Убийство в Розовом павильоне

– «Я не знаю», – повторил Рикардо, – это очень важно.

Рядом со склеенными клочками лежало письмо Целии к Везермиллю.

– Что вы думаете об этом? – спросил Гано.

– Большое сходство, – сдержанно сказал Бенар.

Рикардо всегда относился с недоверием ко всему таинственному. Сходство это казалось ему недостаточным, в нем, по его мнению, чего-то не хватало.

– Все это написано одной и той же рукой, – сказал он наконец. – Но дело в том, что почерк записки на картоне тщательно старались изменить.

– Да, здесь есть разница, – сказал Гано. – Взгляните, как длинен вверху взмах пера на этом «я», какой он дрожащий. А теперь вот это «3». Как наклонилось оно в сторону, точно рука дрогнула от волнения. Здесь также, – он притронулся к письму, грустно улыбаясь, – здесь волнение неминуемо должно было подействовать на перо. – Он взглянул на Везермилля и спокойно сказал ему: – Вы не изложили нам ваше мнение, а между тем оно может иметь решающее значение. Одной и той же рукой написано все это? – Не знаю, – ответил Везермилль.

– И я тоже, – воскликнул Гано с внезапным раздражением, – не знаю. Это, может быть, не ее почерк, а тщательно подделанный. Это, может быть, ее почерк, но измененный. Весьма возможно и то, что она писала это впопыхах, не снимая перчаток.

– Это могло быть написано довольно давно, – сказал Рикардо, ободренный успехом своего первого замечания.

– Нет, это единственное, чего не могло быть, – сказал Гано. – Оглядите комнату. Где видели вы комнату, которая содержалась бы так чисто, как эта? Найдите мне, если можете, хотя бы пылинку в каком-либо углу! Все чисто, как на блюде. Каждое утро, кроме сегодняшнего, ее подметали и натирали. Бумага была написана и разорвана только вчера. Сказав это, он положил лист картона в конверт и спрятал его в карман. Затем встал и снова подошел к кушетке. Здесь он остановился, держась руками за отворот своего воротника и с выражением серьезной тревоги на лице. Прошло несколько минут полного молчания, и вдруг, не обращая никакого внимания на тех, кто наблюдал за ним, он склонился над кушеткой; медленно, с необыкновенной осторожностью подсунул руки под подушку, лежавшую в головах, и приподнял так, чтобы не изменились ее очертания. Он поднес ее к свету у открытого окна. Верх на подушке был светлый, и на нем при свете солнца видно было маленькое коричневое пятнышко.

Гано вынул из кармана увеличительное стекло и склонился над подушкой. В эту минуту, как ни был он осторожен, складки и углубления исчезли, и шелковая оболочка совсем разгладилась.

– Теперь это неважно, – сказал Гано, пряча стекло в карман.

Он отнес подушку на прежнее место, взял ту, которая лежала в ногах, и в свою очередь поднес к окну. На ней также были вмятины, и в этих местах шелк был испорчен, а в одном месте разорван. Недоумение на лице Гано все более увеличивалось. Он стоял с подушкой в руках, но смотрел не на нее, а в двери на видневшиеся за ними следы… следы девушки, которая убежала из этой комнаты, вскочила в машину и уехала. Он покачал головой, отнес подушку обратно и осторожно положил на место. Затем выпрямился, окинул комнату взглядом, как бы желая вырвать тайну, скрытую в ее молчании, и воскликнул:

– В этой комнате, господа, есть нечто, чего я не понимаю.

Рикардо услышал позади себя глубокий вздох и обернулся.

За ним стоял Везермилль. Легкий румянец показался на его щеках, а глаза были пристально устремлены на лицо Гано.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, а Гано резко ответил:

– Мое дело заключается не в том, чтобы высказывать свои мнения, а в том, чтобы проверять их.

Слова эти имели один только смысл, в котором не сомневались все, находившиеся в комнате. Гано уклонился от прямого ответа. Что в комнате этой совершилось гнусное преступление, это все понимали. Но она, кроме того, заключала в себе нечто такое, что волновало Гано и возводило в глазах его гнусность преступления на высшую и еще более возмутительную степень.

«Что же это такое?» – спрашивал себя Рикардо.

