Жемчужина у моря. Часть первая. Большой переполох в маленькой Одессе

Алексей Паладьев

Жемчужина у моря. Часть первая. Большой переполох в маленькой Одессе

Обращение к читателям

У вас в руках – черновая редакция первой части приключенческой дилогии под рабочим названием «Жемчужина у моря». Традиционно, ознакомлю вас с некоторыми особенностями этой версии произведения.

1) Огромное количество (или нет?) всевозможных ошибок. Прошу меня простить, но редактировать самостоятельно очень сложно. Этот непомерный труд должен выполняться настоящим профессионалом, высококвалифицированным специалистом. На него у меня, как у человека с еврейской душой, денег не нашлось.

2) Отсутствие сносок. В книге в малых пропорциях присутствует речь на идише, украинском и немецком языках. К сожалению, мой текстовый редактор не позволяет оформлять сноски так, как требуется. В ближайшее время я планирую обучиться работе в профессиональном редакторе, но вновь повторюсь: какой бы тавтологией это не казалось, в профессиональном редакторе должен работать профессиональный редактор. Я же, по крайней мере пока что, – полнейший дилетант в этом деле. При трудности понимания определенных слов или языка – воспользуйтесь онлайн-переводчиком. «Непонятных» мест в книге немного, потому не думаю, что это доставит неудобства.

3) Приятного прочтения! Обратная связь и всесторонняя критика приветствуется!

P.s: Автор не призывает к разжиганию межнациональной розни. Помните: нет плохих народов – есть плохие люди.

P.p.s: Автор осуждает всевозможные нарушения действующего и действовавшего на момент описанных в книге событий законодательства.

P.p.p.s: Алкоголь, наркотики, курение и нецензурная брань – зло, по крайней мере в чрезмерных количествах. К сожалению, главные герои – не ангелы, и крыльев не имеют.

P.p.p.p.s: Все события и имена вымышлены. Все совпадения случайны.

Алексей Паладьев

Глава 1

Август, 1991 год

Темное подвальное помещение освещала лишь тусклая, периодически помаргивавшая лампочка, висевшая на тонком, казалось бы, готовом вот-вот оборваться проводе. Эти сырые застенки вот уже пятьдесят лет принадлежали отделению милиции номер сорок города Москвы, и примерно столько же использовались для единственной цели – здесь развязывали язык всем «неразговорчивым».

Чудодейственным инструментом, помогавшим раскалывать нарушителей закона, была, конечно же, здешняя атмосфера. При одном лишь взгляде на эти голые каменные стены, старый деревянный стол посередине и уже упомянутую тусклую лампочку даже Че Гевара бы украдкой подумал: «А может к черту эту революцию? Если все расскажу – может хоть выпустят отсюда…»

Бывали и случаи, когда мрачный интерьер подвала не помогал – тогда в дело вступали доблестные сотрудники советской милиции. В ход шли угрозы, и, в исключительных случаях, их воплощение в реальность. После всего вышеописанного не бросались сдавать своих подельников лишь единицы.

За столом сидели двое: Майор Дмитрий Нечаев и капитан Виктор Кривцов. Первый топтал эту землю уже полвека, второму же не было и тридцати. Вид у обоих был «в тон подвалу». Нечаев достал из лежавшей на столе мятой пачки «Парламента» две сигареты, после чего, исподлобья взглянув на младшего по званию, насмешливо процедил: «А, ты же у нас спортсмен…», и спрятал одну обратно. Щелкнув зажигалкой и закурив, он задумчиво протянул:

– Ничего, Витька… Просто молодой ты еще. Тебе лет-то столько, сколько я в органах просидел. Закуришь еще – работа у нас такая, нервная. Да и в стране что творится! Без пачки да бутылки беленькой точно крыша потечет.

Тут, будто бы в подтверждение слов Нечаева, ему на лоб со звоном упала капля воды с потолка. Майор зло сплюнул и, воздев руки кверху, вскричал:

– Нет, ну сколько это может продолжаться? Центральный отдел Москвы, а все того гляди на куски развалится! Бог с ней с крышей – хоть бы отопление провели! А то ходим, понимаешь ли, летом по отделению в зимней форме…

– Это вы погодите! – довольно ухмыльнулся капитан Кривцов. – Вот скоро наши победят, и тогда заживем, без красной-то заразы. Будут у нас и права, и свободы, и отопление…

– Опять ты завел эту пластинку, – отмахнулся майор. – Какие права, какие свободы? Сколько ж лапши на ушах у тебя – с кастрюлю наберется! В сотый раз повторю: Не будет ничего хорошего при твоих либерастах трехцветных! И даже не надейся, что сегодня они победят! Сейчас наши в «Белый Дом» придут, всех твоих демократов в бараний рог скрутят и на Колыму отправят – там им самое место. Я вот что думаю: может и не все блага у нас были при Советах, но хоть ровненько жили, стабильно. А твой этот Ельцин, что? Страну удержит?

