Перебитые крылья судьбы

Работа по выгрузке раненых под командованием командира вертолета шла споро и много времени не заняла. А после короткого перерыва началась посадка тех, кого эвакуировали в тыловой госпиталь. «Тяжелых» заносили в вертолет по трапу головой вперед через тот же грузовой люк в хвосте на носилках, которые устанавливали в специальные трехъярусные модули-секции, начиная с верхнего яруса. Раненых, требующих особого наблюдения и ухода, размещали на среднем. Туда же поместили и носилки с Витьком.

Повернув голову к борту, вдоль которого размещались секции, Сенчуков обнаружил иллюминатор, но заглянуть в него не мог: усеченное туловище было крепко зафиксировано широкими ремнями к носилкам, пресекая любую попытку сменить положение. А так хотелось хоть глазком глянуть, как поднимается винтокрылая машина!

Посадка закончилось. Командир вертолета вместе с сопровождающим раненых медиком напоследок обошел салон, проверяя, все ли в порядке.

– Дяденька! – позвал Витек.

Вертолетчик остановился у его носилок.

– Тебе чего, боец?

– Я не боец. Я пострадавший, – счел нужным уточнить Витек.

Вертолетчик посмотрел на парнишку внимательнее. Командиру было лет под сорок, если не все сорок. По летным меркам возраст практически пенсионный. Многое он за годы службы повидал, в разных передрягах бывал. И каких только раненых и покалеченных не доводилось ему эвакуировать из разных горячих точек, спасать от верной гибели! Ничем вроде бы поразить уже невозможно… Но с таким и ему сталкиваться не приходилось. Не человек, а какой-то живой человеческий обрубок!

Вертолетчик непроизвольно передернул плечами и с трудом отвел от Сенчукова взгляд.

– И где ж тебя так угораздило, пострадавший?

– Снаряд… – нехотя выдавил из себя Витек и тут же попросил: – А можно к иллюминатору повернуться?

– Зачем?

– Посмотреть, как взлетать будем.

– Не положено! – отрезал вертолетчик. А после секундной паузы хмуро пробурчал: – Эка невидаль, взлет-посадка!..

– Для вас-то, конечно… А я никогда в жизни еще не летал: ни на самолете, ни на вертолете. И, может быть, уже и не полечу никогда…

В голосе парнишки зазвучала такая горечь и тоска, что у командира запершило в горле и защипало глаза. Вертолетчик вдруг почувствовал себя в том сложном положении человека, который должен, но по каким-то причинам и обстоятельствам не может выполнить последнюю волю умирающего.

Сопровождающий стоял рядом, чуть позади, и выжидающе смотрел на командира.

– Ослабь подпруги, – полуобернулся тот к нему, кивая на ремни, – и поверни к иллюминатору. Но смотри в оба… – Вертолетчик вздохнул: – Как-никак инструкцию нарушаем. А после набора высоты зафиксируй пацана в прежнем положении. И чтоб никому об этом ни гу-гу…

– Да нешто я не понимаю? – приобиделся, но и одновременно повеселел сопровождающий. – Все, командир, будет чики-пуки – инструкция останется довольной!

Командир удалился в пилотскую кабину. Сопровождающий ослабил ремни на носилках, повернул Витька́ к иллюминатору, обложил спереди и сзади подушками, снова стянул ремни, широко расставив ноги встал у края секции лицом к борту и удовлетворенно сказал:

– Ну, вот, так тебе ловчее будет в оконце смотреть…

Вертолет, между тем, ожил, под усиливающийся рев двигателей завибрировал всем корпусом. Следом заработал и винт, издавая лопастями хлюпающие звуки, словно шлепая ими по невидимой воде. Но вот звуки работающих мотора и винтов слились воедино, вертолет унял дрожь, плавно, почти незаметно оторвался от площадки и, зависнув над землей на несколько секунд, как бы говоря ей «до свидания», стремительно взмыл почти вертикально вверх.

Витек прилип лбом к плексигласу иллюминатора. Земля за бортом с той же скоростью, с какой вертолет набирал высоту, проваливалась вниз, в какие-то бездонные, как чудилось Витьку, глубины. Знакомые улицы, дома на них, сараи, бани, чересполосица огородов, шахтный копер, обогатительная фабрика и административно-бытовой корпус шахты, дом культуры горняков быстро уменьшались в размерах, а сам родной городок, чем выше поднималась винтокрылая машина, тем больше становился похожим на топографический план или крупномасштабную географическую карту. У Витька́, никогда не подымавшегося выше третьего этажа их поселковой школы, захватило дух.