Он еще раз окинул взором комнату. Ответа он не нашел, зато увидел на стене украшение, которое вытеснило из его головы все вопросы. Украшение, если можно его так назвать, состояло из раскрашенного тамбурина с бантом из ярких лент, привязанных к ободку; он висел на стене между кушеткой и камином, на высоте человека, стоящего во весь рост. Он представлял собой бросающуюся в глаза пеструю игрушку, которыми такие женщины, как госпожа Доврей, любят украшать свои стены. Но мысли Рикардо сразу перенеслись в концертный зал Лемингтона, и он вспомнил о принадлежностях спиритического сеанса. Он торжествовал, думая о том, что Гано не все заметил. Размышления его были прерваны словами Гано, подтвердившими его уверенность в этом. – Идем наверх, – сказал он. – Осмотрим прежде всего комнату мисс Целии, а затем посетим Елену Вокье.

Все четверо, а с ними вместе и Перрише, вышли через дверь в переднюю и поднялись по лестнице. Комната Целии находилась в юго-западном углу виллы; в ней было очень светло и много воздуха. Одно окно выходило на улицу, а два других, между которыми стоял туалетный стол, смотрели в сад. Дверь сбоку вела в небольшую ванную. Несколько полотенец валялось на полу позади ванны. В спальне на кровати лежали брошенные кое-как темно-серое платье из легкой ткани и юбка; на комоде, стоявшем в нише у окна, лежала большая серая шляпа из турецкого шелка, а на стуле – небольшая кучка тонкого полотняного белья и пара смятых серых шелковых чулок, по цвету подходящих к серым шведским туфлям.

– Здесь, в этой комнате, видели вы свет в половине десятого? – спросил Гано, обращаясь к Перрише.

– Да, здесь, – ответил Перрише.

– Из этого следует заключить, что мисс Целия переодевалась в то время.

Всё в комнате отличалось утонченным вкусом и, как казалось Рикардо, благоуханием, как будто молодая девушка внесла в нее отпечаток своего собственного изящного я. Везермилль стоял в дверях и с мрачным лицом наблюдал за поруганием комнаты. Но Гано не испытывал подобных чувств. Он подошел к туалетному столу и один за другим открыл кожаные футляры с украшениями Целии. В одном или двух из них он нашел драгоценные вещицы, остальные были пусты. Один из футляров Гано так долго держал в руке, не закрывая, что Бенар нетерпеливо зашагал по комнате.

– Вы же видите, что он пустой, – сказал он.

Везермилль поспешно вошел в комнату.

– Да, вижу, – сухо ответил Гано.

Это был футляр, предназначавшийся для пары длинных серег – бриллиантовых серег, мерцание которых видел Рикардо в саду.

– Позвольте мне взглянуть, – сказал Везермилль, протягивая руку к футляру. – Да, здесь были серьги Целии Гарланд, – сказал он и вернул футляр.

В первый раз принял он деятельное участие в осмотре. Причина этого была ясна Рикардо. Гарри Везермилль сам подарил эти серьги Целии. Гано поставил футляр на стол и отошел прочь.

– Здесь нечего больше осматривать, – сказал он. – Надеюсь, что никому не позволяли входить в эту комнату?

И он открыл дверь.

– Никому, кроме Елены Вокье, – ответил комиссар.

Везермилль удивился.

Гано снова закрыл двери.

Даже Рикардо возмутился, услыхав о такой беспечности.

– Ого, эта девушка! – сказал он. – Так она поправилась?

– Она все еще чувствует себя плохо, – сказал комиссар. – Но я считал необходимым узнать, в каком костюме уехала Целия из дома, а потому незадолго до вашего прихода сам привел сюда Елену Вокье. Она осмотрела гардероб девушки, чтобы установить, чего там недостает.

– Она была одна в комнате?

– Ни одной минуты, – с надменным видом ответил Бенар. – Мы не такие уж невежды и прекрасно понимаем, как надо вести дела подобного рода. Я все время находился в этой комнате и не спускал с нее глаз.

– Это было как раз перед моим приходом, – сказал Гано, с беспечным видом подходя к окну, выходившему на улицу.

Высунувшись из окна, он взглянул на угол улицы, из-за которого он вышел со своими спутниками, когда комиссар смотрел в ту сторону. Затем спокойно отошел от окна.

– Каким ящиком комода Елена Вокье кончила осмотр? – спросил он.

– Вот этим.

Бенар наклонился и выдвинул самый нижний ящик комода, стоявшего у окна. На дне его лежало светлое платье.

