Птицелов

– А Колыхатель Пучины?

– Он никогда не ладил с ней.

– Почему?

– Старый счёты, Раус. Древние обиды. Страсти. Много чего.

Он не был расположен рассказывать.

– Хорошо. Но Колыхатель смог переманить Оделию на свою сторону. Пускай она и говорила иное. Всё равно же понимала, что стала орудием его интересов.

– Ха! Ты думаешь только Раб Ароматов может строить далеко идущие планы? Колыхатель нашёл слабость у жены Рейна, создал с ней удачный союз. Для себя. Не для неё.

– Меня до сих пор смущает, что он отпустил её, хотя знал, что она нашла Когтеточку.

– А меня нет. Колыхатель единственный из Светозарных, кому всегда было плевать на Птицееда. Испортить жизнь Медоусу, чтобы уцелели Небеса, для него гораздо важнее.

– Расскажи мне о нём.

Морхельнкригер умолк. И молчание длилось столь долго, что Элфи даже приподняла брови, кашлянула в кулак, привлекая к себе внимание:

– Он чем-то отличается от остальных, раз ты не желаешь говорить?

– Мы дружим, – прозвучало это довольно глухо.

– Дружили, ты хотел сказать? – на всякий случай уточнил я.

– Дружим.

Теперь уже мы замолчали, осознавая услышанное.

– Мы не враги, – объяснил, словно оправдываясь, Морхельнкригер.

– Светозарный и ты? Сложно поверить.

– У нас одно прошлое и наши дороги, я о тех, что несут лишь беды, обиды и ненависть, ни разу не пересекались. Нам не за что враждовать друг с другом.

– А Когтеточка? Колыхатель не нападал на него? Не воевал с ним?

– Ему не нужен был Птицеед, Раус. Колыхатель всегда желал иного. Гораздо большего.

– Чего же?

Молчание.

Я вздохнул. Не мне судить людей за их дружбу. Как и укорять. По сравнению с ними и их жизнью, я маленький несмышлёный цыплёнок. Я вырасту, состарюсь, а потом уйду в землю, а Морхельнкригер, всё ещё будет находиться в этом подземелье и, возможно, учить кого-то из моих потомков.

С другой стороны, лишь одна мысль о Светозарных бросает меня в дрожь. Стоит мне только вспомнить Медоуса, когда я чувствую запах розмарина, как мне начинает казаться, что гниль снова съедает меня заживо.

И тут же пот выступает между лопаток, а я убеждаю себя, что всё это в прошлом. А боль существует только в воспоминаниях. Как и поцелуй Осеннего Костра, дери её совы.

– Он приходит к тебе?

Врать мой знакомый не стал, хотя ответил очень неохотно, явно уже жалея, что признался в таком общении:

– Иногда. Последний раз был больше сорока лет назад. Тропы Ила редко приводят его сюда.

– Он может появиться здесь в любой момент. Рядом с нами.

– Не может. Знаешь же, что сюда приходят только по моему приглашению и разрешению. Даже если я услышу зов свистка, то пока вы здесь, не пущу его, – он заметил сомнение на моём лице. – Даю слово.

– Я беспокоюсь не за себя, – я кивнул в сторону Элфи. – Он знает, кто к тебе приходит?

– Мы лишь вспоминаем прошлое и то, чего не случилось. Поверь, вы ему не интересны.

Потомки Когтеточки не интересны? Очень хочется верить в это. Возможно, за мою голову он может выменять у какой-нибудь Златовласки фунт орехов.

– Расскажи о нём, – попросил я.

– Что же?

– Каким он был? Чего хочет сейчас?

– Я порой не знаю чего хочу сам, а ты просишь меня разложить на грибных шляпках желания Светозарного? Дери меня совы, я не настолько понимаю мир.

– Есть легенды. О каждом Светозарном. Но хотелось бы не сказок, придумок, очернения или описания страшных злодейств врагов Айурэ. А правды. То, какими они были в начале. До тех пор, пока не отдались Илу.