Вскоре вертолет прекратил набор высоты и перешел в горизонтальный полет, оставляя позади островерхие, как шлемы русских богатырей, терриконы шахт, за которыми начались расчерченные лесополосами сочно-зеленые квадраты и прямоугольники полей пшеницы и кукурузы, уходящие к горизонту.

– Ну все, парень, – наклонился к Витьку́ сопровождающий. – Конец фильма! После набора высоты велено привести тебя в прежнее положение.

Сопровождающий сделал это быстро, ловко, как бы играючи, и, похлопав Витька́ по груди, отправился проверить, как там остальные его подопечные.

А у Витька́, да так, что ни вздохнуть, защемило в груди. К нему только теперь со всей больно режущей остротой стало приходить осознание того, что судьба выдернула его зачем-то из родного чернозема, как не доросшую и недозрелую морковку, и понесла обдуваемого чужими ветрами неизвестно куда.

Сопровождающий, обойдя раненых и убедившись, что все, слава богу, в порядке, вернулся к носилкам Витька́ и поинтересовался:

– Ну, как ты?

– Ничего… – отозвался Витек и спросил: – А куда мы летим?

– Пока подальше от войны, в один из тыловых госпиталей. Точнее сказать не могу. Нам, санитарам, ни знать, но говорить тем более о том не положено. Но, думаю, это не конечный пункт твоего маршрута. Скорей, пересадочный. Таких, как ты, очень тяжелых, обычно ближе к столицам отправляют. Там и медицина лучше, и условия. Подлечат хорошенько, реабилитацию пройдешь. Худо-бедно к новой жизни подготовят. А пока на место не прибудем, подремли…

Витек закрыл глаза. «…К новой жизни подготовят…» – отдавались в мозгу эхом слова сопровождающего. Что это будет за жизнь? Силился и никак не мог ее себе представить.

Под ровный шум винтов Витек впал в сонное забытье и вынырнул оттуда, когда внутри кабины воцарилась на короткое время непривычная тишина. Потом, покряхтывая, постанывая, стали подавать признаки жизни раненые. Из летной кабины показались командир с бортмехаником. Засуетился сопровождающий. Раскрылись створки грузового люка, отошла и скользнула вдоль борта сдвижная дверь. На борт поднялись два госпитальных санитара, и выгрузка раненых началась. Она и здесь продолжалась не более десяти минут.

Неподалеку от вертолета Витек увидел санитарный автобус с красным крестом на боку, их поджидавший. А за ним просторное летное поле и несколько больших и малых самолетов на нем. Когда прибывших разместили в салоне, автобус плавно тронулся и покатил от аэродрома к госпиталю, до которого добирались еще чуть ли не час.

«К новой неведомой жизни повез», – невесело подумал Витек и окончательно понял, что обратной дороги ему уже не будет. Разве что найдет его отец, и они вместе придумают, как им жить дальше.

2

Госпиталь, куда доставил их автобус с аэродрома, для Витька́, да и других эвакуированных вместе с ним, действительно не стал конечным пунктом. Все – и бойцы, и сами медики – звали его «пересыльным». Здесь шла своего рода «сортировка»: распределение по видам и тяжести ранений, по возможностям оказывать соответствующую медпомощь других лечебных заведений. Надолго здесь обычно не задерживались. Груз 300 из районов боевых действий и сопредельных территорий прибывал и прибывал. «Сортировка» работала и днем, и ночью. А с аэродрома доносился, не утихая, гул авиационных моторов. Самолеты и вертолеты то доставляли новые партии раненых и контуженых, то уносили на своем борту «отсортированных» бойцов по их назначению. Немало оставалось и тех, кто задерживался врачами для ликвидации возникших осложнений или проведения новой операции.

Среди последних оказался и Витек. Подготовка к эвакуации, эмоции, связанные с первым в его жизни воздушным перелетом и расставанием с родными местами, обустройство на новом месте – все это так или иначе, словно некая особенная анестезия, отвлекало от плачевного положения, в котором Витек неожиданно оказался, и связанных с ним душевных и физических мук. На новом же месте, в капитальных стенах больничного здания, построенного десятки лет назад, все как бы вернулось на круги своя. Опять стали до слез и зубовного скрежета донимать боли: и фантомные, и совершенно реальные. Особенно в местах ампутации.

