Платье с чужого плеча

— Отлично. Веди на свою кухню.

Он нахмурился, оглядывая ее с головы до ног: перепачканное бальное платье за бешеные деньги, взлохмаченные темные волосы, торчащие из-под шелка белые носки с кроссовками и светящуюся черную плитку в руке.

— Зачем?

— Затем, что если меня не убьют твои бандиты, я сдохну от обезвоживания и голода, — процедила Алина, делая шаг вперед по узкому проходу. — А потом мы сядем и по пунктам посчитаем, сколько ты должен своему барону, что у тебя еще не сгнило и почему они так испугались этой тряпки на моих плечах.

Родерик замер на мгновение, будто решая, не придушить ли ее прямо здесь за дерзость. Но взгляд его упал на брошенный в коридоре тяжелый засов, выдержавший напор бандитов, затем на ее прямое, несгибаемое плечо.

Он молча развернулся и зашагал вниз по винтовым каменным ступеням.

Кухня оказалась огромной, полутемной пещерой с низким сводом, закопченным очагом в половину стены и длинным столом из неструганых дубовых плах. На столе валялись засохшие хлебные корки, глиняные черепки и пара пустых заплесневелых кувшинов. В воздухе стоял стойкий запах кислого теста и золы.

В дальнем углу, у потухшего очага, скорчилась сухонькая старуха в засаленном чепце, прижимая к груди ржавую чугунную кочергу. Увидев Родерика, она мелко закрестилась, а когда следом за ним из сумрака выплыла Алина в шелках, старуха и вовсе беззвучно шлепнулась на колени прямо в золу.

— Вставай, Марта, — устало бросил Родерик, подходя к каменному умывальнику в углу. Он зачерпнул медным ковшом воды из деревянной бадьи, жадно выпил половину, а остаток выплеснул себе на разбитое лицо. — Привидений нет. Это… гостья.

Алина подошла к столу, брезгливо смахнула пальцем слой серой пыли и посмотрела на хозяина усадьбы.

— Вода чистая? — спросила она.

— Из колодца во внутреннем дворе, — он вытер лицо рукавом рубахи. — Пить можно.

Алина налила себе полковша, сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как ледяная влага приятно обжигает пересохшее горло, и со стуком поставила медь на стол.

— Теперь к делу, — она положила смартфон на середину стола экраном вверх, развернув его к мужчине. — Ты сказал там, наверху, что за это платье твой барон дает сотню золотых. Почему?

Родерик медленно подошел к столу, оперся на него кулаками и тяжело посмотрел ей в глаза.

— Потому что на Вальтере висит долг перед гильдией скупщиков, — глухо ответил Родерик, не отводя взгляда. — Это платье — последняя уцелевшая вещь из приданого моей бабки. Лионский шелк ручной работы с золоченой канителью. Такую ткань больше не делают, мастеров перебили в прошлую смуту. Вальтер хвастался в трактире, что сорвет этот шелк со стен склепа и продаст ювелирам на вес, лишь бы заткнуть свои дыры до осенней ярмарки. Для него это просто быстрые деньги, которые он уже посчитал своими.

Алина опустила взгляд на разорванный подол. Пыль въелась в складки, но плотная ткань держала форму, как тяжелый брезент.

— Значит, он на мели не меньше твоего, — сухо подытожила она, присаживаясь на край расшатанной скамьи. — Просто у него есть свора наемников с железом, а у тебя — пустые погреба и разбитая губа.

— Я владею этими землями по праву крови, — в голосе Родерика прорезалась привычная спесь, но плечи его безнадежно опустились. — Мой род держал этот перевал триста лет.

— Твое право крови закончится, когда приедет судебный чиновник, — перебила Алина. Говорила она ровно, выбивая из него остатки благородной гордости, как привыкла делать на проектах с нерадивыми работниками. — Давай начистоту. Сколько у тебя чистого долга? Без процентов, без штрафов за коней.

Родерик скривился, словно от зубной боли:

— Триста сорок серебряных марок — основная закладная. И еще шестьдесят — задержка выплат за два года. Казна требует погасить хотя бы четверть наличными. Если в пятницу на стол не ляжет сотня марок серебром или золотой эквивалент, замок и угодья опечатают, а меня отправят отрабатывать долг на каменоломни.

— Сколько у тебя есть прямо сейчас?

Мужчина горько усмехнулся, запустил руку в карман потертых штанов и швырнул на стол три тусклые медные монеты с неровными краями. Они сиротливо звякнули о дерево.

— Вот всё. Даже конюху на табак не хватит.

Старуха у очага тихо всхлипнула, пряча лицо в грязный фартук.