– Я сказал ей, чтобы она осматривала поживее, – сказал Бенар, – когда увидел, что вы идете. Она вынула это платье и сказала, что ничего не пропало. Я отвел ее обратно в комнату и оставил с сиделкой.

Гано вынул платье из ящика, встряхнул его у окна, развернул и, взяв подол, поднес к глазам, а затем, поспешно сложив, положил обратно в ящик.

Теперь покажите мне тот ящик, с которого она начала осмотр.

И на этот раз Гано вынул юбку, подошел с нею к окну и так же тщательно осмотрел ее. Кончив осмотр, он передал юбку Рикардо и на минуту или две о чем-то сильно задумался.

Рикардо в свою очередь осмотрел юбку, но ничего необыкновенного не нашел в ней. Это была очень красивая юбка, изящно отделанная гофрированными оборочками и тесемками, но вряд ли это была такая вещь, над которой стоило задумываться. Он с недоумением взглянул на Гано и увидел, что тот наблюдает за ним с веселой улыбкой.

– Когда господин Рикардо окончит свой осмотр, – сказал Гано, – мы отправимся послушать, что нам скажет Елена Вокье.

Он вышел из дверей последним и, заперев комнату на ключ, положил его в карман. – Комната Елены Вокье еще выше, сколько мне помнится, – сказал он, направляясь к лестнице.

В эту минуту какой-то человек в штатском, стоявший все время на площадке, подошел к ним. Он держал в руке кусок тонкой крепкой бечевки.

– А, Дюрет! – воскликнул Бенар. – Господин Гано, сегодня утром я послал Дюрета в Экс-ле-Бэн в лавки с той веревкой, которой была задушена госпожа Доврей.

Гано поспешил к Дюрету.

– Ну-с! Вы узнали что-нибудь?

– Да, господин Гано, – ответил Дюрет. – В лавку Корвели приходила вчера вечером молодая девушка в темно-сером платье и купила точно такую веревку несколько минут спустя после половины десятого. Лавку собирались уже закрывать. Я показал Корвели фотографию Целии Гарланд, которую дал мне господин комиссар, и он узнал в ней девушку, покупавшую веревку.

Слова Дюрета встречены были полным молчанием. Все остолбенели от удивления. Никто не решался взглянуть на Везермилля, и даже Гано отвернулся в сторону.

– Да, это очень важное показание, – сказал Гано с некоторым замешательством. Он повернул к лестнице и направился в спальню Елены Вокье.

Глава 6

Дверь отворила сиделка. Елена Вокье сидела, откинувшись на спинку стула. Вид у нее был больной, лицо бледное. Когда вошли Гано, комиссар и остальные, она встала со своего места. Рикардо должен был признать справедливость описания Гано.

Перед ним стояла высокая женщина лет тридцати пяти – сорока, крепкого телосложения, в черном платье из английской шерстяной материи, сильная, как и подобает крестьянке, почтенная, с наружностью, внушающей полное доверие. Сразу было видно, что она исполняла обязанности доверенного лица пожилой женщины. На лице ее было выражение неподдельного ужаса.

– О, сударь начала она. – Позвольте мне уйти отсюда… куда-нибудь… Хоть в тюрьму, если желаете. Но оставаться здесь, где я провела столько счастливых лет, где лежит тело моей госпожи. Нет, это невыносимо!

Она опустилась на стул. Гано подошел к ней.

– Да, да, – сказал он ласково. – Я понимаю ваши чувства. Мы не оставим вас здесь. Нет ли у вас друзей в Экс-ле-Боне, у которых вы могли бы поселиться?

– О да, сударь – воскликнула Елена. – Как я вам благодарна! Подумать только, что я могла остаться здесь на ночь! О, как все это напугало меня!

– Вам незачем так пугаться. Мы ведь не ночные посетители, – сказал Гано, ближе придвинув к ней свой стул и ласково взяв за руку. – А теперь я хотел бы, чтобы вы рассказали этим господам и мне все, что вам известно об этом деле.

– Но, сударь, я ничего не знаю, – воскликнула она. – Мне приказали ложиться спать, как только я помогла барышне Целии одеться для сеанса.

– Для сеанса! – воскликнул Рикардо, перебивая ее.

Перед ним снова ожила картина концертного зала в Лемингтоне.

Гано повернулся к нему и, хотя лицо его сохранило прежнее добродушное выражение, глаза сверкнули так, что вся кровь прилила к лицу Рикардо.

