Читать книгу Пташка (Алена Диж) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Пташка
Пташка
Оценить:

3

Полная версия:

Пташка

Под столом ногти впиваются в ладонь. И эта тонкая острая боль — единственное в этой комнате, что принадлежит мне.

Она кладёт рядом с бланком ручку: тяжёлую, металлическую, с той же птицей на колпачке.

Пахомов шумно вздыхает, стул под ним дьявольски скрипит.

— Да подписывай уже, — говорит он устало, словно ребёнку, который слишком долго выбирает мороженое.

Меня вдруг резко озаряет понимание: они не придумали это за ночь. Пятьдесят тысяч, номер 717, письмо с отказом за час до убийства, анкета с кофейным кругом. Всё это лежало в кожаной папке задолго до того, как мужик в бордовом пиджаке спросил, умею ли я улыбаться.

Я беру ручку. Металл обжигает льдом, как вчерашние наручники. Инна Марковна чуть подаётся вперёд. Жемчуг тихо щёлкает о край стола.

Я снимаю колпачок и подвигаю к себе бланк. А потом пишу печатными буквами, так сильно, что на последней ручка рвёт бумагу:

НЕТ.

— Вот моя подпись.

Пахомов в углу присвистывает, а жалкий актер в пальто даже бровью не ведет. Инна Марковна долго смотрит на бланк с непонятным выражением: так смотрят на пересоленное блюдо, которое всё равно можно подать.

Потом берёт лист двумя пальцами. Не комкает. Не рвёт. Кладёт в папку поверх моей анкеты, уголок к уголку.

— Жаль, — говорит она. — Это был лучший вариант.

— Для кого?

Она застёгивает папку, перекидывает пальто через руку. Пахомов вскакивает: «Инна Марковна, я провожу». У двери она останавливается на мгновение и произносит, не оборачиваясь:

— Для всех, Алиса. В первую очередь для вас.


***



Обратно меня ведут быстро. Дежурный толкает меня в спину между лопаток — не больно, просто чтобы я помнила, кто здесь главный.

Соседка сидит на лавке и ест хлеб прямо из целлофанового пакета. Смотрит мне в глаза и перестаёт жевать.

— Отказалась.

Это не вопрос.

— Написала им «нет». Большими буквами. Тебе они тоже предложили поехать в академию? Я даже не знала, что она находится на острове. Её официальный адрес совсем другой.

Соседка игнорирует мой вопрос, а потом отламывает половину хлеба и протягивает мне.

— Ешь.

— Не хочу.

— Ешь, говорю, — она суёт хлеб мне в ладонь. Пальцы у неё горячие и шершавые. — Они второй раз не приходят, Алис. Второй раз приходят другие и забирают.

Никто не приходит. Ни адвокат, ни Филипп. В обед приносят еду в алюминиевой миске и уносят её нетронутой. Я хожу по камере: пять шагов от двери до стены, пять обратно. Повторяю про себя: статья, адвокат, звонок, я имею право. Повторяю, пока слова не становятся пустыми, как фантики.

Филипп, где ты.

К ночи лампа под потолком не гаснет, но становится будто тусклее. Или это у меня в глазах. Я ложусь на лавку, подложив под голову свёрнутую куртку. Бетон забирает тепло из бока, из бедра, из плеча — медленно и жадно.

Засыпаю, сама того не замечая. Мне снится банка «НА ПИТЕР». Она падает со стойки и не разбивается, а катится, и монеты внутри звенят всё громче, громче…

Звон обрывается.

Я открываю глаза.

Что-то не так. Не сразу понимаю что. Лампа гудит. За стеной тихо — пьяный заключённый больше не орёт, хотя орал, когда я засыпала. Тихо так, как не бывает в отделении, где всю ночь хлопают двери и идут разборки.

Потом осознаю, что Люба не храпит.

