Ведомость грехов

- А где же ваша дочь? - спросил Тьмушкин, садясь за стол и разворачивая салфетку. - Я видел ее в дверях. Милое создание. Бледное. С книжкой в руках.

Сивухин поморщился, как от зубной боли.

- Лизавета? - сказал он с неудовольствием. - Так она это… Стесняется. Дикая она у нас. Всё в книгах своих сидит. Всё мечтает о чем-то. Я ей говорю: «Лиза, ну куда тебе в столицу? Там же разврат один. Там же люди злые». А она не слушает. Упрямая, вся в мать.

- Упрямство - это не порок, - сказал Тьмушкин, принимая из рук Аглаи Тихоновны тарелку с дымящейся ухой. - Упрямство - это просто сила, которую некуда девать. Если ее направить в правильное русло, она может свернуть горы. А если оставить без внимания, она свернет шею своему обладателю. Позовите ее, Аристарх Флегонтович. Мне было бы приятно видеть за столом всю семью.

Сивухин заерзал на стуле. Он явно не хотел, чтобы дочь присутствовала при разговоре, но ослушаться «столичного гостя» не мог. Он махнул рукой горничной, и через минуту в дверях появилась Лиза.

Это была девушка лет шестнадцати, с бледным, почти прозрачным лицом и огромными, испуганными глазами, в которых светилась не столько робость, сколько затаенная, отчаянная мечтательность. На ней было простенькое ситцевое платье, и она держала в руках книгу - потрепанный томик с обложкой, на которой Тьмушкин разглядел название: «Страдания юного Вертера». Она остановилась в дверях, не решаясь войти, и смотрела на отца с той смесью страха и презрения, с какой дети смотрят на родителей, которые перестали быть для них авторитетом, но все еще имеют над ними власть.

- Здравствуйте, - сказала она тихо.

- Здравствуйте, барышня, - сказал Тьмушкин, вставая и слегка кланяясь. - Я слышал, вы любите читать. Что же вам нравится? Гёте? Шиллер? Руссо?

Лиза удивленно посмотрела на него. В этом городе никто, кроме старого учителя словесности, который спился и умер два года назад, не спрашивал ее о книгах. Отец считал чтение баловством, мать - пустой тратой времени. А этот странный гость, с чернильным пятном на рукаве, смотрел на нее с живым, неподдельным интересом.

- Гёте, - сказала она, осмелев. - И еще Лермонтов. «Герой нашего времени». Я перечитываю его каждый год. Мне кажется, что Печорин - это не злодей, а просто несчастный человек, который не нашел своего места в мире.

- А разве можно найти свое место в мире, где все лгут? - спросил Тьмушкин, садясь обратно и жестом приглашая ее за стол. - Где отец крадет, мать молчит, а люди в церкви молятся о богатстве, а не о спасении души?

Сивухин поперхнулся ухой. Аглая Тихоновна выронила ложку, и та со звоном упала на пол. Лиза вздрогнула и посмотрела на отца, потом на мать, потом снова на Тьмушкина. Ее бледное лицо залилось краской.

- Я не понимаю, о чем вы, - прошептала она.

- Понимаете, - сказал Тьмушкин мягко, почти нежно, и в его голосе вдруг зазвучали ноты, которые заставили Лизу замереть. - Вы всё прекрасно понимаете. Вы сидите у себя в комнате, смотрите в окно и мечтаете о том, чтобы приехал прекрасный принц и увез вас из этого болота. Вы читаете романы и думаете, что где-то там, в столице, есть другая жизнь. Но вы ошибаетесь. В столице то же самое болото, только больше и глубже. И принцы там такие же. Единственное отличие - там люди умеют лучше притворяться.

- Ваше благородие! - воскликнул Сивухин, багровея. - Позвольте! При чем тут моя дочь? Она девушка юная, невинная. Зачем вы ей голову забиваете? Пусть читает свои книжки, если ей нравится. Вреда от этого нет.

- Вреда нет, - согласился Тьмушкин. - А пользы еще меньше. Потому что книга, если она не заставляет человека задуматься о своей жизни, а только уводит его в мир иллюзий, - это не книга, а наркотик. Это как водка, только для ума. Вы, Аристарх Флегонтович, не хотите видеть, что ваша дочь несчастна. Вы закрываете глаза и делаете вид, что всё хорошо. Вы ведь и мост не чините по той же причине. Вам удобнее думать, что его не существует.