Теперь молчание сделалось задумчивым:

– Кем он был до начала восстания и борьбы с Птицами? Его предки служили правящей семье Тегадэ.

– То есть, семье Осеннего Костра.

– Верно. Колыхатель, как и мы все, родился спустя две сотни лет после прихода Птиц. Он посвятил свою жизнь Рут и её церкви. Птицы никогда не запрещали нашу религию, ибо так же верят в создательницу мира и считают её матерью всего существующего, изгнавшую Сытого Птаха.

– В современных монографиях почти не упоминают о службе Колыхателя Рут, – негромко сказала Элфи. – Ибо это бросает тень на храм. Никто не хочет вспоминать, кем был один из Светозарных. Но я знаю об этом. В нашей библиотеке есть семейная книга, спасённая из пожара в старом особняке.

– Зато, юная ритесса, ты не найдешь ни в одной книге, что у Колыхателя Пучины был старший брат. Величайший воин и боец, служивший Птицам. Не удивляйся. Многие в то время служили Птицам, ибо кто-то хотел выжить, кто-то алкал власти над более бесправными, а кто-то пытался спасти семью или помочь хоть как-то людям.

Элфи подумала несколько мгновений:

– Этот брат тоже стал Светозарным?

– Мудрый вопрос, юная ритесса. Теперь он всем известен, как Отец Табунов.

Я не удивился. Слышал об этом как-то, когда Фрок учила Рейна:

– Действительно, величайший воин той эпохи. Первый генерал армии Когтеточки. Первый лорд-командующий. Первый из них, призывавший к колонизации Ила. Поведший туда людей. И ещё много чего первый… Но зачем нам знать об Отце, когда мы хотим узнать о брате?

– Младший часто следовал за старшим. Это обычное дело, не так ли, Раус?

Я счёл возможным усмехнуться. Очень знакомо.

– Отец Табунов, по сути, стал первопричиной всего. Тем маленьким пёрышком, что упав на камень, спровоцировало обвал, который спустя много лет погрёб под собой… – он обречённо махнул рукой и сказал с горечью: – Да чего он только не погрёб, дери его совы. Ибо именно Отец Табунов спас твоего предка, когда тот был привязан к столбу, за непокорность и вызов, что бросил устоявшемуся порядку вещей. Казнь, назначенная ему Птицами, не состоялась. Раненого, едва живого Когтеточку Отец Табунов принёс к брату, спрятал в обители Рут и младший вылечил его. А после, Колыхатель был тем, кто отправился с Когтеточкой через Шельф. Он единственный, видевший, как герой уходил в Ил. В тот самый поход, из которого были привезены солнцесветы.

– Я не испытываю благодарности к Светозарному, за то, что он сделал, – сказал я. – Все хорошие поступки перечёркнуты тем, что случилось позже.

– Понимаю. Но и ты пойми. Колыхатель всегда заботился об Айурэ. Его армии никогда не шли на штурм андеритов. Он не строил козни. И всегда избегал боя, не создавал ульи. Поэтому я совершенно не удивлён, что он попытался помешать Медоусу и Осеннему Костру. Подобное – его суть. Это в его крови. Защищать родной город. Он, в первую очередь, священник Рут, пускай и искажённый болезнью Ила.

– Ну, что же. У него получилось. Помешать. На время.

– Ты уверен, что Оделия не… – Морхельнкригер помялся, кажется, хотел сказать «соврала» – …заблуждалась? Столько веков и никто не нашёл следов моего друга. Даже Светозарные, а они, уж поверь, рыли Ил куда тщательнее людей. Когтеточка не найден.

– Ил огромен.

– А у них в руках вечность. И желание отыскать утраченное. Птицеед до сих пор бередит их умы, приходит во сны. Желание обладать этой руной мучает их надежды. Так было во времена моей службы. Так и осталось теперь.