Но теперь Витек, несмотря на всю болезненность и неприятность ощущений, относился к ним спокойней. Он уже знал от врачей и более опытных раненых, что послеоперационные боли есть следствие хирургического вмешательства, а травмированные при этом ткани как раз и становятся типичными и неизбежными причинами возникновения болевого синдрома. Слышал и о том, что процесс заживления занимает до полугода, а в тяжелых случаях, да если еще и с осложнениями, бывает, и значительно дольше.

Для Витька́ самым страшным осложнением оставалась гангрена. И риск ее возникновения и развития был большой. Видимо, по этой причине (подстраховаться) Витька́ снова уложили на операционный стол. Что хирурги делали с его и без того истерзанным телом, он, находясь в беспамятстве, не знал. Но когда отходил от наркоза, особенно сильные боли ощущал в культях ног и левого предплечья.

Витек пошевелил уцелевшей правой рукой, потом попробовал локтевой сгиб. Рука работала! И это его как-то сразу успокоило и даже утишило боль. Перед операцией он страшно боялся, что лишат его последней конечности. Обошлось! А боли, веря людям сведущим, со временем утихнут, а потом и вовсе исчезнут. Надо только набраться терпения. И Витек решил всецело положиться на всесильное время, которое, по утверждению все тех же бывалых, и жизнь спасает, и лечит. Вот только судьба-злодейка тихого спокойного времени для этого ему не давала.

Через неделю после операции Витька́ в госпитале произошло ЧП с трагическими последствиями. Вражеские беспилотники атаковали несколько объектов в городе, в числе которых был аэродром, товарный склад и госпиталь. Атаковали нагло, средь бела дня, намереваясь использовать мощные взрывные устройства. ПВО ликвидировала БПЛА. Кроме одного, который успел сбросить боеприпас на территорию госпиталя.

Боеприпас угодил в центральную площадку перед главным корпусом и пищеблоком, где в это время прогуливались несколько «ходячих» раненых и, выбрав свободную минутку, позволяли себе чуть-чуть передохнуть на свежем воздухе свободные от срочных дел медработники.

Взорвавшийся боеприпас нанес госпиталю немалый урон. Но материальный ущерб показался мелочью, когда позже выяснился истинный масштаб трагедии. Жертвами взрыва стали несколько человек. Еще больше было покалечено. Как среди тех, кто прибыл залечивать боевые раны, так и среди тех, кто этим занимался.

Витек услышал звук взрыва, почувствовал всем своим обрубленным телом, как содрогнулись кирпичные стены старого больничного здания, роняя осколки выбитых взрывной волной стекол, и ему почудилось, что не в больничной палате он, а снова на пороге летней кухни, когда остается сделать ему всего шаг до незримой черты, которая разделит его жизнь на «до» и «после» рокового прилета снаряда. И до того явно и зримо это привиделось, до того болезненно отозвалось внутри Витька́, что, как и в тот раз, он потерял сознание.

Глава 3. Заповедник ампутированных

1

Когда, очнувшись, Витек открыл глаза, он увидел себя на носилках, расположенных прямо на полу какого-то довольно просторного овального помещения среди нескольких рядов таких же по обе от него стороны. Под ровный непрекращающийся гул помещение время от времени легонько куда-то проваливалось, словно попадая на невидимый ухаб, но тут же выравнивалось, продолжая движение. И, похоже, не по земле, а воздуху. Но, судя по звуку моторов, это не был вертолет.

Витек повернул голову направо и спросил бородатого мужика на соседних носилках:

– Где это мы?

– В военно-транспортном ИЛ-76. Медицинский вариант.

– А куда летим?

– Говорят, куда-то в Подмосковье, в какой-то тамошний госпиталь.

– Сколько здесь народу!

– Да, емкий самолетик, много за раз может унести.

– А как я на нем оказался!

– Как, как… Как и другие тут, после атаки беспилотника стали нас, особенно тяжелых, срочно раскидывать по другим госпиталям, подальше от границы.

– Ничего не помню! – пожаловался Витек.

