Сумеречная зона

Долить воду можно было только снаружи, у переднего бампера, под самым капотом, где металл раскалялся так, что о него шипела слюна. В рубашке туда не сунешься. Он перегнулся назад, вытащил из-за сиденья жёсткий чехол и расстегнул его.

Серебристый комбинезон из алюминизированной ткани лёг на колени тяжёлыми, негнущимися складками. Том натянул его прямо поверх одежды, застегнул до горла, надвинул капюшон с зеркальным щитком и стал похож на глубоководного водолаза. В кабине, в тесноте, он сразу же начал задыхаться. Время пошло. Минуты три-четыре, не больше, — потом он сварится в нём сам.

Он взял канистру, толкнул дверь и вышел.

Том двигался быстро и точно, без единого лишнего жеста: обошёл капот, откинул лючок теплообменника — оттуда с шипением рванул пар, лизнув перчатку, — выждал, пока стравится давление, и начал лить. Вода уходила в горячее нутро с яростным клёкотом, испаряясь на треть прямо на входе. Он считал про себя. Двадцать литров. Крышка. Лючок. Готово.

И вот тут, распрямляясь, он и увидел это.

Справа, далеко на северо-западе, за краем выжженной равнины, в мутное небо уходил столб. Чёрный. Плотный. Он стоял совершенно вертикально — ровная, как ствол исполинского дерева, колонна, поднимавшаяся из-за горизонта куда-то вверх, выше, чем Том мог проследить взглядом, растворяясь в жёлто-буром мареве неба. Столб не гнулся, не клонился, не размазывался в шлейф. Ему нечем было размазываться. Ветра не было. Он просто всплывал вверх на собственном жаре, отвесно, и так же отвесно, невыносимо медленно оседал обратно, будто чёрный снег в безвоздушном пространстве.

Том знал, что там. Севернее, километрах в двухстах пятидесяти. Он не был силён в геологии, но это знали все — та самая кальдера, Йеллоустоун, спящая тысячи лет, о которой писали пугающие статьи и снимали пугающие фильмы. Проснулась. Земля, ослабившая своё магнитное поле, сдвинувшая полюса, разорванная разломами, — Земля вскрыла и это.

Он стоял и смотрел, теряя драгоценные секунды и не в силах отвернуться.

Что-то мягко коснулось зеркального щитка.

Том скосил глаза. По серебристой ткани на его плече медленно, невесомо, полз вниз крохотный серый лепесток. За ним другой. Третий опустился на тыльную сторону перчатки и остался лежать — лёгкий, сухой, похожий на пепел от сгоревшей бумаги. Том поднял голову. В неподвижном раскалённом воздухе, редкие и оттого особенно жуткие, кружились, снижаясь почти отвесно, тёмные точки. Их было ещё совсем мало. Он не мог бы сказать наверняка — то ли это долетел первый пепел оттуда, из-за горизонта, то ли просто гарь от здешних, ближних пожаров. Разницы, впрочем, не было никакой.

Внутри костюма стало нечем дышать. Том опомнился, коротко, зло выдохнул и, отвернувшись наконец от чёрного столба, полез обратно в кабину. Стащил капюшон, расстегнул костюм до пояса, хватая ртом прохладный воздух из дефлекторов. Пот заливал глаза. На плече серебристой ткани всё ещё лежал, не тая, серый лепесток пепла.

Джеймс-Таун Том проехал не останавливаясь — три улицы спёкшихся коробок, ни одного целого стекла. За посёлком дорога выпрямилась и пошла под уклон, к реке. Вернее, к тому, что было когда-то рекой.

Раньше там были проложены три моста — две ленты трассы и, левее, отдельная нитка WY-374. Все три сложились одинаково, будто их роняла одна и та же рука. Пролёты просели в середине и уткнулись обломанными концами в невидимое дно, встав под углом друг к другу. Издали это напоминало корявую римскую пятёрку.

Реки не было, а её русло, лишённое влаги, треснуло и разошлось. Там, где текла вода, теперь чернел разлом — метров двадцать поверху, а вглубь дна не было видно вовсе. Сухая тьма. Раскалённый воздух дрожал над кромкой, и казалось, что расщелина дышит.

Том остановил пикап метрах в тридцати, не глуша мотор.

Потом натянул капюшон плотницкой рубашки, надвинул кепку и вышел. Решил в этот раз не пользоваться пожарным костюмом, потому как неизвестно, сколько потребуется времени для переправы — во всяком случае не четыре минуты, а куда больше.

