Соцгород-16

От центральной улицы расходятся боковые улочки и переулки. Там дома попроще: хрущевки и деревянные черные двухэтажки, которые притащили из других городов и быстро собрали на новых фундаментах стремительно построенного посреди степи города. Там, в глубине рабочих кварталов, еще несколько продуктовых магазинчиков, еще одна школа с хоккейной коробкой и стадионом и детский клуб с кружками и секциями, еще один детский комбинат. Этот городок маленький, потому школы всего две и детских комбинатов тоже два. Милиция, почтовое отделение с переговорным пунктом, разнопрофильная больница с роддомом и с поликлиниками для детей и взрослых – все это между центром и рабочими кварталами. Строят стандартно, предполагается, что и живут стандартно. Как все. Соцгород – образцовый город построенного социализма. Рай на Земле. Место спокойное, тихое... Осинский ездил по таким городкам уже семь лет. И лучше любого знал, как права русская пословица «В тихом омуте черти водятся». Что за черти мутят воду в этом соцраю?

Лада

Несмотря на свой юный возраст, двадцать два года, Лада Зимина была серьезной девушкой. Уже четыре года она была замужем за таким же молодым шофером грузовика Колей Зиминым. Уже два года служила военфельдшером и уже два месяца носила погоны младшего лейтенанта медицинской службы. А неделю назад ее направили на службу в главную военную инспекцию при генштабе. Ее преподаватель из мединститута рекомендовала Ладу как отличного лаборанта в экспертный отдел. И сразу командировка. Куда-то на Урал в закрытый секретный городок и воинскую часть. И вот она летит в жутко гудящем транспортнике с двумя молодыми богатырского телосложения сержантами и двумя старшими офицерами. Один из них – лысеющий дядька лет пятидесяти с погонами полковника и красными общевойсковыми петлицами (у Лады на форме такие же красные петлички), а второй – довольно молодой невысокий парень на вид не старше лет тридцати, но уже подполковник, а петлицы у него не общевойсковые, а черные с золотистыми танками. И вот что странно. По всему: по возрасту, по званию – командовать в их группе должен дядька-полковник, но главный явно парень-подполковник. Потом она, конечно, разобралась. Дядька тоже эксперт, только психиатр. А танкист – он как раз и есть офицер генерального штаба, представитель главной военной инспекции. Но это потом. А сейчас она летит в самолете и, честно говоря, боится и очень волнуется: никогда она еще не работала, как говорят «в поле». Парень подсел к ней. Заговорил. Тембр голоса у него такой приятный, мягкий, обволакивающий слух. И легкий акцент:

-

Не волнуйся. Если что-то непонятно, спрашивай. Нас там встретит мой друг и гениальный ученый – капитан Матвеев. Он тебе все объяснит. Он даже мне может все объяснить, а ты же не контуженный танкист, а умненькая девочка-доктор. Тебя как зовут, младший лейтенант?

-

Лада Зимина. А вас?

-

Ян Осинский.

-

А по отчеству?

-

Ну, для официального общения, Станиславович. Как тебя по отчеству, Лада Зимина?

-

Евгеньевна.

-

Красивое имя, Лада? Ни разу не слышал.

-

Это мама меня так назвала в честь Ладоги, Ладожского озера.

-

Почему?

Было странно говорить, стараясь перекричать гул транспортника, но она все же рассказала. Почему-то ей именно сейчас и именно этому парню захотелось рассказать историю своего рождения и своего имени.

-

Я зимой сорок второго года родилась. Маму и еще несколько человек: стариков, детей, женщин – эвакуировали по Ладожскому озеру, по Дороге жизни из Ленинграда. А немцы постоянно бомбили переправу. А мама в кабине с водителем сидела. Они едут, только полдороги проехали, у нее схватки начались. И тут еще и юнкерсы прилетели. В общем, она орет, бомбы падают, водитель от бомб уворачиватся и только просит ее: «Потерпи, не рожай пока. Скоро доедем и там уже у врачей родишь!»

-

Дотерпела?

-

Да, дотерпела. Только в безопасное место попали, сразу к медицинской палатке подъехали. Все целы, все живы. И тут мама уже терпеть перестала и буквально минут через десять я и родилась. И мама решила меня Ладогой назвать. А тетка в загсе уже в Москве сказала, что такого имени нет. Но вот тогда мама и назвала меня Ладой. Отцу на фронт написала. Ему мое имя понравилось.

-

Живы родители?

-

Да. Мы с мамой в Самарканд в эвакуацию попали. А папа три раза ранен был, но до Берлина дошел и в июне сорок пятого вернулся. А мы еще в сорок четвертом в Ленинград вернулись.

-

Хорошо. Давай-ка, Лада Евгеньевна, поспи. Лететь еще два часа.

-

А как спать в таком шуме?