– Оделия нашла Когтеточку. Ей не было причин лгать мне. Никаких причин.

– Она сказала, где искать?

– Нет.

Морхельнкригер что-то зло рыкнул себе в бороду и пещера, словно отзываясь на его раздражение, тут же потускнела.

– Каких сов!? Каких долбанных сов и павлинов, Раус!? Не сказать о самом важном?! Прости, юная ритесса, мои манеры. Хотя бы примерное место? Область? Насколько далеко от Шельфа?

У меня были догадки, на основе её рассказа о том, где потерялся мой брат. Но пока рано об этом говорить.

– Нет.

– Но на чём зиждется её уверенность?! Почему она с Рейном сочла, что найдены останки именно Когтеточки, а не кости одного из тысяч несчастных, погибших в этом мире?

– И снова не знаю.

Он засопел, словно рассердившийся бык, а затем внезапно остыл. Расслабился, сказал с бесконечной усталостью:

– Я так хотел бы, чтобы мой друг наконец-то обрёл покой. Из всех людей он заслужил это больше всего. Если бы я только не был прикован к этой проклятой стене. Если бы только мог отправиться на его поиски. Если бы…

Морхельнкригер замолчал, и Эльфи сказала примерно то же самое, что сказала когда-то Оделии:

– Мы найдём его.

– Мы? – он вскинул опущенную голову.

– Люнгенкрауты. Кто-то из нас. Если не сейчас, то через век. И когда это случится, обязательно придём и расскажем тебе.

Хозяин пещеры изобразил нечто вроде поклона:

– Благодарю тебя за эти слова, юная ритесса. Я буду ждать.

Я кашлянул и, когда он обратил на меня взор, напомнил:

– Оделия пробыла в плену у Колыхателя восемь лет. Он знал, кто найден. Но по её словам, не настаивал на ответе.

– Это лишь подтверждает мои слова, что брату Отца Табунов никогда не была важна руна Когтеточки. Он не алчет её. В отличие от остальных.

– Но Оделия была в плену.

– Он Светозарный, а не Рут Одноликая, всепрощающая и милостивая. Жемчужная или, по-новому, Перламутровая колдунья – ценная карта. Он разыграл её, когда пришло время, и разыграл ловко. Хочешь, спрошу у него, если Колыхатель вспомнит сюда дорогу до того, как ты состаришься?

– Нет.

– Как угодно.

Я извлёк из внутреннего кармана то, что хранилось в рукоятке меча Оделии. Похожий на монету медальон из тёмно-серебристого металла. На обеих сторонах изображено мужское лицо, с той лишь разницей, что с одной оно обрамлялось солнечными лучами-языками, а с другой – в виде полной луны.

«Отныне ты хранишь наследие нашей семьи». Так сказала жена моего брата, передавая меч. Мы с Элфи гадали, что это может означать. Но наших знаний не хватило, и предмет, доставшийся мне в наследство, так и остался загадкой.

Держа монету двумя пальцами за ребро, я показал её Монхелькригеру.

– Знаешь, что это?

Он подался ко мне, чтобы рассмотреть, затем протянул широкую ладонь. Получив монету, приблизил к глазам, сунул краешек в рот, прежде, чем я успел его остановить, попробовал на зуб. Затем, щелчком пальцев, отправил кругляшок обратно. Тот сверкнул в тусклом грибном свете, я ловко поймал, убрал за пазуху.

– Старая вещица. Древняя. Колдуны использовали такие штуки в моё время. Если ты спрашиваешь, значит сейчас они уже редкость.

Или я просто о них не знаю, так как не колдун.

– Для чего они?

– Я воин и далёк от рун и волшебства. Слышал, что это ключи памяти. Но какую дверь они открывают, знает лишь тот, кто прятал в них свои секреты. Откуда он у тебя?

– Наследство, – я не слишком-то и врал. Точнее почти не врал.