Всю прошлую ночь она храпела — тяжело, с присвистом. А сейчас лежит лицом к стене, дышит ровно, слишком ровно, и плечо под пуховиком напряжено, как у человека, который очень старается не шевелиться.

Она не спит.

Она ждёт.

В замке поворачивается ключ.

Не лязгает, как утром, а поворачивается мягко, почти бесшумно. Дверь медленно открывается наружу, и полоска света из коридора ложится на пол.

В камеру входят двое без формы. Двигаются быстро и молча — как люди, которые делали это много раз.

Я сажусь и только открываю рот…

Крикнуть не успеваю. Ладонь в перчатке ложится мне на губы и вдавливает затылок в стену. Латекс пахнет тальком и чужим табаком. Я бью ногой, попадаю во что-то мягкое — человек выдыхает сквозь зубы, но руку не убирает. Второй прижимает мои колени к лавке. Он, чёрт возьми, тяжёлый, как шкаф.

— Люба! — В перчатку выходит только мычание. — Люба!

Люба не поворачивается.

Рукав моего свитера резко задирают. Плечо обжигает холодом — мне протирают кожу, и в нос ударяет запах спирта.

Укол. Короткий и острый, как укус осы.

Сначала ничего, долго, целую вечность ничего. Я бьюсь, выгибаюсь, ногтями достаю чью-то шею — амбал в чёрном шипит на меня. Потом мои пальцы перестают слушаться. Становятся тяжёлыми, ватными, чужими. Тепло ползёт от плеча к шее, к затылку и заполняет голову, как вода — ванну.

Меня отпускают. Держать меня больше не нужно.

Я сползаю с лавки. Не чувствую боли, когда щека ударяется об пол: холодный, шершавый, пахнущий хлоркой.

Я хочу встать. Я очень хочу встать. Тело не спорит со мной. Его просто нет.

Свет из коридора режет глаза. В нём появляется третья пара ног.

Я замечаю ботинки у самого лица. Так близко, что в чёрной коже я вижу отражение лампы.

Чёртовы ботинки…

Последнее, что я слышу, — спокойный голос сверху, без акцента:

— Аккуратнее с лицом. Нам её ещё фотографировать.









[1]маленький городок в Карелии на северо-восточном берегу Ладоги. Если ехать из Петрозаводска вдоль озера, через Олонец, он стоит прямо на пути к Сортавале.

Глава 3


Алиса


Руки болезненно стянуты пластиковой стяжкой, но кто-то позаботился подложить под неё сложенную салфетку. Надо же, они не хотят, чтобы на мне остались следы, словно я какая-то кукла или товар, который должен быть доставлен в идеальном состоянии.

Это первое, что я понимаю. Второе: меня везут.

Машину мягко покачивает. Под щекой холодное стекло. Тонировка такая густая, что ели вдоль трассы кажутся вырезанными из чёрной бумаги. Язык прилипает к нёбу, в голове тяжело и пусто, как в ведре, которое забыли на морозе.

Я лежу на заднем сиденье минивэна, поджав ноги. На мне всё то же красное платье. Атлас за ночь перекрутился и без пояса висит на мне мешком. Пояс забрали ещё в изоляторе. Там забирают всё, на чём можно повеситься. На плечах чужая куртка, она пахнет бензином и дешёвым табаком.

Медленно сажусь, ощущая, как мир кренится вместе со мной.

Передние сидения заняты двумя амбалами. За рулём парень лет двадцати пяти: бритый затылок, складка кожи над воротником. Он жуёт жвачку, и в салоне пахнет мятой. Рядом с ним Ветров. Все тот же седой ёжик и тёмно-серое пальто…руки в перчатках лежат на папке.

Он не оборачивается.

— Доброе утро, Алиса Сергеевна, — произносит он, наверняка услышав, как я зашевилилась. — Вода справа.

В кармане двери замечаю пластиковую бутылку, а горло и губы как раз предательски сушит. Я смотрю на неё дольше, чем нужно.

Там может быть что угодно.