Алина посмотрела на медяки, затем перевела взгляд на темные своды кухни, на толстенные балки перекрытий, на полуразрушенный очаг, способный вместить целого быка. Перед ней был колоссальный объект недвижимости с нулевой ликвидностью, запущенным управлением и критическим дедлайном. Классическая схема банкротства. Разница была лишь в том, что вместо приставов явились псари с тесаками.

— Твой дед был дураком? — внезапно спросила она.

Родерик дернулся:

— Следи за языком!

— Отвечай на вопрос, — отрезала Алина, даже не моргнув. — Твой дед отгрохал эту махину. Держал перевал, брал пошлину с рудников, пережил две смуты и оставил поместье, в котором стены толщиной в два метра. Человек с такими ресурсами не мог просто пропить все подчистую и оставить внуку три медных гроша.

— Было восстание, — глухо заговорил Родерик, глядя в темный угол. — Сорок лет назад мятежники сожгли прииски, перебили охрану и осадили замок. Дед заперся здесь. Семью успел отправить на побережье, но казна исчезла. Все решили, что ее разграбили, когда штурмовали южные ворота. Дед умер от ран через неделю после осады, так ничего и не сказав. Отец искал золото двадцать лет. Перерыл все погреба, сломал полы в конюшнях — ничего.

— Потому что искал как вор, а не как хозяин, — Алина мерно постучала ногтем по столешнице. Мысли выстраивались в четкую рабочую цепочку. — Где архив дома? Старые счета, амбарные книги, чертежи перестроек?

— Зачем тебе чертежи? — Родерик нахмурился.

— Затем, что золото не растворяется в воздухе. Если твой дед не успел вывезти сотни фунтов металла на телегах через осажденные ворота, значит, они все еще здесь. Замурованы, спрятаны в перекрытиях. Чтобы найти полость, не нужно долбить все стены подряд — нужно сравнить внешние габариты здания с внутренними объемами комнат.

Родерик смотрел на нее так, будто она заговорила на мертвом языке.

— Бумаги… отец свалил все записи в библиотеке западного крыла, — неуверенно произнес он. — Там тридцать лет никто не убирался. Крыша течет, книги гниют.

— Значит, начнем оттуда, — Алина решительно встала. Ноги в коленях неприятно ныли, шелк платья мешал двигаться, а на спине саднило расцарапанную кожу. — Но сначала условия. Я не знаю, как и почему я провалилась в твой подвал из Москвы. Но пока я здесь, мне нужно выжить. Ты даешь мне чистую одежду, нормальную обувь, кров и безопасность. Я организую тебе выживание в этой дыре. До пятницы в идеале мы находим тайник твоего деда, отбиваемся от ревизора и закрываем долг. Если я справлюсь, ты найдешь мне способ вернуться домой или обеспечишь средствами, чтобы я не пропала. Договорились?

Она протянула ему открытую ладонь — жест делового соглашения, естественный для нее и дикий для него.

Родерик посмотрел на ее тонкую руку, перепачканную сажей, потом перевел взгляд на ее лицо. В ее глазах не было ни страха, ни покорности.

Он медленно протянул свою широкую, покрытую мозолями ладонь и сжал ее пальцы.

— По рукам, — сказал он хрипло. — Марта! Притащи из сундука рабочее платье экономки. И сапоги на мягкой коже, что остались в кладовой.

Старуха торопливо закивала и посеменила в темноту коридора.

Снаружи, за запертыми ставнями кухни, загрохотал гром. Занималось серое, дождливое утро.

Алина подошла к узкому стрельчатому окну, протирая пальцем мутное, покрытое вековой грязью стекло. Перед ней открывался огромный внутренний двор, заросший чертополохом и бурьяном. Каменные плиты потрескались, конюшни слева зияли проваленными крышами, а в дальнем конце двора высилась глухая стена западного крыла.

Она молча смотрела на эту серую, блестящую от дождя громаду. Масштаб катастрофы наконец-то оформился в конкретные объемы. Гектары бурьяна, провалившиеся перекрытия, десятки комнат, заваленных вековым мусором. Ей предстояло не просто провести аудит. Ей предстояло вывернуть этот огромный мертвый дом наизнанку за семьдесят два часа.

Позади тихо шаркнули шаги. Старая Марта робко положила на край стола стопку чистого, пахнущего сушеной мятой полотна и пару стоптанных мягких сапог.

Алина отвернулась от окна. Родерик так и сидел за столом, тяжело опираясь локтями о неструганые доски, и хмуро смотрел на свои пустые руки.

— Значит так, — Алина подошла к столу и решительно взялась за край разорванного лифа, собираясь скинуть с себя тяжелый, расшитый золотом шелк. — Я переодеваюсь, и мы приступаем.