Жар взял его за горло сразу же, — плотный, тяжёлый, с привкусом гари и раскалённого камня. Том дошёл до края, стараясь не наступать подошвами на расплавленный асфальт, и заглянул вниз.

Стенка с его стороны обваливалась вертикально — туда не спустишься. Один из пролётов трассы лёг иначе, чем остальные. Он не рухнул, а сполз: бетонная плита съехала одним концом на этот берег, а другим упёрлась в противоположную стенку, перекрыв разлом наискось, точно рухнувшее дерево через ручей. Мост стал мостом снова — только кривым, задранным градусов на двадцать и заканчивающимся неизвестно чем.

Том долго смотрел на него. Прикидывал.

Заехать на плиту он мог. Съехать на той стороне — если там есть, куда съехать, — тоже. Но между этими «если» лежали десятки метров бетона, треснувшего вдоль и поперёк, с торчащей ржавой арматурой, наклонённого так, что гружёный пикап на первом же сгустке спёкшейся пыли мог сорваться боком в разлом. Тормоза тут не помогут.

Он вернулся к машине и размотал трос. Выщелкнул муфту с передней лебёдки, освободил барабан и потянул крюк на себя, разматывая трос через плечо, шаг за шагом, к плите.

Якорь нашёлся сразу. У основания сползшего пролёта из грунта торчал бетонный бык — обломок опоры, вкопанный в берег на несколько метров. Надёжнее не придумаешь. Том захлестнул вокруг него стропу. Но крюк лебёдки закрепил не за буксирную петлю — пропустил трос через рым-болт, приваренный к правому лонжерону, чтобы натяжение шло чуть наискось и страховало от бокового соскальзывания. Накинул крюк на стропу, проверил зев замка. Дёрнул рукой, всем весом. Держит.

Замысел был простой. Не лебёдка потащит машину — машина пойдёт сама, на первой, малым ходом. А трос будет держать её сверху по склону, не давая соскользнуть вбок и вниз, и подстрахует, если заглохнет двигатель или сорвётся колесо. Живая верёвка над пропастью. Метров тридцать — минуты две ползком. Две минуты, за которые ничего не должно пойти не по схеме.

Он вернулся в кабину. В прохладе — тридцать шесть против пятидесяти снаружи — по спине сразу поползли ледяные ручейки пота. Кожа на лице горела. Воздуха не хватало. Он схватил заранее приготовленную кислородную маску, открыл на баллоне вентиль. Сделал несколько вдохов. Стало немного легче. Том вытер ладони о штаны, взялся за руль, подвёл пикап к началу плиты и поставил колёса точно по её оси.

Передние скаты въехали на бетон. Машина клюнула носом вверх — плита шла в подъём. Трос натянулся и запел тонкую, высокую ноту.

Том отпускал сцепление по миллиметру — глубокий, ровный рокот, от которого дрожал руль. Пикап полз. Под днищем хрустела и сыпалась вниз, в темноту, бетонная крошка — Том слышал, как она стучит по стенкам разлома и стук этот угасает, не достигая дна.

Слева, в двух метрах от колеса, начинался обрыв. Том не смотрел туда. Он смотрел на трос — на его натяжение, на прямую, звенящую от нагрузки линию, уходящую вперёд, к бетонному быку. Пока трос прямой — всё хорошо.

На середине плиту пересекала трещина. Пикап качнуло, переднее колесо просело в неё и вылезло, задок повело вправо, к краю, — и трос принял рывок на себя, дёрнув всю машину носом обратно к оси. Металл коротко, страшно взвизгнул. Том замер, вжав сцепление. Выждал секунду. Две. Трос держал. Бетонный бык держал. Он выдохнул сквозь зубы и снова, по миллиметру, отпустил сцепление.

Ещё пять метров. Три. Арматурина скребнула по днищу — визг стали о сталь, от которого свело зубы.

Два… Один…

Передние колёса перевалили через дальний край плиты и встали на твёрдый, потрескавшийся, но ровный грунт того берега. Том дал чуть больше газу — осторожно, — и пикап, тяжело качнувшись всем корпусом, выполз с бетона целиком и встал на другой стороне разлома, прилипнув колёсами к размякшим остаткам асфальта.

Он не сразу снял ногу с педали. Сидел, держась за руль обеими руками, и слушал, как колотится сердце — гулко отдаваясь шумом в ушах. Трос за ним обвис и лёг на бетон дугой.

Теперь его нужно было забрать.