– Вы что-то сказали, господин Рикардо? – спросил он. – Нет? Я так и думал. – И он снова повернулся к Елене Вокье. – Так мисс Целия занималась сеансами? Очень странно. Послушаем, в чем тут дело. Кто знает, какая нить приведет нас к истине!

Елена Вокье покачала головой.

– Сударь, с вашей стороны будет несправедливо добиваться истины от меня. Примите во внимание, что я не могу быть беспристрастной, когда говорю о барышне Целии. Нет, не могу! Я не любила ее. Я ревновала ее… да, ревновала. Сударь, вы хотите знать истину… Я ненавидела ее. – Лицо ее вспыхнуло, и она положила руку на спинку стула. – Да, я ненавидела ее. Разве я могла побороть это чувство? – спросила она.

– Почему нет? – спросил Гано. – Почему вы не могли побороть это чувство?

Елена Вокье откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась.

– Выслушайте меня и всё узнаете. Но помните, что с вами говорит женщина, а потому вещи, которые, быть может, покажутся вам пустыми и пошлыми, могут иметь для нее большое значение.

– Это случилось ночью в июне… всего только в июне! Подумать только! Так недавно еще совсем не было этой Целии… – Гано поднял руку, но она поспешила сказать: – Да, да, я намерена беспристрастно говорить о самой себе.

И вслед за этим она приступила к рассказу, который прояснил Рикардо, каким образом такая благовоспитанная на вид девушка, Целия Гарланд, поступила компаньонкой к женщине такого типа, как госпожа Доврей.

– Так вот, ночью в июне, – продолжала Елена Вокье, – моя госпожа отправилась с компанией ужинать в ресторан на Монмартре и впервые привезла домой барышню Целию. Посмотрели бы вы тогда на нее! На ней была жалкая юбка из клетчатой материи и пальто, все порванное… и она была совсем голодная… В эту же ночь, когда я раздевала госпожу Доврей, она рассказала мне, как это произошло. Во время ужина барышня Целия танцевала там между столами со всеми, кто был настолько добр, что соглашался танцевать с нею.

Голос ее, звучавший на всю комнату, был полон презрения. Это была почтенная крестьянка, откровенно высказывавшая свои чувства. И Везермилль вынужден был слушать ее. Рикардо не смел взглянуть на него.

– И госпожа Доврей привезла ее домой, – продолжала она. – Моя госпожа была так добра и так беспечна. И в награду за доброту она лежит теперь мертвая!

У нее началась истерика… Лицо исказилось, руки судорожно задвигались.

– Полно, полно! – сказал Гано ласково. – Успокойтесь, пожалуйста!

Елена Вокье молчала минуту-две, пока не пришла в себя.

– Простите, сударь, но я так долго прожила со своей госпожой… Бедная женщина! Да, да, я сейчас успокоюсь. Так вот, значит, госпожа моя привезла ее домой, а спустя неделю она просто боготворила барышню Целию. Госпожа Доврей была настоящий ребенок. Ее всегда надували и командовали ею. Осторожности она никогда не могла научиться. Но никому не удавалось так скоро овладеть ее сердцем, как барышне Целии. Барышня всегда должна была жить с нею. Барышню должна была одевать первая модистка в городе. Юбки барышни должны были быть отделаны кружевами, белье из тонкого батиста, длинные белые перчатки и красивые ленты для ее волос и шляпы от Каролины Ребу, в тысячу двести франков. А горничная госпожи Доврей должна была ухаживать за ней и одевать во все эти изящные вещи.

Вокье сидела, выпрямившись на стуле, жестокая, мстительная в своем гневе. Она оглядела всех присутствующих и пожала плечами.

– Я говорила, что вы напрасно пришли ко мне, – сказала она. – Я не могу быть беспристрастной, когда речь идет о барышне. Я, видите ли, много лет была для своей госпожи больше, чем горничной… Я была ее другом. Она говорила со мной обо всем, советовалась со мной во всем, брала меня всюду с собой. И вот она привозит домой в два часа ночи из монмартрского ресторана молодую девушку со свежим хорошеньким личиком, и через неделю я ничто для нее. Да, ничто! А барышня – королева!

– Да, такие чувства естественны с вашей стороны, – сказал Гано сочувственным тоном. – Расскажите же нам откровенно об этих сеансах. Как они начались?

