. Четверо мужиков в камуфляже, с фонарями и рациями. У одного на плече висела аптечка. Лица у них были суровые, сосредоточенные, но когда они нас увидели, что-то дрогнуло в этих лицах. Облегчение? Удивление?

— Живые, — сказал один. — Слава богу.

Нас вывели из леса. Оказалось, мы были совсем рядом с опушкой. Буквально в трёхстах метрах. Но ночью, в темноте, в этом проклятом круге, мы не могли найти выход.

Уже потом, когда нас осматривал фельдшер, когда мы пили горячий чай, завёрнутые в одеяла, я узнал, что спасателей вызвала моя бабушка. Когда я не вернулся к ужину, она сразу пошла к соседям, подняла тревогу. К ночи приехала поисковая группа из района.

— Вас искали всю ночь, — сказал один из спасателей, немолодой мужчина с уставшими глазами. — Весь лес прочесали. Как сквозь землю провалились.

— Мы не провалились, — тихо сказал я. — Мы там были. Мы… нас…

Я замолчал. Посмотрел на Лёху, на Пашку, на Алису. Они тоже молчали, опустив глаза. И я понял, что никто из нас не расскажет. Не сможет. Слова для этого были слишком мелкими и плоскими, они не вмещали того, что мы пережили.

Спасатель посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг спросил:

— Парень, вы её видели?

Вопрос ударил, как ток. Я вздрогнул и уставился на него.

— Кого? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Он отвёл глаза. Помолчал. Потом сказал — тихо, так, чтобы слышал только я:

— Мы тоже её видели. Этой ночью. В лесу. Поэтому и не нашли вас до утра.

Он больше ничего не сказал. Поднялся, хлопнул меня по плечу и пошёл к остальным. А я остался сидеть, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри всё холодеет. Они тоже видели. Четверо взрослых мужиков с фонарями и рациями. Видели силуэт в белом платье.Видели провалы вместо глаз. И молчали об этом. Молчали так же, как теперь будем молчать мы.

Потому что некоторые вещи нельзя рассказывать. О некоторых вещах лучше забыть. Хотя забыть, конечно, не получится.

С тех пор прошло много лет. Я давно взрослый человек. Давно не верю в сказки, в призраков, в нечисть. Но каждое лето, когда воздух становится густым и сладким, когда пахнет малиной и хвоей, я просыпаюсь среди ночи от одного и того же звука. Шорох. Пауза. Шорох.

Я знаю — это просто ветер. Просто дом скрипит. Просто память шутит свои злые шутки.

Но свет я больше не выключаю. И в лес не хожу.

И никогда не поеду в ту деревню. Никогда. Даже если очень захочется.

Потому что я помню. И лес помнит. И она — кем бы она ни была — тоже помнит. И, наверное, ждёт.

Ждёт, когда кто-нибудь снова зайдёт слишком далеко.

Б