-

А ты представь, что это море. Ты с Балтики. Я тоже с Балтики. Вот и давай представим, что это наша Балтика шумит.

-

А вы откуда, товарищ подполковник?

-

Из Гданьска. Я в Польше родился. И мы же договорились: Ян Осинский.

Она проспала до самой посадки. И снился ей чудесный летний день на берегу Финского залива. Сосны, солнце, песок и нагретые на солнце камни, и желтые блики на крупной ряби воды, и что-то еще, хорошее и теплое. А потом она услышала уже знакомый голос с легким акцентом:

-

Просыпайся, младший лейтенант. Прилетели.

11 марта 1964 года, пансионат «Уральская заимка»

Приземлились на аэродроме авиаполка в двадцати километрах от Соцгорода. Их встретили прямо на полосе старшие офицеры, тоже полковник и подполковник, на двух УАЗах. Осинский с одним из сержантов сел в первый, второй сержант, Лада и полковник-психиатр – во второй.

Осинский расположился на заднем сидении автомобиля, обратился к сидевшему на переднем пассажирском месте полковнику.

-

Давайте знакомиться, товарищ полковник? Я старший группы, подполковник Осинский, можно Ян Станиславович. С кем имею честь?

-

Полковник Казанцев Олег Николаевич. Начальник штаба дивизии. Комдив ждет вас в штабе.

-

Расскажете, что сами думаете по поводу происходящего? Не для протокола.

-

Ну, если не для протокола... Останови, – обратился начштаба к водителю. Тот послушно прижался к обочине, остановил машину. Офицеры вышли, Осинский достал свои американские сигареты и зажигалку.

-

Угощайтесь, товарищ полковник.

-

Спасибо. А что в генштабе всем такие раздают?

-

Нет. Я из командировки привез.

-

Видимо, далекая была командировка.

-

Неблизкая. Так что сами думаете? Не для протокола. Принимаю любую версию, даже самую бредовую.

-

Бабка моя бы сказала, что и город, и городок, и часть сурочили. Сглазили то есть. Порчу навели. Или травит кто. А если травит, то как? Ведь и в городе жуть творится, и у нас. В городе-то почище нашей.

-

Может, город менее защищен?

-

Да что вы?! Город – неприступная крепость. Без пропуска ни войти, ни выйти.

-

Парни же на речку выходили.

-

Но они же местные.

-

То есть местные выходить могут в любой момент?

-

Почти. Пансионат, пионерлагерь, дачи, речка, лесок – это же все за периметром города и нашего военного городка. В эти места пропуск не нужен. А в областной центр, или дальше еще – нужно специальное разрешение. Автобус у нас до Орска ходит. Но можно на ближайшей станции на электричку пересесть. Многие так делают.

-

А как вы узнаете, что человек именно в округе будет находиться, а не поедет куда-нибудь дальше? Что? Есть еще какой-то внешний периметр?

-

Ну, мы не афишируем, и КПП там как таковых нет.

-

Но посты есть, и ограждения есть. И, понятно, чужой ваш внешний периметр не преодолеет. Ну, ясно. В принципе, обычная практика. И довольно четко работающая. Именно этот внешний периметр делает вас практически невидимыми. Чужак, пошедший по грибы, просто не попадет в ваш периметр, отведете, дорогу правильную подскажете. На гражданских картах, наверное, болото и непроходимый лес?

-

Болото. Овраги.

-

А это значит, к вам даже чужая мышь не проскочит. И тогда возникает мысль: кто-то из своих гадит. Плохая мысль. Но, думаю, ее вы в первую очередь рассматривали.

-

Правильно, товарищ подполковник. И, если честно, я не склонен от нее отказываться.

-

Есть кто-то на подозрении? Хотя нет, не говорите. Я хочу незамыленным взглядом посмотреть. А потом сверить мои мысли с вашими и следователя. Мы сейчас куда? В город или в часть?

-

Мы в пансионат. Это, так сказать, общая территория города и части. Разместим там вас по высшему разряду. Следователи тоже там живут, но именно в пансионате, а вы в охотничьем доме будете жить. Люкс по местным масштабам.

Они вернулись в машину и продолжили путь. Вскоре догнали второй УАЗ, обогнавший их во время перекура.

-

А вы сами откуда, товарищ начштаба? – поинтересовался Осинский. Ему послышался оттенок пренебрежения в том, как полковник описывал местный элитный охотничий дом.

-

Из Москвы. А вы?

-

Из Гданьска.

-

Поляк?

-

Да. Но это, как говорит мой шеф, не мешает мне быть русским офицером.

-

Вот откуда у вас такой странный выговор. Хорошо по-русски говорите.