– А что бы ему и не удержать? Мужик хороший, не с пустой головой!

– Ладно, Вить, пошумели и хватит! – затушив сигарету и бросив ее в пепельницу, отрезал Нечаев. – Какая разница, кто сейчас победит? Мятеж – он и в Африке мятеж. За кого бы ты не был, за кого бы я не был – все равно сейчас обстановка накалится, и пойдем гражданских дубинками лупить. И поди разберись тут – кто прав, кто виноват…

– И то верно, – вздохнув, ответил Кривцов, после чего встал со стула и, подойдя к двери, что вела в основное здание отделения, распахнул ее и прокричал:

– Давай заводи нашего героя!

За дверью послышался лязг ключей, и вскоре в подвале стало на одного человека больше – туда завели мужчину тридцати с небольшим лет, сразу испортившего всю мрачность подвала своим кислотно-желтым костюмом, салатовым галстуком и довольной улыбкой во все тридцать два зуба.

– Мать честная, что за запах стоит? – поморщился он, тем не менее не перестав улыбаться. – Вы бы хоть проветрили помещеньице! А, окон-то нет…

Кривцов недоуменно взглянул на Нечаева. На его памяти это был первый их «гость», который, как казалось, при попадании в подвал только больше развеселился. Майор успокаивающе кивнул Виктору, как бы говоря: «Ничего, и не таких раскалывали!», после чего сухо произнес:

– Присаживайтесь, Борис Евгеньевич. И бросьте этот цирк. Нам его за предыдущие два часа хватило.

И правда, с того момента как свидетеля привезли в отделение, он привил всем его сотрудникам без исключения острое желание дать ему чем-нибудь увесистым по голове. Первые пятнадцать минут пребывания в «клетке» Борис громко и настойчиво требовал «цигарку». После, когда смотрящий за КПЗ, только сошедший с порога школы милиции, не выдержал и протянул ему «Беломор» и коробок спичек, началась «вторая часть марлезонского балета». Борис, докурив сигарету, еще больше развеселился и устроил отделению номер сорок настоящий гала-концерт одесских куплетов – по большей части матерных. Бить его, к превеликому сожалению сотрудников, было нельзя – слишком уж важный свидетель.

– Курить-то больше не хотите, Борис Евгеньевич? – поинтересовался Нечаев, прокатив по столу «Парламент» к рукам последнего.

– Да знаете, гражданин начальник, – свидетель улыбнулся еще шире, – я как-то больше «нашу марку» жалую!

– «Нашу марку», значит? – усмехнулся майор. – Это когда же у вас, жидов, да еще и бандитов, случился столь небывалый патриотический подъем?

– Что вы такое говорите? – делано удивился свидетель. – Пусть бандит – хотя, это еще доказать надо. Но когда для вас Борис Евгеньевич Гречко стал жидом?

– Вы из нас дураков-то не делайте! – все больше злился Нечаев. – Архивы мы прошерстили, ваши старые документы подняли… Какой же вы Борис Евгеньевич Гречко? От вашей натуры, замечу, только имя и осталось. А в восьмидесятые вы сходили в паспортный стол и за хорошие деньги поменяли фамилию и отчество. Что скажете? Или вру я? Принести сюда ваше личное дело?

С лица Бориса на мгновение сошло выражение искреннего наслаждения сложившейся ситуацией, однако он тут же совладал с собой, натянул еще более широкую улыбку, от которой его рот уже, кажется, готов был порваться, и спокойно ответил:

– Не стоит. Дела давно минувших дней, гражданин начальник. Будьте любезны, хоть вы и хорошо поработали, отыскивая этот факт моей бесспорно занимательной биографии, называть меня по имени из паспорта – а по паспорту я как раз-таки Борис Евгеньевич Гречко!

– И все же, зачем фамилию сменили?

– Обстоятельства… семейные, – Борис вновь помрачнел. – И это не имеет отношения к объекту нашей с вами приятной, хоть и вынужденной беседы.

