Эхо холодной войны: Проект S.H.I.L.O.

Аудун замер, когда Ласточкин перевел ему. Его глаза на секунду потеряли фокус. Он явно не понял вопроса про БЧ-5 (электромеханическая боевая часть), но инерция допроса сработала.

– Engineer… – начал он и запнулся. – I mean… mechanic. Lars. Just Lars.

Он поправился быстро. Слишком быстро.

Вместо «Engineer Larsen» или «Chief Engineer», он сказал просто «Ларс». Как будто хотел назвать должность, но вовремя вспомнил, что на гражданских яхтах нет командиров БЧ.

Крепкоступов перестал улыбаться. Гримливый прищурился.

Это был тот самый «петух». Маленькая, едва заметная фальшь. Настоящий гражданский, пьяный мажор, просто выпучил бы глаза. А этот – начал докладывать и осекся.

– Ларс, значит… – протянул Крепкоступов. – Просто Ларс.

– Yes. Mechanic. Good mechanic, – Аудун снова улыбнулся, но в уголках его глаз залегла тень напряжения. – But my uncle is a King.. I mean… was a King (Но мой дядя – Король… был королем.)

В салоне повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как в графине с водой лопаются пузырьки воздуха. Гримливый медленно, как башня главного калибра, повернул голову к Особисту.

– Короля? – тихо спросил он. – Племянник? – Так точно… – шепнул Крепкоступов, и его вечная улыбка сползла с лица, как плохо приклеенные усы.

Все трое медленно перевели взгляд на Аудуна. Норвежец сидел в прежней позе – ссутулившись на привинченном стуле, в застиранной робе РБ, сжимая в руках банку сгущенки, словно боялся, что её отнимут. Вид у него был жалкий и похмельный.

И тут Старпом Триличанский, который еще минуту назад визжал и брызгал слюной, требуя "боевой расчет", вдруг побелел. Рефлексы, вбитые годами строевой подготовки, сработали быстрее мозга. Он с грохотом отодвинул стул, вскочил и, вытянувшись в струнку так, что хрустнули позвонки, рявкнул во весь голос, словно командовал парадом на Красной площади:

– Здравия желаю, Товарищь… э-э.. Ваше… э-э… Высочество!

Аудун вздрогнул от крика и чуть не выронил сгущенку. Он опасливо покосился на старпома, потом на остальных.

– Hello… – осторожно сказал он, вжимая голову в плечи. – Hello again. We met already. (Здравствуйте… Мы уже виделись).

Гримливый тяжело вздохнул, закрыв лицо ладонью.

– Идиот, – глухо сказал он старпому. – Сядь. Ты еще гимн Норвегии спой.

Но магия уже сработала. Атмосфера в каюте необратимо изменилась. Теперь здесь сидели не три советских офицера и один шпион, а три перепуганных чиновника и один представитель Высшей Силы, пусть и одетый в РБ предназначенной для механика Кузькина.

– Евгений Палыч, – сказал командир, не отнимая руки от лица. – Уведи его. Печенек дай ему, шоколада.. И сгущенки еще. Две банки. Нет, три. И подушку ему свою отдай. Перьевую.

Когда за норвежцем закрылась дверь, командир повернулся к офицерам.

– Ну?

– Мутный, – выдохнул Триличанский, вытирая пот со лба. – Ой, мутный, товарищ командир!

– Не то слово, – согласился Крепкоступов. – Слишком гладкий. И этот сбой на механике… Он знает структуру. Он знает, что такое БЧ.

– Короче так, – подвел черту Гримливый. – Прынц он или не прынц, но часы у него настоящие. И проблемы у нас настоящие. Докладывать надо. Иначе этот Ларс нам всем сниться будет в камере.