-

Но я же не вчера сюда приехал. Сначала с тридцать девятого до сорок четвертого в Союзе жил, потом воевал в Войске польском, потом три года после войны служил на родине, в сорок девятом-пятидесятом служил в охране генконсульства ПНР, жил в Москве. Потом, с конца пятидесятого, меня к себе на службу министр обороны Польши взял. С пятьдесят седьмого перевелся за шефом в Советскую Армию. С тех пор я советский офицер и гражданин Советского союза.

-

С Рокоссовским, получается, служите?

-

Да. И считаю это величайшей честью для себя.

Несмотря на нескрываемое высокомерие, полковник Казанцев понравился Осинскому. И даже то, что он это высокомерие не скрывает, понравилось. Так лучше, чем презирать тайком, а в глаза улыбаться. Его можно в случае чего брать в союзники. Но, все равно, нужно присмотреться. Начштаба, как показалось Яну, был честным и перед собой, и перед окружающими. Наверное, для начальства не очень удобный, но очень надежный человек. Он был старше Осинского лет на восемь-десять. Явно воевал. Пока Осинский размышлял над личностью начштаба, тот после долгой паузы спросил:

-

А сколько вам лет, подполковник? Говорите, воевали, а выглядите совсем мальчишкой.

-

Тридцать пять. Я с пятнадцати лет в армии.

-

Сыном полка или исправил год в метрике?

-

Подтер чуть-чуть и превратил 1928 в 1926.

-

Поверили?

-

Нет. Но я был очень убедителен. Комбриг еще под Рязанью, в лагере формирования, сказал, что домой меня отправит. Я сказал, что этого и добиваюсь. Просто без них мне до дома не дойти. Дом-то в Гданьске. Ну а к Гданьску я был уже сержантом, командиром экипажа и очень ценной боевой единицей. И комбриг уже передумал отправлять меня домой. Так я и докатил на своем танке до Берлина и Лабы.

-

Ранения есть? Награды?

-

Всего хватает. И горел в танке три раза. Два по мелочи: и сами, можно сказать, не пострадали, и машину сохранили. Раз, после переправы через Одру, машину потерял, но это вообще отдельная история. А при первом штурме Варшавы, я еще стрелком-радистом был, так шарахнуло, что почти полгода в госпитале провалялся, два месяца из них без сознания. Из советских у меня с войны только одна награда. Польские есть: две медали и два ордена. А вы где воевали?

-

От Ржева до Буга через Курск. В артиллерии. А после Буга там же, где и вы. На Магнушевском плацдарме. И во всех штурмах Варшавы участвовал. Потом тоже ранен был и Гданьск не брал. Вернулся на фронт в середине апреля и уже прямиком на Берлин.

-

Ну, может, виделись. Вы про тридцатьчетверку в тоннеле метро слышали?

-

Слышал. Это что же вы – «подводники»?

-

Выходит, да.

-

Правда, что командир экипажа за это героя получил?

-

Я не люблю про это говорить. Потому что всему экипажу надо было давать. А дали только мне.

-

Глупости не говори! То, что вы тогда сделали, в голове не укладывается. Надо же быть таким безбашенным, чтобы такое придумать и сделать! Начальству виднее, кого чем награждать. Но нашей батарее вы тогда здорово помогли. Мы по этой станции сутки долбили без остановки – и ничего! Расстегивай давай шинель. Звездочку-то покажи.

Осинский расстегнул шинель на груди, где на мундире сверкала маленькая золотистая звездочка.

-

Настоящее золото?

-

Вообще, сама звезда – да, но эта нет. Это как орденская планка – заменяет оригинал на повседневной одежде.

-

Ну, хорош! Сейчас понимаю, почему ты старший группы, а не полковник.

-

Полковник – эксперт. Я же представитель генштаба. Мое дело – организация, координация. Его – экспертиза.

-

Приехали.

УАЗ притормозил у шлагбаума КПП и, не останавливаясь, въехал на территорию пансионата. Проехав по широкой аллее еще метров триста, они остановились у трехэтажного дома. Первый этаж был выложен из красного кирпича, а второй и третий – сложены из добротных толстых бревен. На окнах – резные наличники – настоящее произведение искусства. Подъехала вторая машина. Вышли из автомобилей и вошли в дом.

Лада

Их всех разместили в номерах охотничьего домика. Сержанты поселились в двухместном номере, а офицеры – каждый в отдельном. Лада подумала, что ей просто повезло, что она девушка и ее не к кому подселять. Ну, а старших офицеров, наверное, неприлично селить вместе. Номер был, кажется, больше их комнаты в коммуналке. И прямо в номере были туалет, и раковина, и ванна с душем. Еще внизу Осинский сказал, что они поедут в воинскую часть к девяти ноль-ноль. Сейчас шесть двадцать семь. И значит, она может немного посидеть в ванне. Когда она последний раз спокойно мылась, да еще и вот так сидела в ванне? Месяца три назад, когда гостила у мамы в Ленинграде. Дома все бегом. И мытье бегом: в коммуналке надолго ванную не займешь. Она набрала воду, положила часы на раковину, чтобы не упустить время, залезла в теплую, ароматную от земляничного мыла, воду и растаяла. Какое удовольствие!