– Тогда поговори с Фрок.

Мы с Элфи переглянулись.

– Как с этим связана моя бабка?

Морхельнкригер вздохнул с видом человека, который сожалеет о том, что я даже не могу понять степень своей глупости.

– Она в этом понимает куда больше меня, Раус. Знает и о прошлом, и о вещах, которыми тогда пользовались. О магии, килли и даже личинках. Ты совсем не знаком с ней, как посмотрю. Если кто и поможет с этой штукой, то только она.

Остаётся удивиться, что он настолько знаком с ней, если видел, от силы, несколько раз за всю её жизнь.

– И откуда у Фрок такие знания?

– От твоего прадеда, разумеется. Он был большим специалистом и многому научил свою дочь, – Морхельнкригер усмехался.

Нет. Даже не так.

Насмехался.

Над моим невежеством в знаниях о собственной, дери её совы, семье.

– Хорошо, – вздохнул я. – Последую твоему совету.

Я ожидал не этого. Думал, что он сможет помочь. Надеялся, что разгадает загадку, оставленную мне Оделией. Укажет верную дорогу.

Впрочем… он её и указал. Отправил в распахнутую пасть к жеребёнку. Придётся говорить с бабкой.

– Не только Колыхатель Пучины узнал о том, кого нашли Рейн с Оделией. Некоторые другие тоже знают. Медоус требовал руну.

– Не удивлён. Какой-нибудь суани из свиты вполне может служить сразу двум господам. Это ничем им не поможет. Жемчужная мертва. Все нити обрезаны.

Медальон во внутреннем кармане, кажется, прожигал меня через жилет и рубашку, говоря, что, возможно, не все нити.

Проклятый медальон. Он принёс мне кучу разочарований. Когда эта серебристая штуковина только выпала из рукоятки, у меня сердце замерло и несколько секунд я думал, что стал владельцем Птицееда, великой неразрушимой руны Когтеточки. Но, чуда не случилось.

И вот опять.

Пока ещё полная неизвестность и это ни на шаг не приблизило меня к находке, которую сделали Рейн и Оделия.

– Рано или поздно его кто-нибудь найдёт, – в голосе Морхельнкригера слышалась невероятная надежда. – Клянусь месяцем этого мира. Ничто не исчезает бесследно. Вопрос веков. А может и тысячелетий. Ладно… хм… Я знаю, зачем ты здесь. Настоящая причина. Ты оставляешь её мне?

– Я ещё не решил.

Элфи с удивлением подняла брови:

– Не решил? Ты готовил меня к этому, пока мы шли через Ил.

– Я слишком трясусь за тебя.

– Она будет здесь в безопасности, Раус. Обещаю.

Я посмотрел в прорезь его шлема:

– И Колыхатель Пучины не придёт, пока здесь Элфи?

– Даю слово.

Я подумал немного в напряжённой тишине, когда двое ждали моего решения.

– Хорошо. Если ты не передумала.

– Не передумала, – она не колебалась.

– Значит, так тому и быть, – я, хоть и сам привёл её сюда, всё ещё чувствовал сомнение.

– Чему ты можешь научить меня, Морхельнкригер?

– Илу, – заговорщицки шепнул тот. – В первый раз прийти в Ил тяжело, думаю, ты уже ощутила это. А выйти из него, без магии солнцесвета, ещё сложнее. Даже для твоей крови. Здесь, благодаря моему грибу, ты защищена от большей части давления проклятого пространства. Его действие на твой организм станет куда мягче, подготовит тебя, даст больше шансов переносить переходы в Шельф. И ты станешь сильнее.

Элфи покосилась на меня, но я молчал. Тогда она всё же спросила:

– Разве этого достаточно? Отец Рауса, мой дед, всё равно сошёл с ума и умер.