– О, сударь, – ответила Вокье, – их совсем не так трудно было начать. Госпожа Доврей питала необыкновенную страсть ко всяким гадальщицам и шарлатанам. Ко всем, кто приходил с колодой карт и болтал пустяки о какой-то опасной женщине и мужчине, который хромает. Вам, сударь, хорошо известны все эти истории, которые плетут в тускло освещенных комнатах, чтобы надуть легковерных людей… Кто угодно мог воспользоваться суеверием моей госпожи. Ну, да вы, сударь, хорошо знакомы с такими людьми.

– Разумеется, – со смехом ответил Гано.

– Так вот, когда барышня прожила у нас недели три, она сказала мне как-то утром, когда я причесывала ее, что напрасно госпожа Доврей ищет всяких гадалок, тогда как сама она может показать ей самые необыкновенные и поразительные вещи, и если только я пожелаю помочь ей, нам удастся вырвать госпожу Доврей из их рук. Сударь, я не подумала в то время, какую власть даю в руки барышне Целии, не то отказалась бы. Я не желала ссориться с барышней и сразу согласилась, а потом не могла отказаться иначе она могла устранить меня. Скажи я истинную правду госпоже Доврей, она рассердилась бы на меня за то, что я надуваю ее и я потеряла бы место. Поэтому сеансы продолжались.

– Да, – сказал Гано. – Я понимаю, как трудно было ваше положение. Мы, я думаю, – и он повернулся к комиссару, как бы ожидая от него поддержки, – не можем порицать вас за это.

– Разумеется, нет, – сказал комиссар. – Жизнь не так легка.

– Итак, сеансы начались, – сказал Гано, с выражением живейшего интереса обращаясь к Вокье. – Как же они проходили? В чем заключалась ваша помощь? Что делала мисс Целия? Играла на тамбурине в темноте и стучала по столам?

В тоне Гано сквозила ирония.

– О, сударь, главное не в этом, – воскликнула Елена. – Она вызывала духов, и те говорили.

– Неужели? И ее ни разу не поймали? Замечательно ловкая была девушка, эта мисс Целия!

– О, она была поразительно ловка. Иногда мы были одни иногда у нас бывали гости, которых приглашала госпожа Доврей чтобы похвастаться. Она была очень тщеславна, сударь, и очень гордилась, что ее компаньонка может вызывать духов умерших. Но барышню никогда не могли поймать. Она рассказывала мне, что несколько лет тому назад, когда была почти ребенком, она путешествовала по Англии и давала представления.

– Ого! – воскликнул Гано и, повернувшись к Везермиллю спросил его по-английски: – Вы знали об этом?

– Не знал, – ответил тот, – да и теперь не уверен, что это правда.

Гано покачал головой.

– В этом рассказе, мне кажется, нет ничего вымышленного, – сказал он и снова заговорил по-французски с Еленой Вокье. – Продолжайте, пожалуйста!

Барышня надевала черное бархатное платье с длинным шлейфом, которое очень красиво оттеняло ее белые руки и плечи… О, барышня никогда не забывала такие мелочи, – добавила Елена Вокье с необыкновенной горечью. – Затем барышня выплывала в гостиную, волоча за собой бархатный шлейф, и, пройдясь немного по комнате, говорила, что здесь есть какая-то сила, которая действует против нее, садилась в кресло и молчала, а госпожа во все глаза смотрела на нее. Немного погодя барышня заявляла, что таинственные силы начинают благоприятствовать ей и духи появятся сегодня вечером. Ее сажали тогда в кабинет, а веревку прикрепляли к наружной стороне двери, вы понимаете, конечно, что моя обязанность была следить за веревкой, и выключали свет. Иногда мы садились вокруг стола, а руки клали на стол; барышня сидела всегда между мною и госпожой Доврей. В этом случае я сразу выключала свет, а барышня бесшумно уходила из комнаты, на ней были мягкие туфли, которые она надевала, чтобы никто не слышал ее шагов… И начинали трещать тамбурины, притрагиваться пальцы ко лбу и шее, звучать странные голоса изо всех углов комнаты, появляться разные видения… Духи знатных дам прошлых лет начинали разговаривать с госпожой Доврей. Тут были и Кастильони, и Мария Антуанетта, и Медичи… Всех не помню. Затем голоса смолкали, загорался свет, и барышня оказывалась на том же месте и в том же положении, в каком была перед тем, как погас свет, но только в трансе.