Том снова вылез в жар. Прошёл тридцать метров назад по кривой плите — уже пешком, налегке, стараясь не думать о том, что справа под ногами двадцать метров пустоты, — снял стропу с бетонного быка, отцепил крюк. Это были самые долгие тридцать метров: без машины, без прохлады, под белым слепящим солнцем, на этой долготе лишь немного сместившимся ниже к горизонту.

К пикапу он почти бежал. Ввалился в кабину, захлопнул дверь, вцепился в дефлекторы обожжёнными сквозь перчатки пальцами. Сухой прохладный воздух пошёл по лицу. Минуты четыре снаружи, прикинул он. Ещё бы пару — и очки, и кепка перестали бы спасать.

Он домотал лебёдку до конца, защёлкнул муфту, стравил из теплообменника накопившийся пар.

Не без труда отлипнув от вцепившегося в резину асфальта, он опять свернул на грунтовку. Впереди дорога забирала вправо, огибая что-то, чего Тому отсюда было не видно. Он воткнул первую и покатил — дальше на северо-запад, к тонкой полосе тени, до которой оставалось ещё очень, очень неблизко.

112°36′

Он объехал Сиракьюз с запада, держась I-80, и рассчитывал пройти вдоль западного берега Большого Солёного озера. Раньше, когда он ездил в Портленд к отцу, он сворачивал отсюда на север, на I-84, но в этот раз решил идти напрямик, через солончаки: топлива оставалось меньше, чем он рассчитывал, и лишний крюк на север он позволить себе не мог.

Конечно, было бы наивно думать, что Том обнаружит озеро в том состоянии, в котором оно было в прошлом. Но оказалось, что наивно было полагать, что Большое вообще теперь существует. От озера не осталось даже и лужи.

Том нёсся по насыпи. Ослепительно белое пространство до самого горизонта. Это был уже край солончаковой пустыни Бонневиль, где когда-то носились самые быстрые автомобили в мире, устанавливая рекорды предельной скорости. Соль под колёсами спеклась до состояния бетона. Местами её вспучивало жаром, она набухала и взрывалась, образуя маленькие кратеры, — ими была усеяна вся округа. Машину подбрасывало на этих кочках. Рессоры работали на износ. Стропы, державшие в кузове груз, испытывали предельную нагрузку. Но Том чувствовал «Форд», как своё собственное тело. Если бы хоть что-то ослабло, он понял бы это сразу.

Чуть больше тысячи километров были уже позади. Почти экватор его маршрута. Том посчитал, что не помешало бы при первой же возможности сделать большой привал: пополнить запасы топлива и воды и хотя бы вздремнуть на час-полтора, потому что он не спал уже двое суток. Голова его всё больше набивалась ватой. В таком состоянии непременно можно было бы совершить неверный маневр и потерять машину — и в таком случае гибель станет вопросом совсем недолгого времени.

Съезд Том заметил не сразу — щит выгорел добела, ни одной буквы. За ним, на краю соляной равнины, стоял придорожный пункт: плоский навес над мёртвыми колонками, коробка магазина с выбитым стеклом и вытянутый в ряд мотель под длинной галереей. Оседавшая повсюду соль делала пейзаж почти зимним.

Том нашёл место за невысоким складом — туда не добирались напрямую солнечные лучи. Особых преимуществ это, конечно, не давало, но инстинктивно казалось, что там, где тень, там и спасение от жары. Том посмотрел на датчик температуры воздуха снаружи — плюс тридцать девять. Это порадовало. Приближение к сумеречной зоне и впрямь работало — температура уменьшалась, цвет неба на юго-востоке становился грязновато-розовым, тени от предметов делались почти бесконечными.

Том заглушил мотор. Стравил пар.

Топлива на заправке, само собой, добыть не получится — даже если в подземном резервуаре оно и есть, без электрического насоса его не поднять наверх. Возможно, в самом отеле найдутся запасы для генераторов. Ну и вода… В подсобках таких мотелей в бойлерах обычно хранится литров триста чистой воды — Том знал это очень хорошо. Если до него в этом мотеле особо много народа не побывало, то шанс пополнить свои запасы виделся неплохим.

Том взглянул на наручные часы. В них тоже не было особого смысла, как и в тени, но нужно было соотносить свой жизненный цикл с прежним обычным ритмом. К тому же, эти часы подарил Тому отец на его шестнадцатилетие — и уже поэтому они были для него так важны. Стрелки показывали 7:25 утра. Том прикинул в уме, сколько прошёл от Денвера по долготе. Выставил вручную новое время. Получилось 6:55 до полудня.