Глотку так сводит от жажды, что больно дышать. Я зажимаю бутылку коленями и связанными руками свинчиваю крышку. Пломба щёлкает. Значит, не открывали. Я пью взахлёб, вода течёт по подбородку, на атласе расплываются тёмные пятна.

— Так куда вы меня везёте?

— На учёбу.

Водитель хмыкает, а Ветров нет.

За окном мелькает синий указатель, и я прижимаюсь лбом к стеклу, чтобы успеть прочитать.

«Медвежьегорск 42».[1]

Значит, мы едем на север по трассе «Кола». Не к Петербургу, не к границе, а куда-то в сторону Мурманска.Петрозаводск остался за спиной: моя заочка, «Ммндаль», чертова банка «НА ПИТЕР». И мой брат, Филипп.

Филипп.

Он ждал моего «доехала». Он не ложится, пока его не дождётся. Я ищу часы на приборной панели: 11:47.

Двенадцать часов. Уверена, он уже обзвонил всех. Он уже поднял на уши полицию. Он уже…

— Мой брат будет меня искать.

— Не будет, — голосом ведущего прогноза погоды отрезает он.

От пальцев к локтям изнутри поднимается холод, будто вместо крови мне по венам пустили озерную воду.

— Что вы с ним сделали?

— Ничего, — он чуть поворачивает голову, и я вижу только край скулы и седую щетину. — С ним всё в порядке, Алиса Сергеевна. И всё будет в порядке. От вас зависит.

Он протягивает папку назад, не глядя. Перчатка придерживает край.

Я беру её связанными руками.

Внутри один лист из плотной бумаги с логотипом Фонда Северских — тонкой птицей в круге. «Согласие на участие в программе социальной реабилитации "ИМПЕРИУМ"». Мелким шрифтом: «обязуюсь», «не возражаю», «добровольно». Внизу сегодняшняя дата.

И подпись.

Моя.

— Я этого не подписывала.

— Подписывали.

— Я написала «НЕТ». Большими буквами, прямо поверх вашей анкеты.

— Анкеты больше нет, — говорит Ветров. — А это есть.

Бумага хрустит в пальцах. Я смотрю на свою «Л», и к горлу подкатывает тошнота, и укол тут ни при чём. Кто-то сидел ночью, пока я лежала на нарах со спиртовой салфеткой у лица, и выводил мою фамилию. Снова и снова. Пока не получилось.

Даже моя рука теперь на их стороне.

— Это подделка. Любой почерковед…

— Любой почерковед подтвердит, что подпись ваша, — он забирает папку двумя пальцами. — Мы работаем с хорошими специалистами.

Водитель снова хмыкает. Мне хочется дать ему бутылкой по бритому затылку. Вместо этого я считаю.

Их двое. Двери заблокированы, штырьки опущены. Руки связаны. На мне туфли на каблуке. Вокруг лес.

Через сорок минут я прошу остановиться.

— Мне нужно в туалет.

— Потерпите.

— Я терплю со вчерашнего вечера. И меня тошнит после вашего укола. Хотите, чтобы я испачкала вам салон? Могу. Мне не жалко.

Ветров молчит секунд десять. Потом говорит водителю:

— На следующей.

Он имеет в виду заправку на развилке: две покоцанные колонки, стеклянный магазинчик, вывеска «КАФЕ ШАВЕРМА ПИРОЖКИ», в которой уже не горят буквы «ПИРО». На стоянке фура с названием маркетплейса и ржавая «Нива». Больше никого.

Ветров выходит первым и открывает мне дверь. Холод бьёт по ногам, ветер забирается под атлас, и кожа на бёдрах сразу дубеет. Пахнет соляркой и мокрым снегом.

— Руки, — прошу я.

Он смотрит мне на ключицу, а потом опускает взгляд на бейдж. Только не в глаза, никогда не в глаза. Достаёт из кармана маленькие кусачки. Щёлк. Стяжка падает в грязь. На запястьях все равно остаются красные полосы, даже салфетка не помогла. Я тру их и тру, никак не могу остановиться.