– Как же ты будешь помнить, если после взрыва сразу отрубился и в сознание не приходил. Контузия, наверное, – вздохнул бородач, а Витек вспомнил, что и в госпитале этот мужик был его соседом по палате.

– А долго нам еще лететь?

– Санитар говорил около трех часов. Так что можно еще вздремнуть, – зевая, отозвался бородач и повернулся на другой бок.

Витек сомкнул веки. И увидел бабушку. Но не на привычной ее кровати, а почему-то на белом пушистом облаке в голубом небе. Она печально смотрела на него и что-то говорила. Витек напряг слух, услышал: «Вот оно как повернулось, внучек ты мой ненаглядный! Я уже отмучилась, а тебе путь мучений, судьбой уготованный на всю оставшуюся жизнь, еще предстоит. И за что? Ведь и согрешить-то ни в чем не успел!»

Лицо бабушки сморщилось, глаза ее стали наливаться слезами. Витек рванулся к ней, чтобы обнять, успокоить, как вдруг из облака, на котором она лежала, хлынул дождь, а само оно стало с реактивным ревом стремительно удаляться…

Витек открыл глаза и почувствовал, что самолет, мягко, но, ненадолго проваливаясь в пустоту, снижается.

2

Аэродром, на который приземлился самолет, был окружен густым смешанным лесом. Через него пролегало и асфальтированное шоссе, упиравшееся в железобетонный забор, за которым прятались среди аллеек и газонов больничные корпуса. На КПП госпиталя, как бы предупреждая, что это военный объект, дежурили часовые с автоматами.

Когда автобусы с ранеными оказались на территории госпиталя, началась знакомая Витьку процедура выгрузки раненых, сортировки по видам и тяжести ранений, врачебный осмотр, санитарно-гигиеническая обработка, оформление и размещение по палатам. Более сотни раненых доставил военно-транспортный борт. Со всеми следовало разобраться…

Этот, третий на счету Сенчукова госпиталь специализировался преимущественно на реабилитации раненых с ампутированными конечностями. Так что безногими и безрукими здесь было не удивить.

Тем не менее, появление в его стенах Сенчукова не осталось без внимания. Такого калеки медработники этого госпиталя припомнить не могли. Ловя на себе то жалостливые и сочувственные, то изумленные (мол, чего только на белом свете не встречается), то разных других оттенков взгляды, Сенчуков ежился, ощущая себя заспиртованным уродом из кунсткамеры, наподобие тех, что были изображены в книге, которую не так давно обнаружил он на стеллажах поселковой библиотеки. Он читал и перечитывал ее, рассматривал иллюстрации и тоже очень удивлялся, насколько изощренной в своих проявлениях бывает природа.

В предыдущих госпиталях, где был Сенчуков, внимание раненых сосредоточивалось обычно на себе самих: сначала на ожидании операций, затем на послеоперационных болях, сопровождавших заживление и выздоровление. Здесь же, когда операционные тяготы для большинства оставались уже позади, раненые, начинавшие привыкать к своему, по их ироничному определению, «недокомплекту», вырываясь из кокона собственных страданий, с удивлением обнаруживали, что в «недокомплекте» своем они не одиноки, а у некоторых он даже больше. И это приносило некоторое облегчение.

Но Сенчукову подобного рода ощущения были пока неведомы. Он с нетерпением ждал, когда определят в палату, где его примет в объятия больничная койка, и он сможет, наконец, укрывшись с головой казенным одеялом, отгородиться от остального мира и вздохнуть спокойно.

Однако до вожделенного покоя было пока еще далеко. Уже в приемном покое возникла проблема.

– А документы, удостоверяющие личность, у тебя есть? – перелистав тощенькую медкарту, заведенную еще в полевом госпитале, спросила дежурная медсестра, регистрировавшая вновь прибывших.

– Вот же! – кивком головы показал Витек на медкарту.

– Это документ медицинский. Сюда записываются сведения о ранениях и болезнях. Ну и основная информация о самих военнослужащих. А ее в карте твоей – кот наплакал. Да и та, как я поняла, с чужих слов записана. Ну, да… – регистраторша заглянула в конец карточки. – Записано со слов гражданки Шевчук Полины Дмитриевны…

– Это соседка наша, тетя Поля, – пояснил Витек. – Сам-то я ничего не помню, без сознания был.

– Короче, Сенчуков Виктор Николаевич, нужен паспорт или военный билет, а лучше и то, и другое для подтверждения личности.