– Никогда не достаточно, юная ритесса. Но не отказывайся от даров, что несут тебе благо. К тому же, я, и вправду, намерен тебя учить. Мы, с моим господином, многое повидали в этих скорбных местах. Я расскажу тебе, как ощущать Ил. Как видеть его красоту и ужасы. Как не заблудиться здесь и как… договориться с теми, с кем не могут договориться обычные люди.

– Как долго? – спросил я.

Морхельнкригер всегда решал по-разному. Рейн пробыл здесь три месяца. А я две недели. От чего это зависело, не знаю.

– Месяца на первый раз достаточно. Больше тебя ни к чему мучить. В следующем году придёшь ещё, и мы продолжим.

– Где мне жить? Здесь?

– Там, – массивная рука махнула в сторону дальней стены, за большие грибные шляпки. – Ещё одна пещера. Её обустроили твои предки, очень давно. Раус был последним, кто жил в ней.

– Матрас, наверное, опять весь сгнил, – проворчал я, радуясь, что мы взяли с собой одеяла из тонкой шерсти. – Высушишь плащ и постелешь вместо матраса.

– А еда?

– Там источник воды. Мясо Морхельнкригеру принесут, – я не стал говорить, кто, чтобы не пугать её раньше времени. – Забудет тебя кормить, откуси от какого-нибудь гриба.

– Но-но! – смеясь он погрозил нам пальцем. – Никакого каннибализма. Здесь, на поле и дальше, за ним, безопасно. Я скажу, какие травы и коренья можно собрать. Ни один Люнгенкраут ещё не умер тут от голода.

– А ты? – Элфи повернулась ко мне.

– Мне придётся уйти. Я обещал не нарушать закон, который он установил. Остаётся только ученик.

– Ты вернёшься?

– Нет, – вместо меня ответил Грибной рыцарь. – Обратную дорогу тебе придётся проделать самой. Таковы правила.

Это мне не нравилось больше всего. Не нравилось всё. То, что я вытащил пятнадцатилетнюю девчонку в Ил. Что отдал её бывшему стороннику моего предка. Что ей в одиночку придётся преодолеть пусть и относительно безопасную, но всё же… опасную дорогу до ближайшего андерита.

Слишком рано для неё. И… выбора не было. После встречи с Медоусом, я как-то слишком уж осознал, что смертен. Даже несмотря на древо. Которое, возможно, и передумает делать для меня исключительные вещи.

А значит, мне следует подготовить воспитанницу к этому месту как можно раньше. И не ждать её девятнадцати, как я планировал изначально.

Дери меня все совы.

– И сколько из моей семьи не вернулось назад в Айурэ после твоих уроков?

– Столько же, сколько умерло от голода, – с нескрываемой гордостью ответил он и внезапно сказал. – Прощайтесь. Кислая и виноватая рожа Рауса начинает меня утомлять.

Я обнял её. Мы снова расставались. Теперь уже она оставалась в Иле, а я уходил.

– Будь сильной. И осторожной, – шепнул я.

– Обещаю.

– Буду ждать тебя. Не задерживайся.

Когда я подходил к грибной лестнице, Морхельнкригер сказал мне, на прощание:

– Передай поклон Фрок. Скажи, что я скучаю.

Глава третья. Тигги

Не все птенцы способны вернуться в гнездо. Это зависит от множества причин: не научились летать, не способны отыскать обратную дорогу, попали в пасть к лисе.

Я хочу, чтобы мой птенец вернулся. Чтобы она парила высоко-высоко, там, где её не достанет ни один хищник. И, конечно же, вернулась назад. В родной дом.

Всегда. При любых обстоятельствах. Даже если меня не будет рядом.

Даже когда меня не станет.

И поэтому Морхельнкригер учит её. Теперь. Хотя неделю назад не желал подпускать Элфи к Илу.

Понял, что время вышло. И события вокруг меня слишком закручиваются, я перестаю контролировать их с тех пор, как мы с «Соломенными плащами» нашли Оделию. Девочке следует научиться всему прежде, чем станет слишком поздно.