— Две минуты, — приказывает он. — Я у двери.

В магазине тепло. Пахнет жжёным кофе из автомата и сосисками на гриле, по радио поют про любовь. За кассой стоит женщина лет пятидесяти: флисовая жилетка, наращённые ногти цвета фуксии, наушник в одном ухе. Она проводит по мне взглядом сверху вниз. Представляю, что она видит и наверняка думает, что я представительница древней профессии: красное платье, рваные колготки, мужская куртка, размазанная тушь.

Я знаю, как выгляжу. Как девочка, у которой не задался вечер. Или рабочая ночка.

Ветров остаётся на коврике у входа. Сухие ботинки на мокром коврике. Как ему это удаётся?

Туалет находится в конце коридора, за стеллажом с антифризом. Кассирша нажимает кнопку, замок щёлкает. Кафель, гудит лампа, зеркало в брызгах.

Окна нет.

Ну конечно.

Я открываю кран, чтобы шумела вода, и смотрю на себя. Тушь под глазами, губы бледные, на скуле отпечатался шов сиденья. Пучок разваливается, волосы висят до плеч.

В тайном кармашке платья ощущается что-то твёрдое. Я нащупываю тюбик: моя розовая помада. Я красилась ею перед банкетом. Это она осталась на бокале в номере семьсот семнадцать.

Её не забрали.

Снимаю колпачок. Пальцы дрожат, и первая буква выходит кривой.

АЛИСА ЛАНСКАЯ

Добавляю ниже и крупнее:

ПОХИЩЕНА. 717

Помада крошится о стекло и ломается пополам. Я бросаю обломок в раковину, сдерживая слезы, вытираю руки о платье и выхожу.

Ветров на месте, с важным видом смотрит в окно на колонки.

Направляюсь к кассе, будто за водой. Беру с полки маленькую бутылку и кладу на ленту. Наклоняюсь над прилавком так близко, что чувствую от кассирши сладкие духи.

— Меня похитили, — произношу я одними губами. — Мужчина у двери. Позвоните в полицию. Пожалуйста.

Она застывает с моей бутылкой в руке. Наушник выпадает из уха и повисает на проводе. Я вижу, как расширяются её зрачки, как она переводит взгляд мне за плечо.

Ну давай же. Давай.

И тут, звук неторопливых шагов становится все ближе, Ветров встаёт рядом со мной у прилавка и достаёт из внутреннего кармана красную корочку. Раскрывает её на уровне кассы, чтобы видела только она.

Кассирша читает: долго, гораздо дольше, чем там написано.

Потом кладёт мою бутылку на ленту и пробивает её.

— Кофе брать будете? — спрашивает она у Ветрова.

— Американо. Без сахара.

Она больше ни разу не поднимает на меня глаза. Ни когда гудит кофейный автомат. Ни когда Ветров прикладывает карту. Ни когда я сжимаю край прилавка так, что белеют пальцы.

— Хорошего пути, — с натянутой и искусственной улыбкой бросает она, явно забыв о человечности и эмпатии.

В машине Ветров не связывает меня снова.

Это хуже. Это значит, что больше не нужно…и скоро мы приедем к пункту назначения.

Мы трогаемся. Водитель включает радио, но Ветров одним движением выключает его. Он не оборачиваясь протягивает назад сложенную салфетку.

— Вы забыли.

У меня пересыхает во рту.

— А зеркало?

— Помыли, — он отпивает из чашки с кофе. — Хорошая ведь заправка. Чистая.

Я держу салфетку на коленях и не могу её развернуть.

— Помаду оставьте себе, — добавляет он. — Отпечатки с неё уже сняли.