– У меня их нет, – признался Витек. – То есть они были: и паспорт, и приписное… В верхнем ящике комода в зале лежали. Но когда снаряд в дом наш попал, ничего не стало: ни мамы с бабушкой, ни сестренки. А уж документов и подавно… – Голос парня дрогнул; он стиснул зубы, подавляя стон, гримаса боли исказила его лицо.

– А ты как живой остался?! – не отрывая взора от компьютера, спросила регистраторша.

– Я в летней кухне ночевал. Она у нас отдельно от дома стоит. Потому, наверное, меня и не убило, только покалечило, – отозвался Витек и, всхлипнув вдруг, не совладав с собой, поспешил закрыть уцелевшей рукой лицо.

Санитар, доставивший Витька на инвалидной коляске в приемный покой, поглаживая по плечам, стал успокаивать. А регистраторша, оторвавшись от медкарты и компьютера, взглянула на Сенчукова более пристально и словно увидела заново, обнаруживая, что у парня нет ног и левой руки, да и на правой недостает пальцев.

– О, Господи! – пораженно воскликнула она, откинувшись на спинку стула.

– Ну, я пойду, другие раненые ждут, – сказал санитар и удалился.

И тут же появился в регистратуре дежурный врач.

– Оформила? – показал на Сенчукова.

– Так я не поняла, как с ним быть? – пришла в себя регистраторша. – Без документов, к армии отношения не имеет.

– Да знаю-знаю, – поморщился врач. – Оформляй как гражданское лицо, пострадавшее от боевых действий. Поэтому и пребывание его в военном госпитале вполне законно.

– А начальник что скажет?

– Ну что он может против закона сказать? Конечно, возникнет ряд проблем: от юридических до медицинских. С теми же документами… Но будем разбираться. А пока оформляй в хирургию. Все равно им расхлебывать. Да и начальник раньше завтрашнего дня не появится.

– И то верно, – облегченно вздохнула регистраторша и кивнула на Сенчукова: – А его в санпропускник?

Дежурный врач с сомнением посмотрел на свесившего голову заморившегося Витька:

– Особой нужды не вижу: покровы чистые, педикулеза нет. Пусть палатная протрет влажным полотенцем и ладно на сегодня.

Врач ушел. Регистраторша еще несколько минут возилась с оформлением. Потом выглянула из кабинета и кого-то (Витек не расслышал) позвала. Она не успела дойти до своего стола, как в проеме двери показалась молодая женщина в салатового цвета медицинском костюме.

– Забирай, Света! – показала регистраторша на Сенчукова. – Твой пациент. Вези в триста восьмую.

Медсестра усадила Сенчукова в коляске поудобнее, проверила ремень безопасности (тепло ее рук растекалось по телу и казалось Витьку́ лучше всякой физиотерапии) и, толкая коляску впереди себя, покатила ее из регистратуры.

По пути к лифту спросила:

– Боец, а звать тебя как?

– Я не боец, товарищ доктор, я гражданский.

– Так и я не доктор, а медсестра. Зовут-то как?

– Сенчуков Виктор Николаевич! – отчеканил Витек.

– Ишь ты, по имени-отчеству себя величаешь, – усмехнулась медсестра. – ФИО твое я уже и так знаю – из медкарты. Я спрашиваю, как тебя по жизни звали: родные, одноклассники, друзья. Не обращаться же к тебе каждый раз по ФИО. Ты ведь не начальник какой. Попроще-то как?

– Витя я. А вообще-то меня все вокруг Витьком кличут. С самого детства. Да и сейчас, в госпиталях…

– Вот это другое дело, Витя-Витек. Коротко и даже как-то нежно, – обнажила медсестра в очаровательной улыбке ровные белые зубы и представилась ответно: – А я Любимцева Светлана Андреевна, вот как тут написано, – ткнула она в бейджик на лацкане медицинского костюма. – Палатная или, по-другому, постовая медсестра. Не обижусь, если, как большинство других моих раненых, будешь звать просто Светланой. Ты теперь мой подопечный. Не возражаешь?

Витек в знак согласия мотнул головой.

– Ну, и славненько!

Светлана подкатила Витька́ к лифту, нажала кнопку вызова. Витек попытался повернуться, чтобы получше разглядеть медсестру. Она поняла это по-своему. Повернула коляску к себе, присела на корточки и стала в ней что-то поправлять. Витек, пользуясь моментом, жадно ее разглядывал.