Птенец должен уметь улетать и возвращаться в гнездо. Всегда возвращаться.

Как все в моей семье.

Она готова, и пройдет путь до ближайшего андерита. Так, как когда-то пришлось сделать мне, несмотря на страх и неуверенность. И многим другим моим предкам.

И даже не буду говорить вам, как бы мне хотелось остаться, дождаться её здесь, среди крапивного поля, ведущего к мёртвому улью.

Очень хотелось.

Но я заставлял себя не думать об этом, идти, не оборачиваться.

Уверен, с ней будет всё хорошо. Кровь Элфи гораздо сильнее и ярче моей. Она очень заметна. Не для людей. И полагаю даже не для Светозарных. Но некоторые существа Ила чувствуют её, отступают в сторону, памятуя о прошлом. Именно так случилось с отсутствием присутствия.

Обо всём этом я думал, пережидая грозу.

Она, возможно, та самая, которую мы видели с Элфи возле дома Морхельнкригера, пришла из глубины Ила, догнав меня на следующий день, после того, как я вернулся через портал. И теперь нещадно поливала мир дождём.

Грозы в Иле опасны. Они всегда приходят со стороны Гнезда, лиловыми и фиолетовыми плотными тучами, полностью закрывающими месяц, гася его свет и погружая окружающую действительность в непроглядный чернильный мрак.

Хоть что-то можно различить лишь во время молний, или же если ты додумался захватить с собой свежую каштановую лампу. Но огонёк во время ненастья привлечёт слишком уж прожорливых мотыльков. Так что в такое время лучше всего затаиться, переждать, загодя найдя подходящее убежище.

Я знал такое.

За полем кипящих луж, жёлто-охряных, едких, способных разъесть плоть за несколько минут, высилась поросшая зелёным лишайником, витая раковина моллюска, создания Осеннего Костра. Одного из тех, что ползает на шести руках по бескрайним алым равнинам и молится, глядя на розовый месяц, напевая бесконечное «ром-ром-ром».

Не знаю, как это существо оказалось так далеко от мест, где жили его собратья, но когда-то это случилось, и оно погибло здесь, навсегда оставшись на краю ало-бордового подлеска.

Обитателя раковины, вывалившегося из своего дома, давно обглодали местные жители, оставив лишь разрозненные кости, разбросанные среди сухой пряной травы. Череп, большущий, продолговатый, успевший врасти в землю, с кусками высохшей чёрной плоти на затылке и скулах, смотрел в быстро тускнеющее небо, распахнув челюсть то ли в немом крике, то ли в плаче. На нём всё еще оставались фрагменты длинных, вьющихся золотистых кудрей.

Эти волосы, на фоне смерти, казались прекрасными нитями, отлитыми из драгоценного металла.

Проход в витую раковину напоминал пещеру. Тёмную и не сказать, чтобы уютную или выглядящую безопасной для большинства людей, плохо понимающих Ил. Но я знал, что обычно жители нынешних мест стараются держаться от пустых раковин детей Осеннего Костра подальше. Не все, конечно, но большинство, ибо существа этого мира очень быстро начинают срастаться с розовым перламутром, выстилающим внутренние коридоры.

Я, чуть пригнувшись, чтобы не задеть «козырек», вошёл туда с первыми каплями дождя, обнажив Вампира и держа в другой руке маленький фонарь с каштановой свечой.

Здесь слабо пахло, как пахнет из раковины вываренного рапана. Неприятно, но терпимо.

Бывший хозяин этого дома размерами гораздо больше человека и размещался внутри с большим комфортом. Так что я не ощущал никакого стеснения, даже отойдя от преддверия на десяток футов, туда, где спираль раковины начинала закручиваться, скрывая от моих глаз дальнейшее пространство. Мне совершенно было не любопытно залезать дальше – там ничего интересного, всего лишь несколько все более сужающихся изгибов складчатых стен бледно-розового перламутра, с ячейками керамических сот на потолке, отверстий дыхательных сопл и окаменевшей нервной системы странного создания.