Она решила, что посидит так хоть полчасика. Она лежала в ванне и просто мечтала о разных чудесных вещах, скорее всего абсолютно несбыточных. Но на часы поглядывала. И ровно через тридцать минут вылезла из уже остывающей воды. Только завернулась в полотенце, как в дверь постучали:

-

Лада Евгеньевна, откройте. Это Осинский.

Ей бы одеться, но она отчего-то растерялась и открыла прямо так, в полотенце.

-

Извините, – смутился подполковник, – я не хотел вам мешать, но мне необходимо поговорить с вами до встречи с комдивом. Я должен вас проинструктировать.

Что на нее нашло?! Она вдруг поняла, нет почувствовала, что там, в ее мечтах был и этот момент. Она замерла, полотенце упало на пол, они оба инстинктивно наклонились, чтобы его поднять, и стукнулись лбами. Распрямились, на секунду замерли друг напротив друга: обнаженная Лада и в полевой форме, в ремнях и портупее, Осинский. А потом он притянул ее к себе и поцеловал. Она расстегнула его ремень, портупея слетела вместе с полевой гимнастеркой, брюки упали на пол, он переступил через них и через минуту Лада и подполковник, оба абсолютно голые, уже лежали на застеленной кровати... Она стонала и вскрикивала с каждым толчком, а он, кажется, входил глубже и глубже. И вот она уже почувствовала себя на пике удовольствия, лучше, кажется, уже и быть не может. А он толкнул еще, и еще, и еще, и вдруг сам тихо застонал и опустился на нее всем телом. Лег рядом, крепко прижал девушку к себе. И тихо прошептал: «Спасибо». Хотя это она хотела сказать ему это самое «спасибо». За такое невероятное удовольствие.

Несколько минут они лежали молча, обнявшись, крепко прижавшись друг к другу. Потом он встал, надел брюки, поднял с полу неуставную майку, которую носил под гимнастеркой. Надевая ее, начал говорить.

-

Ну что ж, это было здорово. И я очень хочу повторить. Но потом. Вечером. Ночью. Сейчас к делу. Всеми лабораторными исследованиями будет заниматься капитан Матвеев. Он биохимик. Доктор наук. До ужаса умный парень. Твоя задача – внешний осмотр жителей военного городка и служащих воинской части. И ты же будешь брать у них анализ крови. Понимаю, после такого романтического начала, все это звучит прозаично. Но наша работа – это самая что ни на есть сухая проза. А романтика потом, ночью. Когда мы отсюда выйдем, будешь обращаться ко мне только товарищ подполковник или Ян Станиславович. Ты для меня – товарищ младший лейтенант или Лада Евгеньевна, или Зимина. Так надо. Это через час. А сейчас можно и просто Янек.

Он сел рядом и поцеловал ее.

УАЗ, в котором она снова ехала с психиатром (теперь она знала, что его зовут Яков Иосифович), подпрыгивал на ухабах, но все же ловко преодолевал бездорожье. Через пятнадцать минут они оказались у КПП военного городка. Им не пришлось останавливаться: ехавший в первом автомобиле вместе с Осинским начштаба предъявил документы, и их пропустили. Некоторое время они ехали мимо двориков двухэтажных двухподъездных домиков и вскоре оказали у еще одного шлагбаума – въезда на территорию части.

11 марта 1964 года, в/ч 90.....11

В кабинет комдива вошли все вместе: сначала начштаба, потом полковник Гейдельман, за ним подполковник Осинский, последней вошла младший лейтенант Зимина. Осинский по привычке сначала быстро осмотрел и оценил кабинет, а потом и его хозяина. Комдив показался ему задерганным, уставшим и сильно не выспавшимся человеком. Сколько ему? Лет пятьдесят? Больше? Волосы с проседью, темные круги вокруг глаз, морщины четко очерчены. Шрам под левым глазом, наверное с войны. У брата похожий: ему осколок камня в щеку впился во время боя. Если он боевой товарищ пана Константы... Хотя, это о возрасте немного говорит. А на вид? Да, наверное, лет пятьдесят-пятьдесят пять. Просто он такой уставший. Интересно, неужели из-за всех этих аномалий? Надо поговорить наедине и по душам. Он ведь сам обратился к шефу. И знал, что шеф пришлет человека, которому можно полностью доверять. Да, сейчас, после всех этих официальных представлений, нужно постараться остаться наедине и расположить генерала к себе. Это Янек еще с детства умеет. Может лучше любого психолога-психиатра в голову человеку залезть. Марченко считает, что у него, у Осинского, такой талант.