– Что? Не имеет? – удивленно воскликнул Нечаев. – товарищ Гречко, вы же понимаете, что вас не просто так везли в Москву из Одессы, и мне, признаюсь честно, порядком поднадоели ваши ужимки и кривляния. Борис Евгеньевич, в этой комнате будет решаться вопрос вашей свободы. Если сейчас вы рассказываете нам все в мельчайших подробностях – получаете ее. Нет – идете под суд. И ваши подельники, будьте покойны, последуют за вами, но чуть позднее. Не думайте, что, играя тут в партизана, вы совершите подвиг и спасете их. На каждую рыбу всегда найдется рыба крупнее.

– Но ведь где-то живет и самая крупная рыба, – хитро улыбнулся Борис, – проглотить которую не сможет никто. Не боитесь подавиться, гражданин начальник?

В комнате повисло напряженное молчание. Нечаев и Гречко принялись сверлить друг друга взглядами, даже не моргая. Спустя полминуты «дуэли» Борис вдруг оглушительно расхохотался:

– Видели бы вы свое лицо, гражданин начальник! – сквозь смех проговорил он.

– Хватит! Прекратить! – заорал майор Нечаев, с грохотом обрушив на стол кулак, после чего схватил Бориса за галстук и притянул к себе. – Послушай сюда, щегол! Я терплю все твои выходки лишь потому, что ты можешь сказать что-то очень важное для следствия! Но если ты продолжишь валять дурака… я тебя не посажу, нет! Ты почувствуешь боль – боль, сука, и муки всех тех, кто сидел в этом подвале и так же, как ты думал, что он самый умный! Я вспомню все, чему меня научила жизнь! Если выйдешь отсюда, что вряд ли – на каждом сантиметре твоей жидовской кожи будет напоминание о нашем разговоре, а глядя в зеркало, ты будешь видеть в нем свою до неузнаваемости изуродованную рожу и вспоминать меня! Ты понял?! Понял?!

– Да понял, понял – миролюбиво поднял руки вверх Гречко. – Вы не нервничайте так, гражданин начальник. Все болезни – они ведь от нервов.

Нечаев, еще несколько секунд побуравив взглядом Бориса, с грохотом опустил его на стул.

– Дмитрий Сергеевич, а можно я ему вопрос задам? – подал голос до того момента молчавший Кривцов.

– Валяй…

– А вы за кого? За красных или за трехцветных?

«Витя, ну я же просил тебя…» – устало протянул майор, вновь закуривая.

– Да ничего-ничего, гражданин начальник! – Гречко вновь засиял. – Ты знаешь, наверное, все-таки за трехцветных.

– Вот оно что, – Нечаев вдруг резко вытащил из кобуры пистолет и, направил его на Бориса. – А теперь?

– А знаете, гражданин начальник, – понимающе кивнул Гречко, – ну его, этого Ельцина. И до него неплохо жили, без этой демократии.

– О! – майор рассмеялся. – видишь, Витя, как это работает? Кто с оружием – тот и на коне! А теперь, дорогой наш Борис Евгеньевич, рассказывай все, что знаешь. С самого начала и только правду. Мы ж все равно проверим!

– Тогда, – Гречко сел поудобнее и закинул ногу на ногу, – начнем мы вот с чего. Слушайте внимательно, а лучше записывайте. Так вот: этим теплым сентябрьским утром восемьдесят девятого года…

***

Этим теплым сентябрьским утром восемьдесят девятого года по всей Одессе царил мир и покой. А что поделать? Cуббота! Кому выходной, а кому святой праздник. Стоит сказать, что после тяжелой рабочей недели в Одессе субботу отмечали не только религиозные евреи. О нет! Более того, рядовые советские одесситы, тогда еще не знавшие, что их вот-вот поделят на русских и украинцев, радовались этому дню даже чуточку сильнее всех иудеев, только вот иудеи еще и молились.

Тем не менее, на советскую милицию завет «помнить день субботний» не распространялся. Наверное, поэтому евреев там отродясь и не числилось. С утра одесские милиционеры как обычно растаскивали по «обезьянникам» всех тех, кто на радостях от долгожданных выходных изрядно «закинул за воротник» и чего-нибудь натворил. В эту субботу столь нелегкую службу служили все, кроме участка номер двенадцать – там сегодня должно было свершиться поистине историческое событие, по случаю которого весь его персонал высыпал во двор.

