Паросочетание

Она стояла так долго, пока платье не промокло насквозь, пока волосы не облепили щёки, пока дрожь не стала невыносимой.

А потом она сделала то, чего не делала одиннадцать лет.

Она улыбнулась.

Не потому, что ей было хорошо. Нет. Потому что впервые за долгое время она почувствовала, что может больше не притворяться. Не ждать. Не надеяться.

Приговор был вынесен.

И странным образом он принёс ей облегчение.

Любовь подняла руку и посмотрела на штамп на запястье. Круг. Перечеркнутое сердце.

— Ну и пусть, — прошептала она дождю. — Я больше так не хочу.

И она пошла домой.

Глава 2. Пустая стена

Любовь не помнила, как добралась до дома.

Она шла под дождём, не разбирая дороги, мимо витрин, мимо людей с зелёными браслетами, мимо рекламных экранов, которые всё так же беззастенчиво улыбались ей в лицо. Вода стекала по волосам, по спине, по ногам. Платье прилипло к телу, как вторая кожа, тяжёлая и холодная. Туфли хлюпали при каждом шаге. Но Любовь ничего не чувствовала. Тело шло само — по заученному маршруту, который она проделывала сотни раз: от Центра Синхронизации до станции, от станции до своего квартала, от квартала до серого дома-капсульника на окраине.

Она вошла в подъезд. Поднялась на третий этаж. Остановилась у двери с номером 317.

Ключ дрожал в руке. Любовь долго не могла попасть в замочную скважину, пальцы не слушались. Наконец замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и она шагнула внутрь.

В капсуле было темно и тихо. Только холодильник гудел где-то в углу, напоминая, что жизнь продолжается, даже когда тебе кажется, что она остановилась.

Любовь не стала включать свет. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Мокрая ткань платья оставила на линолеуме тёмный след. Она сидела так, обхватив колени руками, и слушала, как капли стекают с волос на пол. Кап. Кап. Кап.

Штамп на запястье пульсировал тупой болью. Любовь поднесла руку к лицу и в полумраке разглядела знак: круг с перечеркнутым внутри сердцем. Кожа вокруг покраснела, припухла. Клеймо было свежим, ещё не зажившим.

«Всё кончено», — подумала она.

Эта мысль не принесла ни облегчения, ни горя. Только странную, звенящую пустоту. Словно внутри неё что-то оборвалось, и теперь это что-то болталось в груди, задевая рёбра при каждом вдохе.

Она просидела на полу, наверное, час. А может, два. Время в этой капсуле текло иначе — густо, медленно, как остывающий мёд. За стеной соседка опять включила душ. Потом выключила. Потом что-то упало на пол и покатилось. Потом всё стихло.

Наконец Любовь заставила себя подняться. Тело было чужим, непослушным. Она стащила с себя мокрое платье, бросила его на пол в ванной. Стянула бельё, колготки. Встала под душ, но не включила воду — просто стояла, прижавшись лбом к холодному пластику, и дышала.

Потом всё-таки повернула кран.

Горячая вода обожгла кожу, но Любовь не отдёрнулась. Она стояла под струями, пока не почувствовала, как тепло проникает глубже — в мышцы, в кости, в то самое место, где раньше, кажется, жила надежда. Теперь там было пусто.

Выключив воду, она натянула старую футболку, которая висела на крючке, и вышла в комнату. Телефон лежал на столе. Экран мигал, извещая о новых сообщениях.

Любовь смотрела на него, не решаясь подойти. Она знала, что там. Знала, кто написал. Знала, о чём спросят.

Она села на край кровати и взяла телефон.

Двадцать четыре непрочитанных сообщения. Семь пропущенных звонков. Три голосовых.

Первым высветилось сообщение от матери:

«Ну что? Как всё прошло?»

Следом:

«Ты почему молчишь?»

И ещё:

«Позвони срочно!»

Любовь перевела взгляд ниже. Сообщение от подруги детства, Риты, с которой они не виделись уже полгода, но которая всегда узнавала о попытках Любови первой — видимо, у неё был доступ к какому-то информационному каналу или просто хорошая интуиция:

«Слышала про девяносто девятую. Ну что?»

Любовь не ответила. Она пролистнула дальше.

Коллега с работы, Алла:

«Если не хочешь говорить, не говори. Но я рядом».

