Тишина в конце улицы

Он сам не знал, зачем остановился. Он стоял и смотрел на неё, и она не видела его. И в этот момент он почувствовал, что не может идти дальше. Что ноги не идут. Что сумка на плече стала тяжелее, чем обычно. Что письма в сумке - это не просто письма, а чьи-то жизни, чьи-то надежды, чьи-то страхи, и что он носит их, не понимая, что носит. Он стоял минуту, другую, потом повернулся и пошёл обратно. Он не пошёл к ней. Он не сказал ей ни слова. Он просто повернул и пошёл, и это было трусостью, самой обыкновенной трусостью, и он это знал. Он знал это так же ясно, как знал, что завтра надо менять подмётки. Но он ничего не мог с собой сделать. Он не умел говорить с людьми о их горе. Он умел носить письма.

Вечером он вернулся домой, снял сумку, повесил её на гвоздь и сел на кровать. В комнате было тихо. За стеной, у соседей, плакал ребёнок - маленький, грудной, - и мать его укачивала, и сквозь тонкую стену было слышно, как она поёт: «Баю-баю, баю-бай, спи, сыночек, засыпай». Она пела тихо, устало, без радости, как поют не для ребёнка, а для себя, чтобы не сойти с ума. Илья Матвеевич слушал и думал о том, что вот эта женщина поёт своему сыну, и он уснёт, и будет спать, и ничего не будет знать. А вдова Прасковья не поёт. Она стоит на снегу у управы и смотрит на окна. И сын её сидит в подвале, в холоде, и, может быть, тоже не спит.

Он лёг, но не мог уснуть. Он лежал и смотрел в потолок, и в темноте ему чудилось, что потолок опускается. Он думал о Степане, о его лице, о том, как он сказал «вы неправы», и о том, как все замерли, и о том, как никто не сказал ни слова. Он думал о том, что в этом городе все молчат, и он молчит, и это молчание уже стало таким густым, что его можно потрогать руками. Он думал о том, что молчание - это не отсутствие слов, а присутствие чего-то другого. Чего-то тяжёлого, тёмного, что растёт в человеке, как опухоль, и однажды занимает всё место, и тогда человек уже не может говорить, даже если хочет. Он думал: «А может, я уже не могу? Может, во мне уже всё занято молчанием, и слова не помещаются?»

Потом он вспомнил, как в детстве, когда ему было лет десять, мать послала его за хлебом. Он шёл по улице - тогда ещё не по этой, а по другой, в старом городе, где они жили до переезда, - и увидел, как мальчишки бьют другого мальчика. Маленького, худого, в рваной рубахе, с разбитым носом. Они били его и смеялись, а он лежал на земле и закрывал голову руками, и не кричал, не просил, не плакал. Он просто лежал и закрывал голову, как будто знал, что никто не придёт, и что кричать бесполезно. И Илья стоял и смотрел. Он мог бы закричать, мог бы побежать за взрослыми, мог бы броситься и растащить их. Но он стоял и смотрел, и потом пошёл дальше, за хлебом, и когда вернулся, мальчика уже не было. И он никогда не узнал, что с ним стало. Он даже не знал его имени. Он просто прошёл мимо. И это было первое молчание в его жизни - первое, которое он запомнил. Потом были другие. Когда обижали мать - соседка кричала на неё за то, что она вывесила бельё не там, где надо, - он молчал. Когда Настя плакала из-за Гнездилова - он стоял за дверью и слушал, и молчал. Когда хоронили мать - он стоял у могилы и молчал, потому что не знал, что говорить. Когда хоронили Настю - он тоже молчал. И вот теперь он молчал, когда арестовали Степана. И это молчание было уже не первым, а может быть, последним. Он не знал.

Он вспомнил это и почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он подумал: «Я всегда проходил мимо». И эта мысль была такой простой и такой страшной, что он сел на кровати и зажёг лампу. В комнате стало светло, и тени от дров в углу задрожали, как живые. Он посмотрел на фотографию Насти и вдруг сказал вслух, тихо, почти шёпотом:

- Настя.

И ему показалось, что в комнате кто-то есть. Не человек, нет. Что-то другое. То же самое, что было в тишине в конце улицы. Оно стояло и слушало. И он понял, что это не тишина. Это совесть. Он читал об этом в книгах - в тех немногих книгах, которые были у него в сундуке, рядом с молитвенником и шкатулкой, - но не думал, что совесть может быть такой. Он думал, что совесть - это голос. А она была не голосом, а тишиной. Тишиной, которая ждёт. Тишиной, которая знает. Тишиной, которая не уйдёт, пока ты не скажешь.

Он просидел так до утра. Он не спал. Он смотрел на лампу и думал. А когда за окном начало светать, он встал, оделся и пошёл в почтамт - не на службу, а к Савелию. Он сам не знал, зачем. Может быть, потому, что Савелий был единственным человеком, который мог его понять. Может быть, потому, что Савелий тоже молчал всю жизнь и знал, что это такое. Может быть, потому, что он просто не мог оставаться один.

Глава третья. Письмо

Савелий умирал. Об этом знали все, но никто не говорил об этом вслух, потому что говорить о смерти - дурная примета, а в уездном городе приметы соблюдали строго, как законы. Он ходил на службу, но с каждым днём становился всё более жёлтым и всё более медленным, и руки его дрожали так, что он уже не мог запечатывать конверты, и ему поручали только сортировку. Он сидел за столом, перебирал письма, и в его движениях была та особая бережность, с какой старик держит вещи, которые переживут его. Он знал, что умирает. Он знал это уже месяц, может быть, два, и знал, что это не больно, а просто медленно, как будто из него по капле вытекает жизнь, и он становится всё легче и всё прозрачнее. Он не боялся. Он боялся только одного: что умрёт, не сказав того, что должен сказать.

Илья Матвеевич навещал его иногда. Не потому, что они были друзьями - друзей у Ильи Матвеевича не было, - а потому, что Савелий был единственным человеком в почтамте, с которым можно было молчать. Они сидели рядом и молчали, и это было хорошо. Савелий понимал молчание, потому что сам молчал всю жизнь. Он был письмоводителем тридцать пять лет, и через его руки прошли все письма города, и он знал все тайны, но никогда никому не говорил ни слова. Он говорил, что письмо - это святое, и что тот, кто читает чужие письма, - вор. И Илья Матвеевич с ним соглашался. Он тоже так думал. Он тоже никогда не читал чужих писем. Но теперь, глядя на Савелия, он вдруг подумал: «А может, молчание - это тоже воровство? Может, я всю жизнь крал у людей правду?»