К вечеру я перестаю следить за указателями. Сегежа, Кемь, Кандалакша — названия мелькают одно за другим, пока окончательно не перестают что-либо значить. За окнами всё та же трасса, только лес постепенно редеет. Высокие сосны сменяются низкими, искривлёнными ветром деревьями, каменными сопками и полосами снега по обочинам. День угасает неприлично рано. В половине четвёртого небо уже цвета грязной ваты. К вечеру за окном остаются только фары встречных машин и чёрные силуэты холмов. Я то проваливаюсь в тяжёлую дремоту, то просыпаюсь от очередного толчка. Ноги затекли. Красное платье липнет к коже. На заправке Ветров купил мне сэндвич, к которому я так и не притронулась.

— Сколько ещё? — спрашиваю я, когда впереди в темноте вырастают огни большого города.

— Почти приехали, — отвечает он.

Внизу, между сопками, мерцают тысячи огней. Мурманск. Я узнаю название по дорожному указателю и несколько секунд просто смотрю на него. Мурманск.

Это ведь почти край земли. Что за академия находится здесь, чёрт возьми? Но город оказывается не концом дороги. Мы проезжаем освещённые улицы, минуем промышленные здания и снова уходим в темноту.

Теперь за окнами почти не видно деревьев. Низкие холмы, редкие огни, снег в каменных ложбинах. Ветер раскачивает машину, будто кто-то толкает её в бок.

На развилке замечаю указатель: «Териберка». От этого названия по спине почему-то пробегает холод. Я видела фотографии: скалы, суровое море, ржавые корабли на берегу. Туда ездят туристы, чтобы почувствовать себя на краю света. Только я почему-то совсем не чувствую себя туристкой.

За полночь мы сворачиваем с основной дороги на узкую подъездную, проложенную между скалами. Шины шуршат по мокрому щебню. Впереди поднимаются металлические ворота и будка охраны. На воротах — знакомая птица в круге.

Знак Фонда Северских.

Шлагбаум открывается раньше, чем водитель успевает опустить стекло. За ним дорога спускается к небольшой бухте. Между тёмными скалами видны огни причала. А дальше — чёрная, совершенно открытая вода. Море. Не озеро, не река. Настоящее Баренцево море. Ветер с такой силой бьёт в борт минивэна, что мне кажется, будто машину сейчас сдвинет с дороги.

На причале пришвартовано тёмное судно метров двадцати длиной, с высокой закрытой рубкой и небольшой крытой пассажирской каютой. Оно выглядит не как прогулочный катер, а как вещь, которую строили для настоящего моря: толстые поручни, металлические борта, мощные прожекторы. На корме я замечаю всю ту же птицу в круге.

У трапа стоит седой мужчина в непромокаемой куртке. Чуть дальше матрос проверяет швартовы. Значит, экипаж здесь есть. И меня действительно собираются куда-то везти по этой чёрной воде.

Ветров открывает мне дверь.

— Выходите, Алиса Сергеевна.

Каблуки проваливаются в мёрзлую гальку. Ветер тут же бросает мне волосы в лицо, а мокрая и холодная куртка липнет к спине. В ноздри ударяет запах сырых досок, солярки, рыбы и ледяной воды.

Доски скользкие, затянутые прозрачной коркой. Я ставлю ногу на всю стопу: бабушка именно так учила ходить по гололёду. Ветров волочится сзади, отставая на две доски.

У трапа он останавливается.

— Дальше без меня.

— Вы не поплывёте?

— Меня там не ждут, — он задумчиво глядит на нос катера, куда-то мимо меня. — А вас ждут.

Это звучит хуже любой угрозы.

Старик бросает окурок в воду и протягивает мне руку. Его ладонь кажется мне слишком твердой и мозолистой, и едва справляюсь с внутренней волной отвращения. Я не беру её, перешагиваю на палубу сама, и катер качается под ногами так, что я хватаюсь за холодный леер.

Мотор взвывает. Причал отъезжает назад вместе с Ветровым, его серым пальто и сухими ботинками. Он не машет и не смотрит мне вслед. Просто разворачивается и идёт к машине.

Последний человек, который хотя бы знал, как меня зовут.