Любовь усмехнулась. Алла была единственной, кто писал без вопросительных знаков, без давления, без скрытых упрёков. Но даже от её заботы сейчас хотелось спрятаться.

Дальше — сообщение от брата:

«Мама места себе не находит. Позвони ей».

И от отца:

«Дочь, ну что там?»

Любовь отложила телефон. Он снова замигал. Всплыло уведомление с незнакомого номера:

«Ты уже дома?»

Она не стала выяснять, кто это. Просто выключила звук и положила телефон экраном вниз.

Тишина.

Она легла на кровать, уставившись в потолок. Серый. Без единого пятнышка. Без трещин. Без истории. Такой же пустой, как её жизнь.

Она не плакала. Слёзы пришли позже. А сейчас было только оцепенение — то состояние, когда чувствуешь себя не человеком, а вещью, которую оставили на полке и забыли.

Телефон всё равно вибрировал. Даже перевёрнутый, он напоминал о себе короткими вздрагиваниями. Любовь сдалась и снова взяла его в руки.

Открыла переписку с матерью.

Та успела отправить ещё несколько сообщений:

«Почему ты молчишь?» «Мне звонила тётя Клава, говорит, у её дочери сегодня пятьдесят восьмая попытка, и у неё уже 68 %!» «А у тебя что?» «Люба, ответь!»

Любовь долго смотрела на экран. Потом набрала одно слово:

«Ничего».

Мать прочитала мгновенно. И тут же начала печатать. Любовь видела, как три точки сменяются словами:

«Что значит ничего?»

«Как это?»

«Ты хочешь сказать, что опять?»

«Люба, но ведь девяносто девять раз! Как так можно?»

«Может, ты что-то не так делаешь?»

«Может, ты неправильно себя ведёшь?»

«Я же говорила тебе: будь мягче, улыбайся больше, не спорь!»

«А ты, наверное, опять что-то ему не то сказала!»

Любовь закрыла глаза. Она знала этот разговор наизусть. Он повторялся после каждой попытки, с незначительными вариациями. Мать не умела поддерживать. Она умела только требовать, обвинять и страдать.

В трубку поступил звонок.

Любовь не взяла.

Через минуту — второй.

Не взяла.

Третий.

Взяла.

— Люба? — голос матери звучал взволнованно и обиженно одновременно. — Ты почему не отвечаешь? Я тут с ума схожу!

— Привет, мам.

— Что случилось? Только не говори мне, что опять ничего!

Любовь молчала.

— Люба! — голос матери сорвался. — Почему ты молчишь? Тебе что, сложно ответить?

— Ноль, — сказала Любовь. — Совместимость ноль процентов.

В трубке повисла тишина. Потом — резкий вдох.

— Ноль? — переспросила мать. — Как это ноль? Зачем ты меня обманываешь? Ноль — это же... это же хуже, чем у всех!

— Значит, так.

— И что теперь? Что ты будешь делать?

— Не знаю.

— Как это не знаешь? — мать начала повышать голос. — А кто будет знать? Я? Мне что, за тебя теперь решать? Ты взрослый человек! Тебе двадцать восемь лет! Все твои подруги уже давно в паре, у них дети, а ты...

— Мам, — перебила Любовь. — Я устала.

— Устала? — мать не унималась. — А я не устала? Думаешь, мне легко? Мне каждый раз приходится краснеть перед соседями, перед роднёй! Меня спрашивают: «Ну как там твоя Люба?» А что мне отвечать? Что моя дочь не может найти себе пару уже одиннадцать лет?

Любовь молчала. Внутри что-то сжималось, скручивалось в тугой узел.

— Я ведь всё для тебя делала, — продолжала мать уже тише, но с горькой обидой. — Воспитывала, растила, всё самое лучшее отдавала. А ты... ты даже этого не можешь. Что с тобой не так, Люба?

«Что с тобой не так, Люба?»

Этот вопрос она слышала с детства.

«Что с тобой не так? Почему ты не улыбаешься? Почему ты не общительная? Почему ты не как все?»

— Мам, я не могу сейчас говорить, — сказала она.

— Конечно, не можешь! — вспыхнула мать. — Ты никогда не можешь! А когда сможешь? Когда тебе исполнится сорок? Пятьдесят? Поздно будет, понимаешь? Поздно!