Участок, несмотря на свою неформальную «главность» ютился в маленьком дворике, коих в Одессе раскинулось бесчисленное множество. Здание его было отделано более чем скромно, а по соседству так удачно располагался городской суд, куда рано или поздно приходили все нарушители закона, побывавшие в отделении.

Если бы случайный прохожий увидел, что происходило тогда на крыльце участка, он бы наверняка подумал, что это «белочка» со вчерашней пятницы пришла и, видимо, осталась на побывку: все без исключения сотрудники отделения – даже уборщицы, дворники и поварихи из участковой столовой, стояли у дверей и будто чего-то ждали. Мужчины нервно курили, а женщины оживленно шептались. Из всей толпы выделялись двое, стоявшие как-то поодаль от общего переполоха. Это был начальник отдела, Сергей Тарасович Корнейко, и его подчиненная, лучший следователь участка и главная его красавица – Сара Остаповна Ваксман. Немного подробнее о них – оба играют не последнюю роль в этой истории.

Сергей Тарасович Корнейко представлял из себя мужчину шестидесяти пяти лет с густыми седыми усами, небольшим лишним весом, вызванным годами, проведенными на «сидячей» работе, и полным отсутствием волос на голове – последнее очень смущало начальника отдела, заставляя его даже в помещении носить милицейскую фуражку. Сергей Тарасович был настоящим коктейлем из разнообразных и совершенно не подходивших друг другу качеств: говор и внешность коренного украинца, одежда на манер американских шерифов, недалекость сродни гоголевским чиновникам, да еще и, в довершение, прескверный характер, приобретенный с возрастом. Тем не менее, Корнейко в участке любили если уж не как родного отца, то хотя бы как приемного.

Сара Остаповна Ваксман не была иудейкой и вообще старалась держаться подальше от своих «хитрых» кровей. Да и непохожа она была на еврейку – выглядела как русская, любила работать, ни разу не была поймана на обмане и никогда не мечтала о заоблачных богатствах. В отделе и за его пределами Сара сражала всех своей красотой, отнюдь не женским складом ума и холодной неприступностью. Выглядела она настолько сногсшибательно, насколько только может выглядеть женщина тридцати семи лет. К удивлению большинства, в отношениях столь обворожительная красавица замечена не была. Да и когда? Ее коллеги шутили, что Сара вот уже давно вышла замуж за собственную работу.

– И где он? – недоуменно произнес Корнейко, глядя на часы и хмурясь. – Его должны были привезти еще полчаса назад! Сара, что происходит? А если с нашими ребятами что-то случилось? Ты же знаешь, этот изверг на многое способен!

«Сергей Тарасович, не беспокойтесь…» – ответила Сара.

– А как мне не беспокоиться? Сара, ты мне скажи! Мы столько ночей не спали, готовя эту операцию! Все было расписано по минутам! – Корнейко достал из кармана небольшой блокнот. – Вот, пожалуйста! В шесть двадцать к дому Иоффе выезжает группа захвата. В шесть сорок группа захвата на месте. В шесть сорок пять звучит призыв добровольно сдаться. При отказе – штурм. Максимальная длительность штурма – пятнадцать минут. Таким образом, если брать в расчет худшую версию событий, уже в семь тридцать Иоффе должен был сидеть под стражей в участке. А сейчас сколько? Восемь утра!

– Сергей Тарасович, не нагнетайте. Кто руководит группой захвата?

– Младший сержант Мурашов.

– Так давайте вызовем его по рации!

– Зачем вызывать? Вот он, здесь. Секунду… Как здесь?!

Нахмурив брови, Корнейко засеменил ко младшему сержанту Мурашову, облокотившемуся на капот служебной машины и бурно обсуждавшему что-то с коллегами.

– Коля! – вскричал начальник отдела. – Что происходит? Ты почему не на задании? Где группа захвата?

– Вот, – неуверенно пролепетал Мурашов, показывая жестом вокруг себя, – товарищ полковник, все на месте.

– Все на месте, – облегченно выдохнул Корнейко. – Ну, слава Богу… Хотя, обожди-ка… В каком это смысле «все на месте»? Кто тогда штурмует дом Иоффе?

– А зачем его штурмовать? – искренне удивился Мурашов. – Мойша сам нам позвонил, сказал, что не надо утруждаться, и он сам придет в участок.

– Понятно, – протянул Корнейко, но, повторно проанализировав сказанное, перепуганно спросил. – Стой! А вы что?

– А мы сообщили ему дату заседания и попросили не опаздывать.

Тут даже Сара, до того момента молча наблюдавшая за этой сценой, не смогла сдержать улыбки.

