Цикл Овец

— Засранец, все нервы, пока не измотаешь, не поешь, да? — бурчу уже я и тянусь к холодильнику.

Правильное питание — залог успеха. Я тщательно слежу за фигурой, ведь мне уже двадцать семь лет, это является пиковым возрастом для женщины.

После тридцати начинается неспешное, едва заметное, но всё же увядание. А когда ты живёшь за счёт не только своих мозгов, но ещё чужих ресурсов, мужских ресурсов, — и уход за внешностью должен волновать тебя в первую очередь.

Но сегодня, оставшись неудовлетворённой и как всегда без поездки и без мужчины своей мечты, я, наплевав на диету, беру бутылку — Маркс дарил мне её для особого случая, вот тебе и случай, почти шесть лет наших чёртовых отношений.

Ещё беру припрятанную пачку чипсов «Кейп Код».

Уходить в отрыв так уходить в отрыв.

Ещё у меня обжаренные на масле тигровые креветки, ведёрко мороженого и горсть тёмного винограда. И со всей этой провизией я размещаюсь в гостиной комнате у телика и наливаю себе бокал вина.

Признаться, мой дом шикарен.

Маркус не поскупился.

Да ещё бы, поскупился!

Тогда был только расцвет наших отношений, он был без ума от меня, а я от него. Он готов был каждую секунду падать передо мной на колени, целовать мне руки, выполнять любую мою, самую глупую прихоть.

Мы ездили в Лондон на выходные, и на неделю в Париж. И всё было замечательно до того дьявольского лета...

У меня дрожит рука с бокалом, и тогда я закрываю глаза и говорю себе:

« Не нужно, только не сейчас, только не снова.»

Однажды я уже вырвалась из маленького города в попытках найти своё безопасное место, где я смогу спрятаться от боли, подобно тому, как белки прячутся от холода зимы.

Но и тут меня ждало разочарование. Но теперь я была иная. У меня уже не было сил убегать и прятаться. Рэйвен Рок был моим местом, моим домом.

Я пила вино, за окном шёл ливень.

За спиной у меня зеркальная стена — очень красивое дизайнерское решение, из-за него задний двор вместе с садом как на ладони. Вино было терпким и тягучим, три тысячи долларов за бутылку — это вам не шутки!

И хотя мне не хотелось пить, а хотелось расколотить на хер эту бутылку, я продолжала лениво смаковать и думать о своей одинокой доле.

Хотя в одиночестве есть свои плюсы, такие как личное пространство. Так как мы не живём с Маркусом вместе и не встречаемся в домах друг друга, то мой дом — это только мой дом.

Здесь я могу быть спокойной и уверенной в своей абсолютной безопасности.

И только промелькнула мысль, что пора съездить к родителям, навестить Броуди. Что, наверное, теперь они тоскуют не только по Ханне, но ещё и по мне. Что съездить необходимо, так я тоже теперь, оказывается, приношу им боль, и что...

В замке, кажется, повернулся ключ, и кто-то вошёл и остановился в холле.

И я знала, кто это, только не думала, что это когда-либо вообще произойдёт с нами. На пороге стоял вымокший до нитки Маркс.

— Привет.

Я осторожно подошла его обнять, он был на взводе. Но на прикосновение к плечу ответил мягкой улыбкой, прижался ко мне, положил мокрую голову на грудь.

— Привет, детка. Я пройду и останусь?

Погладила его по голове, поцеловала — всё привычно, всё крайне механически.

— Конечно, любимый. Но соседи... Милый, ты подумал о соседях? Они же увидели тебя, какие слухи поползут...

Маркус поморщился и отстранился, но потом притянул снова и поцеловал.

— На улице такой ливень, что уличную кошку не выгонишь. Все по домам сидят. Да и я, детка, налегке, без машины, без ничего. Из дома выбежал, такси взял. Дальше пешком брёл. Осточертело всё, понимаешь? Дома дятлы. Кэтрин извиняться не хочет, её хреновый брат лезет, куда не просят, Сюзи просто тупая, ну, ты и так всё знаешь...

Маркс с нежностью заправил мой вечно выбивающийся локон за ухо и чмокнул меня в щёку, потом поцелуи перешли на шею. Я торопливо принялась расстёгивать его рубашку, а он снимать с меня измокший топ...

***

Маркс лежал на моих коленях.

Мы выпили всю бутылку вина, и мой обожаемый губернатор три часа изливал мне душу под восклицания «Меня никто и никогда не понимает!»

Я молча гладила его по волосам, иногда он приподнимался и целовал меня в губы.

Идиллия, мать вашу, о которой я не просила!

— Одна ты у меня осталась, детка. Только ты способна меня по-настоящему любить и понимать... Как же я тебя обожаю, ты бы знала, как хорошо, что мы случились. — бормотал Маркс почти засыпая.

— Как хорошо, что мы случились. — на автомате задумчиво повторила я и продолжала гладить чужие волосы.

Но мне это положение не нравилось.

Я привыкла к нашей связи, привыкла к Маркусу. Родное тело, которое знаю почти до каждой родинки, родной тембр голоса, лицо, его улыбку, печаль и злость.

Меня устраивают наши отношения и секс. Но я не готова жить с ним, для этого у него уже есть семья, которую он сам и создал, для этого у него есть жена.

Я же привыкла считать дом только своим личным. У нас всегда была наша связь, наши чувства, возможно, наша любовь. Но никогда нас не связывало ничего личного.

И никогда не будет.

У нас с Маркусом Барджеманом не будет общей жизни.

Будет только тайна, тот самый страшный секрет, что в вечер знойного августа, в грозу стал не личным, а общим. И когда я слышу раскаты грома, то мне становится плохо.

Потому в конечном итоге всё, что я совершила во имя себя и него, всё, через что смогла переступить, — отвратительно.