Нормальные горожане

Боря был на месте около семи. В невысоком прибрежном лесочке стоял большой бревенчатый дом. Сегодня здесь было полно гостей: женщины с детьми и трое мужиков. Андрей встретил Борю, проводил к столу и представил друзьям. Один из гостей между делом отметил слабую Борину подготовку к выезду, имея в виду одежду, но тут вмешался Андрей:

– Главное, утеплился, а комплект ОЗК я ему выдам! – рассмеялся и добавил, – а если надо, и противогаз есть!

Андрей отлучился, а мужики взялись спорить. Один говорил, будто пока соберутся, будет ночь, а ночью на озере ничего, кроме налима, не поймать, так что лучше бы отложить выход до утра. Другой, очевидно более нетерпеливый, протестовал и заявлял, будто в прошлом году, тоже осенью, ночью таскал щуку и окуня. Спор разрешил вернувшийся Андрей.

– Давайте так – сегодня выйдем на полчасика, чисто прогуляться – азарт сбить, а завтра с самого утра на «банки» пойдем!

Остались недовольные, но согласились все.

На ночную прогулку попросились дети, их тепло одели и нацепили на каждого спасательный жилет. Пока они садились в катер, толкались и галдели, а как только судно тронулось, затихли и прижались друг к другу. Мужики сели на заднем сиденье, Боре досталось место на самом краю. Под ровный шум мотора катер плавно резал темную воду. Мощный фонарь бросал размазанный луч на волнующуюся гладь озера. Боря внимательно наблюдал за ним и с каждой его встряской, с каждым рывком, ему почему-то становилось легче, словно пляска этого светового пятна на воде удаляла из него некие лишние части.

Ночевал Боря без особого комфорта – в спальнике и на раскладушке, но выспался так, как давно не высыпался, так что на озере чувствовал себя довольным и бодрым. Утренняя рыбалка и вовсе вдохнула в него почти детское волнение, а первая поклевка влила в кровь столько азарта, что катер стал тесным. В этот момент Боре показалось, что он понимает причины любого пиратского бунта, описанного в книгах и фильмах его далекого детства.

А рыбалка тем временем пошла бойко. Только вышли на «банку» (отмель) – пошел клев. Не проходило и десяти минут, чтобы кто-нибудь не выдергивал окуня или щуку. Андрей поймал пару крупных судаков, а Боря вслед за ним вытащил двух подряд окуней и развеселил мужиков тем, что, пока снимал их с крючка, оба раза напоролся пальцем на плавник. Вдруг один из рыбаков, его звали Семеном, заметил:

– Что-то рыба парами ловиться пошла – к чему бы это?

В тот самый момент его спиннинг изогнулся дугой. Семен прищурился, подсек и стал плавно подматывать. Под волной мелькнула белая линия брюшка, рябой бок и длинная морда.

– Осетр! – взволнованно и громко шепнул Андрей.

Лицо Семена сверкнуло сосредоточенной радостью, его движения стали медленными и старательными, а руки заметно напряглись.

– Давай подсак! – произнес Семен сквозь зубы.

Боря почему-то принял это на свой счет, взял подсачек, подвел его под рыбу и поднял на борт. Андрей вскинул руки и было начал что-то говорить об удаче, Семен словно заломил шею и громогласно крикнул в небо что было сил, а Боря тем временем вынул из губы рыбины крюк и выбросил ее за борт.

На несколько мгновений повисла тишина. Мужики проводили полуметровую рыбину взглядами, а когда она окончательно исчезла в глубине, раздался жуткий мат Семена. Андрей бросился к нему, повалил на палубу, зафиксировал руки и крикнул:

– Серега, заводи! Все, б…, нарыбачились!

Заревел мотор, и катер быстро заскользил по рябой поверхности озера.

Боря сошел на берег с тем же отсутствующим выражением лица, с которым выбросил рыбу. С тем же лицом выслушал упреки коллег по рыбалке и отдельно рассуждения Андрея. Он, конечно, говорил, что ничего подобного раньше не видел и уж никак не ожидал такого финта от Бори. Рекомендовал немедленно ехать домой, потому что теперь задушевных посиделок за ухой и выпивкой не получится. А если до Бори доберется Семен, это еще и чревато никак не меньше чем тяжелыми физическими замечаниями.