– Всплываем по времени, – решил командир. – Но доклад – шифром. Крепкоступов, сочиняй. Чтобы и волки сыты, и нас не расстреляли…

ГЛАВА 6. ОРИОНЫ НАД ГОЛОВОЙ, БЕЗДНА ПОД КИЛЕМ И ОСОБЫЙ СТАТУС ТОВАРИЩА РАХМОНЗОДА

И бездна нам обнажена С своими страхами и мглами, И нет преград меж ей и нами – Вот отчего нам ночь страшна!

(Ф.И. Тютчев, «День и ночь»)

На подводной лодке тайна живет ровно столько, сколько задраен люк. В замкнутом объеме, где воздух проходит через легкие экипажа по кругу, а мысли, кажется, ионизируют атмосферу, скрыть шило в мешке невозможно. Тем более, если это шило – золотое, швейцарское и приходится племянником королю страны вероятного противника.

В салоне командира висел сизый дым. «Тройка» решала судьбу Родины и своих погон.

– Докладывать надо, – мрачно уронил командир Гримливый, глядя в переборку так, будто видел сквозь нее свое пенсионное удостоверение, перечеркнутое жирным красным крестом. – Если мы привезем «сюрприз» в базу молча, нас расстреляют за измену. Если доложим сейчас – расстреляют за идиотизм. Но во втором случае есть шанс, что посмертно реабилитируют.

– Рискованно, – прошипел замполит Беззмистинко. – Ой, рискованно, Иван Кузьмич. Может, само рассосется?

– Беременность у мичманской дочки рассасывается, – отрезал Гримливый. – А тут – политика. Международный уровень. Кто-то должен взять на себя смелость.

Они переглянулись. И, повинуясь вековому инстинкту самосохранения, командир и замполит одновременно, молча, указали пальцами на особиста.

Капитан 3-го ранга Крепкоступов, сидевший с видом доброго дядюшки, приехавшего на именины, даже не вздрогнул. Он лишь печально улыбнулся, и в этой улыбке читалась наивность чукотского юноши и хитрость рязанского мужика.

– Ну что вы, товарищи… – проворковал он, прижимая руку к сердцу. – Зачем же так грубо? Вы думаете, я бы смолчал? Я ведь, грешным делом, уже черновик набросал. Исключительно ради вашей безопасности. Чтобы, так сказать, упредить удар.

– Вот не гнида ли ты, Евгений Палыч? – с облегчением вздохнул Гримливый. – Но профессиональная. Всплываем. Готовь шифровку.

Поверхность океана встретила их неприветливо. «Иваси» высунула выдвижные с перископной глубины, как вор высовывает голову из канализационного люка. Антенны выдвинулись, жадно щупая эфир. Внизу, в центральном, стояла тишина.

– «Центр», я «Борт 13-13», – полетело в пространство. – Прием…

Ответ ударил по ушам связиста раньше, чем особист успел передать первую букву своего доноса. Эфир взорвался истерикой.

«…13-13! СРОЧНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ! ВОЗДУХ! ВАШ КВАДРАТ ВСКРЫТ! ПАРА "ОРИОНОВ" С АЭРОДРОМА БУДЁ УЖЕ НА БОЕВОМ! ВРЕМЯ ПОДЛЕТА – СЕМЬ МИНУТ! НИКАКИХ ДОКЛАДОВ! УХОДИТЕ ВНИЗ! РЕЖИМ ПОЛНОЙ ТИШИНЫ! ВАС ПЕЛЕНГУЮТ! КОНЕЦ СВЯЗИ!»

Это был не приказ. Это был вопль ужаса. «Орион» – натовский противолодочный самолет – страшный зверь. Он сыплет буями, как рыбак прикормкой, и видит лодку по магнитному следу, как рентген видит язву.

– Срочное погружение! – взревел Гримливый, и голос его перекрыл вой сирены. – Боцман, ныряем камнем! Глубина триста пятьдесят!

По передатчику хлынула волна команд. Лодка ухнула в бездну. Желудки экипажа подпрыгнули к горлу. Стальной корпус застонал, принимая на себя чудовищное давление глубины.