Писаной красавицей она не была. Опытный сердцеед ничего особенного в ней не нашел бы. Тем не менее, эта молодая, веселая, несколько разбитная женщина многие взоры к себе притягивала. И миловидным голубоглазым личиком с ямочками на щеках, круглым подбородком и неширокими, чуть выступающими скулами под шапкой темно-русых, слегка вьющихся волос, и весьма выразительными формами, и тем, как мило прикусывала она нижнюю губу, но более всего, пожалуй, своим природным обаянием.

Витек к записным сердцеедам никак не относился, даже в пору «любви и страсти нежной» еще не успел окунуться, потому, наверное, легко попал под это обаяние. Но, может, просто «пора» подоспела, а с нею в нужное время и в нужном месте ему предстало «виденье» в облике медицинской сестры, облаченной в салатовый медицинский костюм.

Светлана поднялась, взгляды их встретились, и Витек понял, что пропал: стрела Амура пронзила его беззащитное сердце.

Подошел лифт. Они поднялись на этаж хирургического отделения, и еще через минуту Светлана вкатила коляску с Витьком в палату № 308.

3

Сенчуков с любопытством обзирал достаточно просторное и светлое помещение с четырьмя специальными больничными койками, расположенными по периметру палаты: две вдоль стены с широким окном, две другие у торцевых стен палаты. Три койки были заняты, четвертая, ближе к входу, пустовала. Возле нее Светлана и остановила коляску.

– Принимайте, братишки, пополнение! Это Витек. Знакомьтесь, а я пойду, постельное белье и пижаму ему принесу.

Все трое с интересом уставились на Сенчукова, а рыжебородый, возрастной уже мужик на стуле возле одной из коек у окна констатировал, имея в виду появление новичка:

– Вот теперь полный комплект.

– Этот надолго, – отсканировав Сенчукова взглядом, уверенно заявил сосед рыжебородого, в противоположность ему жгучий брюнет со смолисто-черной бородкой. А рыжебородый, словно желая окончательно в чем-то убедиться, сказал:

– Значит, твой позывной Витек?

– Да нет у меня никакого позывного. Витя я, Сенчуков. А Витек ко мне с детства прилепилось. Так до сих пор и кличут.

– А тебя разве не с «передка» привезли… такого покалеченного? – удивился рыжебородый.

– Нет, – признался Сенчуков. – Я, правда, просился на войну, но меня не взяли – возрастом не вышел. Семнадцатый год мне, допризывник еще, вот и…

– Тогда где же тебя так… – снова подал голос жгучий брюнет.

Вопросу Сенчуков не удивился. За время, прошедшее после случившегося, ему не раз и не два приходилось рассказывать о своей трагедии. И с каждым разом делать это становилось все тяжелее. Но, обретая опыт госпитального общения, Витек все отчетливей понимал, что здесь не праздное любопытство, а желание раненых и покалеченных понять и почувствовать, что за человек вливается в их специфическую компанию, связанную общей бедой и режимом военной лечебницы, впишется ли он в нее. А, понимая, не обижался, не отмахивался, а честно рассказывал о себе и о том злополучном утре с прилетом шального снаряда американской гаубицы, сделавшего его безнадежным калекой-обрубком и сиротой.

Слушая и глядя на Сенчукова, многим тяжелораненым и ампутированным невольно приходила мысль, что им в сравнении с этим парнишкой еще повезло. Ну, не хватает ноги или руки, ну, там, сразу того и другого, ноги и руки; на худой конец, обе ноги ампутированы, зато руки целы. А тут три конечности по самое не могу. Да и оставшаяся неполноценная. Обрубок, в общем. Не приведи, Господь!

Привычно повторил все, что с ним случилось, Витек и сейчас.

– Н-да, дела… – покачал головой рыжебородый. – Ладно, Витек, давай знакомиться. Я – Говоров Михаил Иваныч. Можно просто Иваныч. Позывной Рыжик.

Опираясь на тумбочку, он поднялся, взял прислоненный к ней костыль и с его помощью направился к Сенчукову. Только сейчас Витек заметил, что мужик лишен правой ноги до колена и левой руки по локоть. Со словами «будем знакомы» Михаил Иванович и протянул Витьку правую руку.