Любовь нажала «отбой».

Телефон замолчал. Но ненадолго. Через секунду начались сообщения:

«Ты меня не уважаешь».

«Я для тебя пустое место».

«Вот умру — тогда вспомнишь мать».

Любовь не стала читать дальше. Она бросила телефон на кровать и подошла к окну. Точнее, к месту, где должно было быть окно. В её капсуле окна не было. Только глухая стена, окрашенная в бледно-серый цвет.

Она смотрела на эту стену и думала о том, как давно не видела неба. Настоящего неба — не на экране, не в рекламе, не в чужих фотографиях. Живого, бескрайнего, которое меняется каждый час.

В капсулах для одиночек окон не предусматривалось. Зачем они тем, кто всё равно никому не нужен? Пусть смотрят в серые стены и привыкают.

Любовь отвернулась.

Она подошла к шкафу и открыла его. Внутри, аккуратно развешанные, висели платья — «одобренные» фасоны, «рекомендованные» цвета, «безопасные» вырезы. Там же лежали туфли, которые она носила только на сеансы. И сумка, в которой всегда были расчёска, зеркальце и духи с лёгким цветочным ароматом.

Она смотрела на всё это, и внутри поднималось что-то тёмное. Не гнев. Не злость. Скорее, отвращение.

Каждая вещь здесь была выбрана не ею. Каждая вещь была инструментом для одной-единственной цели: понравиться. Соответствовать. Стать такой, какой её хотят видеть.

Любовь схватила первое платье — то самое синее, в котором она была сегодня, — и швырнула его на пол. Потом второе. Третье. Она вытаскивала вещи из шкафа и бросала их, не глядя, в одну кучу.

Туфли полетели следом. Сумка. Шарфы. Духи — маленький стеклянный флакон ударился о стену и разбился. По комнате поплыл сладкий, приторный запах.

Любовь не остановилась. Она вытащила ящик из-под кровати. Там лежали старые письма — те самые, бумажные, которые она писала своим «потенциальным партнёрам» после первых свиданий. Которые так и не отправила. И фотографии — снимки, сделанные на сеансах, где она улыбалась так старательно, что болели щёки.

Она рвала письма. Рвала фотографии. Рвала на мелкие кусочки, пока не заболели пальцы.

Потом она сняла с полки маленькую шкатулку, в которой хранила «талисманы» — сувениры с неудачных свиданий: засохший цветок от второй попытки, билет в кино от четвёртой, камешек с набережной от двадцать третьей. Она высыпала их в мусорный пакет.

Всё. Всё это должно исчезнуть.

Любовь оглядела комнату. В ней стало ещё пустее, чем прежде. Но впервые эта пустота не давила. Она освобождала.

Она села на пол среди разбросанных вещей и вдохнула полной грудью. Запах духов всё ещё висел в воздухе, но уже слабее. Постепенно он уступал место другому — запаху дождя, который просочился сквозь её волосы и одежду.

Телефон снова замигал.

Любовь протянула руку и взяла его. Экран показывал сообщение от Риты:

«Ну что?»

И от брата:

«Мама плачет».

Любовь смотрела на эти слова. «Мама плачет». Брат писал это так, будто она сама не знала. Будто мать не плакала после каждой её неудачи. Будто эти слёзы были единственной валютой, которой мать расплачивалась за внимание.

Любовь набрала ответ брату:

«Передай маме, что я в порядке».

Потом подумала и добавила:

«Хотя нет. Ничего не передавай».

Она выключила телефон совсем.

Наступила тишина.

Настоящая. Глубокая. Та, которая не требует ответов, не задаёт вопросов, не обвиняет. Просто есть.

Любовь поднялась с пола. Подошла к пустой стене и встала напротив неё, как перед алтарём.

Стена молчала.

— Я больше так не хочу, — сказала Любовь.

Она произнесла это тихо, почти шёпотом. Но слова прозвучали так отчётливо, словно их услышала сама комната.

— Я больше так не хочу, — повторила она. — Не хочу ждать. Не хочу стараться. Не хочу надеяться. Не хочу плакать по ночам. Не хочу улыбаться, когда больно. Не хочу молчать, когда хочется кричать. Не хочу быть удобной. Не хочу быть правильной. Не хочу быть той, кем меня хотят видеть.