Триста пятьдесят шесть метров. Предельная глубина. Здесь океан уже не давит – он плющит. «Иваси» зависла в черной пустоте, отключив все механизмы. «Режим Тишина. Слушать в отсеках». Самое страшное состояние для подводника. Ты не идешь, ты висишь. Ты слышишь, как скрипят шпангоуты, как капает конденсат, как бьется сердце соседа.

Акустики превратились в слух.

– Товарищ командир, – шепотом доложил акустик, бледный, как мел. – Есть контакт. Странный.

– Орион? – одними губами спросил Гримливый. – Нет. Буи молчат. Шум… биологический. Или механический. Непонятно. Скрежет. И стук.

Гримливый нахмурился. Стук на глубине 350 метров – это либо смерть (корпус трещит), либо… В этот момент к нему подкрался Беззмистинко. Глаза у замполита были круглые.

– Иван Кузьмич, – зашипел он в ухо командиру. – Это опять он. – Кто? Ктулху?

– Рахмонзода. Джамшед. У себя в выгородке. Стучит, сволочь. Намаз делает. Или дрова рубит. Нас же сейчас засекут!

Гримливый побагровел. Страх перед «Орионами» уступил место ярости хозяина, у которого в доме завелась крыса. – Крепкоступов, за мной, – скомандовал он.

– Пойдем, проведем разъяснительную работу. Если надо – свяжем.

Они спустились к посту спецсвязи. За дверью, рубки на которой висела табличка «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН (ВКЛЮЧАЯ КОМАНДОВАНИЕ)», действительно слышались удары.

Бум… Шррр… Бум…

Звук был глухой, ритмичный, наглый. Гримливый постучал в дверь костяшками пальцев. – Рахмонзода! Открывай!

Тишина. Потом снова: Бум!

– Джамшед Исматуллоевич! – вступил Крепкоступов своим елейным голосом. – Голубчик! Это не по уставу. Нас акустики слышат. Весь океан слышит. Прекратите хулиганить, или мы дверь автогеном срежем.

Замок щелкнул. Тяжелая дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось смуглое лицо начальника связи. Глаза его горели фанатичным, нездешним огнем. – Чего надо? – спросил он. Не «здравия желаю», не «разрешите обратиться». Просто: чего надо.

Гримливый опешил от такой наглости.

– Ты что, капитан третьего ранга, белены объелся? – прошипел командир. – Режим тишина! Мы на предельной глубине! Над нами НАТО! А ты тут в барабаны бьешь? Ты нас всех потопишь! Прекратить немедленно!

Рахмонзода посмотрел на командира. Потом перевел взгляд на выглядывающего из-за спины особиста. И усмехнулся. Усмешка была страшная.

– Вас предупреждали? – прошипел он.

– Что? – не понял Гримливый.

– В Первом отделе. Перед выходом. Вас, товарищ командир, и вас, товарищ особист. Была директива Восьмого главного управления Генштаба? Пункт 4, параграф 2?

Крепкоступов поперхнулся. Он что-то припоминал. Какую-то мутную бумагу с красной полосой, где говорилось о «особых задачах группы спецсвязи» и «невмешательстве командования корабля».

– Ну, была… – неуверенно сказал особист. – Но там не было сказано, что можно шуметь в режиме скрытности!

Рахмонзода снял цепочку и распахнул дверь. Он стоял в проеме, маленький, жилистый, страшный в своем спокойствии. – Так вот слушайте сюда, – сказал он голосом, от которого звенело в ушах. – Режим «Тишина» объявлен, вы думаете вы его объявили, товарищ командир? Но не думайте, он объявлен не для того, чтобы вы прятались. Он объявлен для меня. Чтобы мне никто не мешал работать. Ясно?

– Да ты… что за бред?.. – задохнулся Беззмистинко, протискиваясь вперед. – Да я тебя под трибунал! Ты что себе позволяешь?!

– А не послать ли мне всех вас на х*й, дорогие товарищи? – буднично, как говорят «доброе утро», произнес Джамшед.