– Мурашов, ты идиот?! – взвился Сергей Тарасович. – Ты что натворил? Ты просто позвал к нам в участок уголовника, главаря опаснейшей бандитской группировки в Одессе, так еще и сказал ему время, когда мы все здесь будем? А пульт управления зениткой в порту ты ему не выдал, чтобы он прямо по нам сейчас ракетой шарахнул?

– Зачем? – искренне удивился Мурашов. – Этого ж в приказе не было!

– Тьфу ты, – Корнейко вопреки собственному кредо снял фуражку и принялся оживленно расхаживать вдоль крыльца, почесывая затылок, после чего, развернувшись к стоявшим за его спиной сотрудникам, устало проговорил. – Ребята, код красный. Опергруппа, достать оружие со склада, занять оборонительные позиции. Гражданским лицам укрыться в здании. Рябко, Волгин – снайперами на крышу. Стрелять на поражение. А ты, Мурашов – месяц работаешь без зарплаты.

– Тише, тише, Тарасыч, не барагозь! – вдруг раздался в повисшей в воздухе напряженной тишине звонкий голос. – Тебе ли не знать, что, если Моше Иоффе дает слово, – он это слово держит?

«Это кто это у нас такой наглый? Давно с пробитым коленом не хо… твою-то мать…», – поперхнулся Корнейко, разглядев говорившего.

Навстречу ему, весело улыбаясь, шла причина головной боли всей одесской милиции – Моше Иоффе, он же Япончик, – в честь его «коллеги по цеху» из двадцатых годов. По данным архивов, родился он сорок лет назад и уже в шестнадцать лет заработал свой первый привод в милицию за мелкие кражи на рынке. А дальше… мелкое прислужничество местному авторитету Саше Пионеру, постепенное восхождение по карьерной лестнице и, наконец, становление главой группировки после смерти последнего. Разбои, крышевание, азартные игры, торговля алкоголем и сигаретами в обход государства – одним словом, послужной список Моше Иоффе был так велик, что имел собственную комнату в отделе.

Главная проблема Япончика заключалась в том, что он ни в какую не хотел делиться награбленным. Саша Пионер, его бывший начальник, давно имел с милицией и властями Одессы определенные взаимовыгодные договоренности. Иоффе же не искал дружбы с властными структурами и делал все, что ему заблагорассудится, оставляя после себя горы трупов недоброжелателей и унося все больше и больше денег. Самое же удивительное было в том, что ему все сходило с рук. Улики по делу Япончика таинственным образом исчезали, а свидетели или отказывались говорить, или покидали этот бренный мир по странному стечению обстоятельств.

К слову, нечиста была и история Пионера, который жил себе спокойно, но вдруг поскользнулся на ступеньках и свернул себе шею. Многие считали, что в этом замешан лично Япончик, но сказать ему это в лицо, что очевидно, боялись – Иоффе был чрезвычайно вспыльчив и импульсивен. Пару лет назад он отрезал пальцы двенадцати парикмахерам их же ножницами, перед тем как найти того единственного, что смог красиво его подстричь.

И вот, никогда не попадавшийся на уликах ранее Моше стал вдруг поразительно неаккуратен. За полгода милиция наскребла достаточно доказательств, чтобы раз и навсегда упрятать того за решетку.

– Гражданин Советского Союза Иоффе, немедленно сдайте все имеющееся при себе оружие и подойдите ко мне с поднятыми руками! – не теряя самообладания, приказал Корнейко. – Для вашей же безопасности, не делайте резких движений! Вы имеете право хранить молчание. Все, что вами сказано, может быть использовано против вас… Мать моя, а это еще что такое?

Вслед за Моше к участку маршировала добрая сотня одесситов всех полов и возрастов, профессий и национальных принадлежностей. В руках у них блестели топоры, вилы, кухонные ножи и прочие предметы хозяйственного обихода, хоть как-то претендовавшие на право называться холодным оружием. Вышагивая почти что строем, они оглушительно орали:

– Свободу Япончику! Лапы прочь от народного героя! Свободу Япончику! Лапы прочь от народного героя!

Стоявшие во дворе милиционеры подбежали к толпе и вовсю пытались их остановить, но уже через мгновение бросили это безрезультатное занятие. Народ почти подобрался к крыльцу участка, как вдруг Моше вытащил из-за пазухи пистолет, выстрелил в воздух и весело прокричал:

– Ша, господа! Поверьте, мне таки очень приятно ваше внимание, но вам нечего бояться! Давайте мы так договоримся: Я сейчас туда пойду, пообщаюсь за все разногласия с защитниками нашего покоя и мирной жизни, а потом вернусь и все вам расскажу! Ну, господа? Что скажете на мое предложение?