Эта раковина не единственная в Иле. Моллюски дохнут время от времени, как и всё живое и даже условно-живое. Однажды с Рейном мы уже ночевали в подобном месте, так что мне было вполне привычно поступить именно так.

Я достал из поясной сумки щепотку сухих лепестков люпинов, засыпал на пути, если кто-то, вроде седьмой дочери, всё же скрывается в глубине. Затем, тратя уже остатки, насыпал у входа. Опять же, не всех подобное остановит, но хотя бы можно быть уверенным, что поутру, проснувшись, не обнаружишь какую-нибудь драную совами тварь размером с комнатную собачку, присосавшуюся к твоей голени, вытягивающую последние капли крови.

Когда закончил, из-за пришедших туч окончательно стемнело и на мир, под рокот грозы, обрушились тугие струи ливня. Он шумел, бил по раковине, словно по жестяной крыше, тысячами маленьких барабанных палочек.

Я расстелил плащ, сел на него, положил Вампира рядом, зарядил пистолет, вместо ружья, которое оставил Элфи. Затем погасил фонарь, закрыв стальные шторки, и каштановая свеча сперва потускнела, а затем и вовсе затухла, уснув.

Глубокий мрак, что внутри, что снаружи. С той лишь разницей, что здесь я хотя бы не вымокну до нитки за неполную минуту.

Сверкнула чудовищная молния и раковина, отзываясь, полыхнула внутренним светом: лиловые сияющие ящерки, хаотичным фронтом поползли по перламутру в разные стороны, и я поспешно закрыл глаза.

Ваш покорный слуга хоть и устойчив к такому, но мигрень всё равно будет обеспечена, если стану встречать каждую предвестницу грома.

Моллюск давно мёртв, но его дом до сих пор отзывается на грозы, сверкая при вспышках молний на целую лигу и сводя с ума всех нестойких. Как-то, по счастью издали, я увидел два десятка этих созданий, отзывающихся болезненно-лиловым на каждый гнев неба. Моллюски пели песнь, приветствуя ненастье, их панцири пульсировали, словно только что вспыхнувшие звёзды из моих редких кошмаров.

И так случалось при каждой молнии.

Рейн говорил, что непогода для этих тварей – лучшее время для охоты. Все, кто видят их вспышки, замирают на достаточно долгое время, чтобы гадина подползла поближе и закусила ими.

Владелец раковины уже никем не закусит, скорее уж его сожрали более везучие хищники, но его дом, даже заросший лишайником, укоренившийся в земле, до сих пор служит мертвецу, пытаясь ослепить любого, находящегося в округе.

Вот такое вот «ром-ром-ром».

Я на удивление хорошо выспался и Ил меня не беспокоил, словно мне посчастливилось провести ночь где-то у алтаря Рут. Никто не покушался на мою плоть и разум, никто не шастал в округе, скорбно постанывая, что никак не может дотянуться до моей прекрасной персоны.

Гроза распугала всех хищников и, пройдя надо мной, врезалась в хребет Враньего кряжа, застряла в нём, излила злобу и к «утру» иссякла, вновь явив этому странному, многогранному миру, розовый месяц.

Я, кляня про себя затёкшую шею, видя, как от выхода льётся тусклый свет, выпил немного воды, достав из сумки сухарь и чёрствое вяленое мясо. Почти всю еду оставил Элфи, мне же, если растянуть, хватит до ближайшего андерита.

Снаружи был туман. Бледный, уже ослабевший. В лицо дохнуло утренней «свежестью». После дождя через эту местность протянулся «язык» холода, такое в Иле встречается время от времени, так что трава вокруг стала белёсой, не успевшие впитаться в землю лужи покрылись тоненькой корочкой льда, а капли на ветвях кустарников только-только начали оттаивать.