Повисла пауза. Великая, мхатовская пауза.

– Что? – переспросил командир Гримливый, не веря своим ушам.

– Вы меня слышали, товарищ капитан первого ранга. Всем срочно идти в половой орган… или на – в зависимости от предпочтений! Отойдите от моей рубки, и особиста своего заберите.! Если еще раз постучите – на следующем сеансе я доложу Куратору, что вы сорвали связь с «Глубиной». И тогда «Орионы» вам покажутся ангелами небесными. Вам ясно?

– С какой "Глубиной?.. Возмутительно… – пролепетал замполит, хватая ртом воздух. – Это бунт…

Джамшед посмотрел на них с усталостью человека, который вынужден объяснять таблицу умножения аквариумным рыбкам. Потом он сказал что-то резкое, гортанное на таджикском (Крепкоступов мог бы поклясться, что это было проклятие на головы их матерей и ишаков) и аккуратно захлопнул железную дверь переборки. Лязгнул засов.

А через секунду из-за двери снова донеслось: Бум… Бум…

Гримливый, Крепкоступов и Беззмистинко стояли в коридоре, оплеванные, униженные, но живые.

– Однако… – прошептал особист, вытирая пот со лба. – Серьезная у него «крыша», Иван Кузьмич. Если он нас прямым текстом… и не боится.

– Пошли отсюда, – махнул рукой командир, чувствуя себя бесконечно старым. – Пусть стучит. Главное, чтобы не пробил дно. Если бы не в море, я бы сейчас выпил. Пойдем, нервы подлечим чаем, товарищи…

А «Иваси» висела во тьме, на глубине 356 метров, и ее стальное сердце билось в ритме ударов странных ударов таджикского связиста, который вел свой, никому не ведомый диалог с Бездной.

ГЛАВА 7. ГОЛОС ИЗ КАМНЯ, ЗОЛОТОЙ «ПАРАВАН» И ЭФФЕКТ СЖАТОЙ БАНКИ

«Закипела земля и потоки Океана, И понт бесплодный… И тяжелое сотрясение достигло туманного Тартара. Так от бессмертных богов гул поднимался и грохот…»

(Гесиод, «Теогония», 695–700)

Пока экипаж К-1313, затаив дыхание, слушал скрип шпангоутов на предельной глубине, а из-за бронированной двери радиорубки доносились ритмичные, пугающие удары, нам, дорогой читатель, стоит ненадолго вынырнуть из свинцовых вод Баренцева моря.

Чтобы понять всю глубину (во всех смыслах) отчаяния командира Гримливого, нужно знать, что такое Объект «Зевс».

Если вы думаете, что современные майнеры, сжигающие мегаватты электричества ради вычисления одного биткоина, – это вершина энергетического расточительства, то вы ничего не знаете о советских инженерах. Майнеры ищут хэш. Советские инженеры искали способ докричаться до Судного дня.

«Зевс» – это не миф. Это два гигантских электрода, вбитых в гранитный щит Кольского полуострова на расстоянии десяти километров друг от друга. Это шестьдесят километров антенных линий, похожих на ЛЭП, тянущихся через тундру. Это мегаватты энергии, которые загоняются не в эфир, а прямо в земную кору.

Еще в конце 60-х умные люди из Ленинградского РИМР и секретных лабораторий поняли одну вещь: океан непроницаем. Радиоволны в соленой воде гаснут, как спичка в стакане. Чтобы передать приказ лодке на глубине, нужна частота, от которой у нормального радиста волосы встанут дыбом. Сверхнизкая частота. 82 Герца.

Это даже не радиоволна. Это гул самой планеты. Вибрация. Сигнал на этой частоте не летит – он ползет сквозь толщу воды и камня, огибая земной шар. Но у «Зевса» есть проблема. Скорость. На частоте 82 Гц нельзя передать голос. Нельзя передать музыку. Одна трехбуквенная группа (например, «А-Б-В») ползет через эфир пятнадцать минут. Это канал Апокалипсиса.