[1]маленький городок в Карелии на северо-восточном берегу Ладоги. Если ехать из Петрозаводска вдоль озера, через Олонец, он стоит прямо на пути к Сортавале.



***

Баренцево море кажется мне бесконечным.

Через десять минут берега уже не видно: вокруг только вода, а окружающая обстановка напоминает атмосферу фильма «Сайлент Хилл». Катер бьётся о волну, и каждый удар отдаётся у меня в зубах. Брызги летят через борт ледяной дробью, атлас промокает и прилипает к коже, ноги в капроне немеют, и я перестаю их чувствовать где-то на середине пути.

В рубку я не иду. Старик не зовёт.

Я сижу на мокрой скамье на корме, сжавшись в комок внутри чужой куртки, и смотрю, как за катером тянется белый след. Он сразу затягивается, будто вода стирает за мной дорогу.

Если прыгнуть сейчас, сколько я продержусь? Минуту? Две?

Я знаю ответ. Как-то зимой Филипп рассказывал про рыбаков, провалившихся в ноябре. Сердце останавливается раньше, чем успеваешь испугаться.

Я тру запястья. Красные полосы от стяжки, замечаю свежий укол от булавки на пальце. Это всё, что у меня осталось своего: следы на теле. И полная неизвестность впереди…зачем это все? Кому я нужна?

Мечтала попасть в академию, называется. Мечты сбываются, Алис.

Наконец, из мглы выступает тёмная полоса.

Сначала я принимаю её за тучу. Потом различаю сосны, чёрные, как щетина на хребте зверя. Гранитный берег. А над соснами, выше всего, виднеется тонкий белый силуэт колокольни.

Остров растёт по мере нашего приближения.

Сначала из воды поднимается гранит: рыжие, тёмные от сырости скалы, по которым стекает пена. На скалах стоят стены. Не стоят, а вырастают из камня, так что не видно, где кончается остров и начинается кладка.

Над стеной здания лезут вверх по склону, одно над другим, крыша над крышей, как ступени огромной лестницы. Узкие стрельчатые окна украшают это странное готическое здание, которое я совершенно не ожидала увидеть. На официальном сайте академия выглядит несколько иначе.

На самой вершине, над всем этим, стоит колокольня. Высокая, тонкая, острая, как игла. Её шпиль упирается в тучи.

Я видела нечто похожее только на заставке у Даши в ноутбуке. Французский монастырь на скале посреди моря, она мечтала туда съездить. Во всех окнах горит жёлтый свет. Сотни окон, ряд над рядом. Из труб тянется дым. Запах доносится даже сюда, через воду: берёзовые дрова и что-то сладковатое, церковное, от чего першит в горле.

В брошюре Фонда это называлось «уникальная образовательная среда».

Катер сбавляет ход, и остров нависает над нами. Я сижу внизу, на мокрой скамье, в красном платье, и чувствую себя тем, кем меня привезли. Посылкой. Маленькой красной посылкой у подножия чего-то огромного и древнего, что не замечает таких, как я.

Причал здесь не деревянный, как на том берегу. Он сложен из огромных гранитных блоков, отполированных водой до блеска. Кто-то когда-то вытесал их, притащил по льду и уложил так плотно, что между ними не просунуть и лезвия.

От причала вверх, к воротам, поднимается широкая лестница. Сорок ступеней, выщербленных посередине тысячами шагов. Главные двери академии широко наверху распахнуты.

Катер ударяется бортом о покрышки на граните. Старик глушит мотор, и сразу становится тихо. Так тихо, что я слышу, как вода плещет о камень и как на ветру скрипит фонарь.

Двое парней в тёмно-синей форме стоят у края причала, по одному с каждой стороны лестницы. Они напоминают мне солдат: одинаковые короткие шинели, их руки сложены за спиной, подбородки горделиво подняты. Они не смотрят на меня. Смотрят сквозь меня, в озеро. Им лет по двадцать, как и мне.