Толпа, как по приказу, тут же прекратила шуметь и, разойдясь по две стороны, образовала коридор почета для Иоффе. Нагнувшись, Моше аккуратно положил на пол пистолет, поднял руки над головой и сделал два шага вперед, после чего младший сержант Мурашов, видимо, стараясь загладить вину перед начальством, с готовностью заковал его в наручники.

– Еще минуту внимания! – воскликнул Япончик, после чего повернулся к Корнейко. – Сергей Тарасович, я имею сказать, что вы крайне непорядочный человек! Мне-таки стыдно ходить с вами по одной Одессе. Люди, вы понимаете? Когда подобные мне евреи с чистой душой встречают субботу и радуются тому, что Яхве к нам милосерден, товарищ Корнейко решает взять мой дом штурмом! Хорошо хоть я узнал об этом заранее и попросился прийти сам! Да это же ни в один тухес не лезет! Товарищ Корнейко, если не хотите слушать меня – послушайте других. Вот вы что скажете, Ребе?

Из толпы выдвинулся раввин местной синагоги Хайм, а вслед за ним вышел и православный батюшка Иннокентий, заставив удивленно ахнуть всех на крыльце.

– Ты прав, Мойша, ты прав! – ответил раввин. – И да покарает Всевышний каждого, кто мешает правоверному иудею справлять субботу!

– Стыдно, раб божий Сергий, стыдно, – добавил батюшка. – Хоть у меня с Хаймом и есть некоторые… разногласия, не стоит смотреть свысока на порядки и обычаи других верований! Лукавый тобою водит, Сергий. Самое время на исповедь сходить!

– Да вы… да вы с ума посходили? – опешил Корнейко. – Он преступник! Бандит! Уголовник! Да на его руках кровь десятков, а то и сотен, а вы его выгораживаете… Да вас бы анафеме предать за такое! Обоих!

Батюшка, глядя на Сергея Тарасовича, печально вздохнул, после чего пробормотал:

– Пойдем, Хайм. Нам на службы пора. Этого, кажется, уже не спасти. Удачи, Мойша!

– Спасибо, ребе! Спасибо, святой отец! – приветливо улыбнулся Япончик, пожимая руку и слегка кланяясь обоим, после чего повернулся к остальным одесситам, пришедшим за ним. – А вы не беспокойтесь! Не делайте себе нервы – оставьте эту благородную цель нашему правительству! Ждите – я скоро вернусь!

– Как, подожди, – Корнейко наклонился к Саре. – Как это – он вернется?

– Сергей Тарасович, никуда он не вернется, – ответила Ваксман. – Иоффе просто сотрясает воздух. Вернется он, учитывая масштаб собранного на него компромата, лет через десять, не раньше.

– Ага… это хорошо, – кивнул Корнейко и зловеще рассмеялся. – Япончик, не торопись! С масштабом собранного на тебя компромата вернешься ты лет через десять, не раньше!

– Свежо предание, господин Корнейко! – невозмутимо ответил Моше и направился к нему. – Ну давайте, ведите меня в свои казематы. И налейте чего-нибудь покрепче! Я же имею право на последнее желание?

Мурашов и его «группа неудавшегося захвата» взяли Япончика под руки и повели в отделение. Все стоявшие во дворе работники участка пошли вслед за ними.

Сара, нагнав гордо шагавшего впереди Корнейко, тихо спросила:

– Сергей Тарасович, сколько осталось до начала заседания?

– Часа три, не меньше, – прикинул Корнейко. – А что?

– Разрешите провести допрос Иоффе.

– Это еще зачем? – удивился начальник отдела.

– Попробую уговорить его сотрудничать со следствием.

– А нам оно надо? Ты же сама говорила – доказательства вины неопровержимы.

– И тем не менее. Видите, как он спокоен? У него наверняка есть какие-то козыри в рукаве. Попробую вывести его на чистую воду и сорвать все планы. Поверьте, с чистосердечным признанием Иоффе на руках нам будет гораздо легче.

– Ох, не знаю, – задумчиво проговорил Корнейко. – Как бы нам это боком не вышло… А черт с ним! Доверюсь твоему чутью. Никогда еще оно нас не подводило.