По дороге в город Боря неустанно старался понять, зачем он бросил эту рыбину за борт, но вместо ответа внутри образовывалась какая-то всасывающая пустота, приносящая еще большую неопределенность.

В стенах квартиры ему становилось только хуже, и чтобы хоть как-то отвлечься, Боря решил разузнать, откуда мог взяться осетр в Ладожском озере. Ему очень хотелось прочитать, что в Ладоге нет никаких осетров и никогда не было, а все, что сегодня случилось – это просто сон, и вот сейчас его разбудят и позовут завтракать, а дальше будет рыбалка, и все будет, как в этом сне, но, когда он поможет Семену вытащить рыбу – это будет еще одна щука, просто очень большая, а никакой не осетр. Надежды Бори разрушила одна из первых строчек, выданная интернет-поисковиком по тревожащему его запросу. В статье говорилось, будто балтийский осетр на данный момент времени практически истреблен, но иногда рыбакам попадаются стерляди, как-то сбежавшие из рыбных хозяйств, либо особи американских длиннорылых осетров, выпущенных эстонцами в Нарву в качестве попытки восстановить популяцию осетровых.

Нет, это был не сон, но и явью назвать происходящее Боря не мог – это было что-то третье. Хорошо к состоянию подходило слово «провал» – Боря очень ясно видел и осознавал текущее мгновение, но при попытке окинуть взором общую картину получал только смазанные или абстрактные образы. Он растерялся совершенно, все выходные пытался вызвать в себе чувства, хоть сколько-нибудь подходящие к ситуации, но приходила только информация, описывающая его положение. Боря даже пробовал разжечь в себе чувство вины или сожаления, в надежде с их помощью добраться до тоски или грусти, думая, что там и до радости рукой подать. Это походило на попытки запустить руку в черную, как смоль, пустоту и наугад ухватить в ней точку опоры, пускай и самую зыбкую.

Измученный этой пустотой, Боря пытался вспомнить, как это – чувствовать другого человека, и не мог этого сделать. При нем осталась только память о технической части ощущений, проявленных в образах. Например, прежде, когда он слушал рассказ собеседника, то ощущал некую незримую волну, исходящую от него, и сам производил подобную, и тянулся ей к интересному рассказу или отдалялся в случае, если история ему не нравилась. А теперь этой волны просто не существовало. Что касалось ощущений, остался только некий намек на досаду, что его обобрали, ограбили, сняли невидимую оболочку и бросили нагого на ветру. Интеллект при этом работал отлично, но катастрофически не хватало информации, чтобы сдвинуться с мертвой точки. Тогда, опираясь на пример случая на рыбалке, Боря пришел к логичному выводу – пока чувства не проснутся вновь, он не может себе доверять.

Усиленный контроль за собственным поведением немедленно отразился на работе. Новое состояние давало возможность сосредоточиться на деле. Руководство сразу отметило такую перемену и поощрило Борю небольшой премией в конце месяца, а вот коллеги, напротив, потеряли к Боре всякий личный интерес. Его перестали звать на любые неформальные посиделки, и теперь даже обед он проводил в одиночестве. Вообще, одиночество стало его постоянной спутницей, ведь прежнее рвение провести время в компании на корню пресекало недоверие к себе, теперь набравшее еще большую силу.

Дома Боря продолжал быть таким же собранным и молчаливым, и его супруга уже не могла этого выносить. Предел ее терпения наступил, когда в пятницу вечером, придя с работы, Боря поужинал, вымыл за собой посуду и, вместо того чтобы завалиться на диван и посмотреть какой-нибудь фильм, достал утюг и стал гладить брюки.

– Боря, что с тобой происходит? – спросила жена.

– Ничего. Штаны на понедельник глажу, – ответил Боря, не поднимая глаз.

– Нет, ты себя послушай: «штаны на понедельник глажу», – нервно повторила она и рявкнула: – Поставь уже утюг!

Боря насторожился, поставил утюг на подставку и отошел от гладильной доски.

– Боря, ты ходишь как зомби, как неживой. Скажи, когда мы последний раз разговаривали?! Даже тогда, четыре месяца назад, когда ты орал про мое лицо, помнишь? Будто оно тебе не нравится…Мерзость, конечно, но тогда в тебе хотя бы жизнь была, а теперь что? Что ни спроси: «да, нет, не знаю, не участвовал…», как на допросе в каком-нибудь сериале. Что с тобой? Где все твои друзья? Почему ты не общаешься с людьми? Почему ты никуда не ходишь?