Но была и вторая проблема. Прием. Чем принимать такой гул?

Советский флот гордился системой «Параван». Это было чудо инженерной мысли – буксируемая антенна длиной в сотни метров. Специальный «ныряющий змей» (изделие К-657), похожий на биплан, который тащился за лодкой на тросе. Стоил этот «змей» как сто автомобилей «Жигули» в экспортном исполнении. Но физику не обманешь даже за сто «Жигулей». Чтобы принимать сигнал, «Параван» должен находиться в приповерхностном слое – на глубине до 50–60 метров.

Сейчас «Иваси» висела на 350 метрах. «Параван» был бесполезен. Размотать его здесь – значило превратить его в моток дорогого металлолома и выдать себя «Орионам». По всем законам физики К-1313 была глуха, как камень на дне колодца. Связи с миром не было.

Или была?

Среди старых подводников ходили легенды о странностях x71-го проекта. Говорили, что конструкторы в Северодвинске пожалели титана, и корпус получился «звонкий», как пустая консервная банка. Шептались, что на предельных глубинах лодка начинает «петь» – скрипеть и вибрировать так, что акустики сходят с ума. Ученые из Новосибирского НИИ измерительных приборов называли это «эффектом мембраны». Они утверждали, что под чудовищным давлением в 35 атмосфер сжатый корпус лодки теоретически может войти в резонанс с частотой планеты. Теоретически.

Потому что практически ни один прибор, созданный руками человека, не мог отделить этот резонанс от шума винтов, дыхания океана и биения сердец экипажа. Электроника показывала хаос. Белый шум. Принять сигнал «Зевса» через корпус на такой глубине считалось невозможным. Это как пытаться услышать шепот муравья во время взлета реактивного истребителя.

Тем временем в коридоре у спецпоста стояла гнетущая, ватная тишина, нарушаемая только тем самым звуком из-за двери.

Бум… (пауза) … Бум-Бум…

Гримливый морщился от каждого удара. Ему казалось, что кто-то бьет молотком прямо по обшивке его черепа.

– Пятнадцать минут, – прошептал особист Крепкоступов, глядя на светящийся циферблат «Командирских». – Ровно пятнадцать минут он там намазит.

– Сейчас достучится, – буркнул замполит. – Лопнет перепонка. Или у него, или у лодки.

Внезапно удары прекратились. Наступила тишина. Абсолютная. Глубоководная. Щелкнул замок. Тяжелая дверь медленно, без скрипа (петли были смазаны идеально), отворилась.

На пороге стоял Джамшед Рахмонзода. Он не падал, не хрипел и не выглядел умирающим. Он стоял ровно, расставив ноги по-штормовому, хотя лодка висела неподвижно. Лицо его было влажным от пота, серым от усталости, но спокойным – пугающе спокойным. Единственной деталью, выдававшей напряжение последних минут, было багровое пятно в центре лба. Четкое, круглое, словно отпечаток монеты или… шпангоута. Глаза его были ясными, но смотрели сквозь офицеров, как смотрят на суетливых детей взрослые, знающие страшную правду.

Он медленно вытер пот рукавом робы. В другой руке он держал сложенный вчетверо лист бумаги.

– Товарищ командир, – голос Джамшеда был тихим, севшим, но твердым. – Это вам. Из Центра.

Он протянул листок Гримливому. Командир машинально взял бумагу, не сводя глаз с красного пятна на лбу связиста. – Джамшед… – начал было он.

– Ты как?

Рахмонзода не ответил. Он устало прислонился плечом к переборке и добавил, глядя куда-то поверх голов начальства: – И скажите вахтенным… Пусть «Племянника» готовят. Форма одежды – парадная. Там его заберут.

– Кто заберет? – пискнул замполит Беззмистинко. – Где «там»? Мы же посреди океана! – Там, – Джамшед ткнул пальцем в бумажку. – Тут, говорят, координаты.