Один из них молча подаёт мне руку.

На этот раз я её беру. Ноги все равно уже не держат, и я это знаю. Мне чертовски хочется погреться где-нибудь у камина с чашкой огромного какао в руках. С шоколадкой, мать их…Филипп всегда меня баловал моими любимыми шоколадками с кусочками фисташки.

Осторожно ступаю на гранит: каблук звякает о камень, звук улетает вверх по лестнице, и я поднимаю голову вслед за ним.

Лестница длинная, ступеней сорок. Наверху, у распахнутых ворот, в жёлтом свете третьего фонаря стоят еще двое.

Женщина в темной форме, высокий ворот ее блейзера достает до самого подбородка, а в руках она сжимает кожаную папку.

И мужчина.

Он стоит на верхней ступени и не спускается. Его темно-синий пиджак раскрыт нараспашку, руки он держит в карманах. Стоит он с важным видом, и явно ждёт, когда я поднимусь к нему сама.

Я ставлю ногу на первую ступень. Камень мокрый, по нему течёт талый снег. Каблук скользит, и я хватаюсь рукой за стену. Гранит ледяной, шершавый, обдирает ладонь.

Вторая ступень. Третья. Каблуки звякают о камень, и звук летит вверх, прямо к нему.

На пятой ступени нога уезжает.

Я падаю на колено. Удар отдаётся до самого затылка, а боль будто пронзает все мое уставшее и измученное тело. Колготки, и так рваные, лопаются окончательно, и на сером камне остаётся красный мазок.

Внизу двое парней в шинелях. Ни один не двигается.

Приказа не было. Здесь без приказа даже руку не подадут. Я будто в концлагере…

Я поднимаюсь, едва ли не взвыв от обиды. Вокруг мужчины или евнухи, черт возьми?! Колено горит. Смотрю на свои туфли: чёрные лодочки на тонком каблуке, я отдала за них три смены.

Снимаю одну. Потом вторую.

Ставлю босую ногу на камень, и холод бьёт в ступню так, что перехватывает дыхание. Я будто наступила на нож или на доску с гвоздями. Но нога не скользит.

Взяв туфли в руки, поднимаюсь. Пальцы на ногах немеют, потом начинают гореть. Пятнадцать. Дыхание сбивается, во рту ощущается привкус железа. Платье намокло снизу и хлещет по голеням.

Я не смотрю под ноги. Я смотрю на него.

И мужчина, который явно занимает здесь не последнее место, смотрит на меня всю дорогу. Ни разу не отводит глаз.

Тридцать.

Он становится ближе, и время останавливается.

Фонарь скрипит. На воротах хлопает на ветру флаг. В ушах тяжело и глухо бьётся кровь.

Он безупречен в своем долбанном величии и превосходстве, которое от него исходит. Высокий, я думаю, его рост не меньше метра девяносто. Широкие плечи не спрячешь даже за пиджаком. Тёмные волосы зачёсаны назад, часть на висках выбрита, а ветер упрямо выбивает одну прядь на лоб из его прически. Он её не поправляет.

Он совершенно не красивый. Нет. Красивый — это Арсений с юрфака, у которого ресницы длиннее моих. А этот… На этого смотришь, как на обрыв. Знаешь, что нельзя подходить к краю, но всё равно делаешь шаг.

Тридцать девять.

Я останавливаюсь на ступень ниже мужчины. Босиком, с туфлями в руке, с разбитым коленом, в мокром красном платье. Мне приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Лицо горит, хотя от ветра у меня немеют губы.

Его взгляд медленно спускается вниз. На колено. На босые ноги на мокром граните. На туфли в моей руке. И медленно возвращается к лицу.

— Могла попросить помощи, — сухо произносит он.

Голос низкий, негромкий. Мне приходится прислушаться к его властному шепоту.

— У кого? — Я киваю вниз, на неподвижные шинели. — У ваших манекенов?

bannerbanner