Нет, жена не имела представления, чего стоило Боре промолчать. Ее вопрос поднял настоящую волну воспоминаний о былых эмоциях. Боре казалось, что в каком-то отдельном пространстве его мозга, словно в некоем пузыре, носились и страх, и ненависть, и досада, и совесть, и воля, и эротизм, и восторг. Все это билось друг о друга, смешивалось и порождало нечто новое. И путало, путало, путало… Так что вопрос жены и тотальная невозможность ответить на него хоть сколь-нибудь разумно, размешали все, что было в башке, в серо-бурый паштет. У Бори в глазах набухли слезы, и он ответил по-детски просто:

– Не знаю.

– Так, понятно… Надевай свои недоглаженные штаны, сегодня пойдешь в клуб.

То, что происходило дальше, нельзя было назвать спором, это скорее походило на разговор матери и ребенка. И выглядел он так, будто «мальчик Боря» не хотел идти на школьную елку, но при этом послушно приводил себя в порядок и надевал костюм, а женщина, приходящаяся мальчику мамой, а Боре женой, проводила ликбез по вопросам поведения в обществе. Таким образом, в половине десятого у дверей клуба Боря стоял с головой, занятой несколькими вводными: быть среди людей, впитывать энергию толпы и, при возможности, общаться.

Борясь с нерешительностью, Боря переступил порог клуба. У гардероба толпился народ, из коридора катился вал громкой музыки. Боря оплатил входной билет и последовал за веселой молодой компанией. Ребята были в нужной для танцев кондиции и начали отплясывать еще в коридоре, так что в сверкающий вспышками полумрак зала, занятый массой танцующих тел, они окунулись безо всякого диссонанса. Боря таким созвучием с местом похвастаться не мог, и наблюдение за этими ребятами четко указывало на необходимость как-то себя раскрепостить. Тут он ничего нового не изобрел – сделал остановку в баре и заправился ста пятьюдесятью граммами виски. Хмель немедленно ударил в голову, но прогулка среди танцующих дала понять, что этого мало, и он все еще чувствует на себе доспехи стеснения, этакий незримый металлический костюм, ограничивающий движения. Тогда Боря поднялся на второй этаж и заказал уже коктейль, взял стакан и, по примеру какой-то молодой парочки, уселся на ступенях лестницы. Место выбрал такое, с которого открывался хороший обзор на сцену, и только теперь обратил внимание на музыкальную группу. Все музыканты были в масках, а солист и вовсе в белом гермошлеме, похожем на голову шершня. Пели по-английски, Боре понравилось. Он даже уловил созвучие с некогда любимыми им Limp Bizkit. Вдруг из-за Бориной спины вышла девушка и, не глядя на него, села рядом. В ее руках тоже был длинный стакан с коктейлем.

– На кого-то из рок-н-ролльной классики похоже… – сказала девушка.

– А я тут даже намек на Limp Bizkit услышал, – ответил Боря.

На этот раз девушка посмотрела на него, и это был взгляд не только одобрения, но и удивления.

– Леся, – сказала она и протянула свою тонкую бледную ручку. Боря пожал ее и тоже представился.

С этого момента пошел такой разговор, какого Боре прежде вести не доводилось. Лесины слова и способы их выражения очень походили на его слова, иногда даже складывалось впечатление, будто он говорил с самим собой. Началом стало обсуждение рок-музыки. Перебрали всех самых ярких, от Led Zeppelin до Queen. Кстати, перебивая друг друга, объявили последний фильм о группе Queen никуда не годным, а потом уже невпопад, почти одновременно назвали Scorpions и Smokie «рок-н-рольной клюквой». А что касается русского рока, лучшим показателем того, что он существует, Леся назвала музыку группы Tekuilajazzz. Боря согласился и вдруг вспомнил о том, как в девяностых ему нравился Nautilus Pompilius, а Леся заметила, что без Ильи Кормильцева не было бы никакого Наутилуса. И кроме текстов самых ярких песен группы, за его авторством, к его заслугам можно отнести магнетизм и мистицизм коллектива.