Он надел очки, натянул на лицо повязку, чтобы не дышать мелкой солёной пылью. Кепка, капюшон, перчатки… Всё как обычно. Открыл дверь и ловко спрыгнул с подножки. Небольшое облачко соли взметнулось из-под ног и тут же опустилось назад на землю.

Тридцать девять за бортом ощущались так, как раньше ощущались бы тридцать. Организм постепенно адаптировался к высоким температурам.

Том осмотрелся.

Первым делом решил зайти в магазинчик. И там сразу обнаружил весьма необычную вещь — если продукты с полок давно были разграблены, то бутилированная вода осталась нетронутой. Её было много. Он пробовал объяснить себе это явление — и не мог. Подошёл к полке. Открутил пробку на одной из бутылок. Понюхал. Ничем не пахло. Сделал осторожный глоток. Вода. Обыкновенная вода. Противная на вкус из-за того, что была слишком тёплой — но вода.

В животе сразу же заурчало. Он не ел всё то время, пока ехал. И не спал, забываясь на коротких остановках лишь на несколько неощутимых секунд.

— Странно, — сказал он вслух, и снова удивился собственному голосу.

С запасом воды в таком случае проблем не осталось. Но то, что и топливо где-то окажется нетронутым, было бы уже на грани фантастики.

Том вышел из магазина и повернул к отелю. Там его ждал ещё один сюрприз, правда, уже не такой приятный. К ступенькам, ведущим на крытую террасу, тянулись цепочки следов, чётко отпечатанные на солевой плёнке. Том присел, потрогал следы рукой — свежие, не запёкшиеся. Шли двое — взрослый человек в армейских берцах (судя по их размеру, мужчина) и ребёнок. По динамике следов было понятно, что ребёнок сопротивлялся, его тянули на террасу силой. Детские следы обрывались возле одной из дверей номера с перевёрнутой цифрой «7». Мужские следы уходили дальше, сначала до подсобки, где Том и надеялся отыскать топливо в генераторе, а потом из-под террасы в сторону железного склада со съехавшей на бок крышей, метрах в сорока от мотеля.

Том достал из нагрудной кобуры свой «Зиг», с которым не расставался со времён службы. Модель «Р226», надёжная, с достаточно вместительной обоймой. Без предохранителя, с тугим ходом для первого выстрела. Взялся обеими руками, чуть опустив ствол к земле. Медленно подкрался к двери.

Усталость от дороги и от бессонных суток тяжело давила на плечи. Глаза сквозь очки с трудом фокусировались на далёких объектах. Том чувствовал, что сейчас опасность реальна и, возможно, уже поджидает его совсем рядом. Вряд ли обнаруженные следы принадлежали дочери и отцу, который уговаривал капризную девочку отдохнуть, спрятавшись от солнца в отеле. Портленд хоть и находился ещё в тысяче километрах отсюда, но «страшные вещи» имеют свойство передвигаться быстрее автомобиля и расширять свои границы безмерно.

Порция адреналина горячей волной пробежала по всему телу.

Том тихонько толкнул дверь. Она оказалась не заперта.

Том отсчитал четыре секунды и толкнул уже с силой, так что петли взвизгнули и дверь распахнулась настежь.

Он присел на колено, пошарил стволом по затемнённому пространству номера. Снял очки. Прищурился. И увидел испуганные глаза девочки, пластиковой стяжкой прикованной одной рукой к спинке кровати. Она сидела на полу, поджав под себя ноги в белых выцветших кроссовках, и прижималась к матрацу: серые камуфляжные брюки, тонкая хлопковая футболка, бывшая когда-то персикового цвета и с каким-то рисунком, а теперь блекло-бежевая и с дыркой на левом боку; бейсболка, надетая козырьком назад, две тёмно-русые косички, растрепавшиеся на концах; чёрные, слегка раскосые глаза. Вообще в девочке было достаточно азиатского, но на какой-то европейский манер.

Том замер. Ситуация сложилась довольно необычная. Встретить ребёнка, прикованного к кровати в мотеле посреди солёной пустыни — такого он точно увидеть не ожидал.

Девочка тоже молчала. Испуг в её глазах сменился не меньшим удивлением.

Том опустил пистолет.

— Ты кто? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе.

— Как ты здесь оказалась?

— А ты? — голос девочки прозвучал звонко и уверенно.

— Я Том. Остановился из-за воды. Почему тебя привязали к кровати? Кто с тобой из взрослых?