Столовая погрузилась в гробовую тишину. Было слышно, как в сенях капает вода с мокрой одежды лакея, как скрипят половицы, как тяжело дышит Аглая Тихоновна. Лиза смотрела на Тьмушкина, и в ее глазах был не страх, а какое-то странное, почти болезненное восхищение. Словно она впервые в жизни встретила человека, который говорил с ней не как с ребенком, а как со взрослой.

Сивухин отложил ложку. Его лицо из багрового стало пепельным. Он понял, что этот обед превращается в допрос, и что скрываться дальше бессмысленно. Он вдруг с ужасом осознал, что этот человек, Тьмушкин, знает о нем всё. И больше того - он знает о нем то, чего сам Сивухин боялся признать даже самому себе. Он подумал о том, что, может быть, этот ревизор - не просто ревизор. Может быть, он - кто-то из Третьего отделения, или того хуже. И от этой мысли ему стало так страшно, что он решил пойти ва-банк.

- Павел Иванович, - сказал он, и голос его дрогнул. - Вы человек умный. Вы всё видите. Вы всё понимаете. Я не буду с вами лукавить. Да, мост не починен. Да, деньги ушли на другое. Но вы же понимаете, как живут в провинции? Жалованье маленькое. Семью кормить надо. Жену одеть надо. Дочь замуж выдать надо. А тут еще эти бумаги, проверки, комиссии… Я не вор. Я просто… выживаю. Я делаю то, что делают все. И если я не буду брать, то меня же первого и выгонят. Потому что все берут, а кто не берет - тот белая ворона. Скажите мне: разве я виноват, что родился в этом городе и должен жить по его законам?

Он говорил быстро, сбивчиво, и в его голосе слышалась не наглость, а мольба. Он оправдывался, как школьник, пойманный за подглядыванием в замочную скважину, и это было унизительно и жалко.

Тьмушкин выслушал его молча. Он не перебивал, не насмехался. Он просто смотрел на него, как смотрят на больного, который рассказывает о своих симптомах. Когда Сивухин закончил, он помолчал еще с минуту, а потом сказал:

- Вы правы, Аристарх Флегонтович. Вы не вор. Вы хуже. Вор знает, что он вор. Он прячется, боится, но знает. А вы - вы не знаете. Вы оправдали себя. Вы построили себе уютную клетку, в которой всё понятно и всё удобно. И в этой клетке вы научились жить. Вы научились не замечать, как люди страдают. Вы научились не слышать, как ваша дочь плачет по ночам. Вы научились не чувствовать, как гниет ваша собственная душа. И вот это - самое страшное. Не воровство. Не мост. А то, что вы перестали быть человеком. Вы стали функцией. Вы стали городничим, но перестали быть мужчиной, отцом, христианином. Вы превратились в винтик в этом огромном, ржавом механизме, который называется Мшаринск. И вы знаете что? Этот механизм работает только потому, что все в нем такие же винтики. Все молчат. Все терпят. Все делают вид, что живут.

Аглая Тихоновна вдруг всхлипнула. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись. Сивухин посмотрел на нее, потом на дочь, потом снова на Тьмушкина. Он не понимал, к чему ведет этот разговор. В его картине мира ревизор должен был либо взять взятку и уехать, либо составить протокол и уехать. Но этот человек не делал ни того, ни другого. Он просто сидел за столом, как судья, и выносил приговор, который не имел отношения к законам Российской империи.

- Что же мне делать? - прошептал Сивухин. - Скажите, если вы такой умный. Что мне делать?

- Для начала - перестать врать, - сказал Тьмушкин. - Хотя бы самому себе. А потом… Потом можно попробовать починить мост. Не для того, чтобы кто-то узнал. А для того, чтобы вы могли смотреть в глаза людям, которые по нему ходят.

Он отодвинул тарелку и встал из-за стола. Обед был закончен. Осетрина, рябчики, французский коньяк - всё это осталось на столе, нетронутое, забытое. Атмосфера в комнате была такая тяжелая, что, казалось, еще немного - и с потолка начнет капать вода.

- Я переночую в трактире, - сказал Тьмушкин, направляясь к выходу. - Не беспокойтесь, Аристарх Флегонтович. Я не стану писать донос. Мне это не нужно. Мне нужно другое.