Цена Домового

– Нет, – сказала Ирина. – Договор скрепила я. Мальчик мой.

Она схватила Мишу за руку и вытащила его из круга. Жители деревни расступились, неуверенно. Тени домового рассеялись. Хлеб снова стал просто хлебом, хотя следы от куриных лапок остались.

Они молча шли обратно в имение, пшеничные поля по обе стороны тихо шептались.

Дом ждал, его окна светились бесплотным светом. Дверь в подвал была открыта. Ирина заперла её ключом с куриной лапой. Она положила книгу на стол. Она уложила Мишу спать в своей комнате, снова придвинув комод к двери.

– Мама, мы в безопасности?

– Нет, – сказала она, честно. – Но до утра мы в безопасности.

Она сидела у окна, наблюдая за кругом звёзд. Домовой появился в нише печи, лишь тень, лишь намёк на старика с птичьими лапами.

– Молодец, – сказал он едва слышным шёпотом. – Но восход солнца – это новый день. И теперь цена ежедневная. Кредит Бабы Дарины закончился.

– Чего ты хочешь?

– То, чего я всегда хотел. Хранителя, который помнит. Не только долги, но и причины.

Он исчез, оставив после себя лишь запах дыма и хлеба. Ирина открыла дневник Бабы Дарины, тот самый, в сомнительном кожаном переплёте. Первая запись датирована 1724 годом, почерком, который она узнала по семейным Библиям.

«Иван Волков заплатил цену. Мой сын. Мой единственный. Домовой был доволен. Пшеница выросла высокой. Чёрт остался на своём поле. Но я не забуду. Я буду писать его имя каждый день до самой смерти. Я заставлю дом помнить, чего это стоило».

Внизу – имя: Иван Волков, 7 лет.

Ирина перевернула страницу. Другое имя. Другой ребенок. Другая мать, записывающая свою скорбь на стенах.

Тогда она поняла. Домовому не нужна была кровь. Ему нужна была память. Кровь была всего лишь чернилами, которыми писалась память. А Баба Дарина писала триста лет.

Миша ворочался во сне, шепча имена, которые она не узнавала. Снаружи пшеничные поля колыхались на ветру, которого всё ещё не было. А в подвале, за железной дверью, что-то устроилось ждать.

Ирина взяла ручку. Она открыла книгу записей, которую ей дал домовой. На первой чистой странице она написала: Даша Волкова. Умерла в 2024 году. Причина: старость, разбитое сердце, тяжесть имен. Затем добавила: Ирина Волкова, хранительница. С этого момента.

Дом вздохнул. Печь остыла. И впервые с момента её приезда ночь была тихой.

Но до рассвета оставалось три часа. И поминальный обед был лишь началом.

Глава 2: Запертая Дверь

Рассвет наступил под крики петухов, но петухи в Красногорске не кукарекали – они кричали. Ирина проснулась, прижавшись лицом к бухгалтерской книге, ручка всё ещё была в руке, чернила высохли на странице. Миша спал, свернувшись калачиком у её ног, как кот, его дыхание было поверхностным, но ровным. В доме было тихо.

Слишком тихо. Тишина, которая следует за первым приближением хищника.

– Мама, – прошептал Миша, не открывая глаз. – Кто-то стучит в дверь. Стук был точным. Три стука, пауза, три стука. Ритм благословения священника или проклятия. Ирина посмотрела в окно. Отец Константин стоял на крыльце, его ряса была безупречна, лицо безмятежно. Позади него, наполовину скрытая утренним туманом, Аня Кветка держала корзину. Лицо акушерки было каменным. Ирина открыла дверь. Константин не стал ждать приглашения. Он вошёл, и его присутствие наполнило комнату, словно разлитое масло. Он принюхался.

– Ты совершила обряд прошлой ночью. Я чувствую запах чернил.

– Мы написали имена. Вот и всё.

– Чернила – это тень крови, – сказал он, переводя взгляд на печь. – Домовой принимает тени, когда не может иметь субстанции. Но тени не утоляют голод. Они лишь откладывают его.

Аня вошла, её корзина была накрыта красной тканью. Она поставила её на стол, не встречаясь взглядом с Ириной.

– Я принесла завтрак, – сказала она ровным голосом. – Константин настаивал. Из корзины появился ещё тёплый хлеб с отпечатком куриной лапки. Затем яйца, которые варились до почернения желтков. И банка меда, которая двигалась сама по себе, образуя узоры, напоминающие лица.

– Любимое блюдо домового, – сказал Константин, улыбаясь. – Баба Дарина готовила его каждую неделю. Ты продолжишь.

– А если нет? – спросила Ирина.

Константин посмотрел на Мишу, который заполз под стол.

– Тогда его заберет чёрт. Не сейчас. Не завтра. Но скоро. Поля голодают. Аня достала последний предмет из корзины. Живой цыпленок, лапы которого были связаны красной нитью. Глаза у него были человеческие, бледно-голубые, испуганные.

– Для двери погреба, – прошептала Аня. – Ты её открыла. Ты должна заплатить железной ценой.

Рука Ирины потянулась к карману. Ключ с куриной лапой был горячим, прожигая ткань. Она никому не говорила, что открыла железную дверь. Она даже Мише не сказала. – Дом мне что-то рассказывает, – сказал Константин, словно читая её мысли. – Я его исповедник. Он шепчет мне по ночам, когда домовой спит. Он рассказывает мне о ключах, о крови, о детях, которые слишком много видят.

Миша вылез из-под стола, его взгляд был прикован к цыпленку.

– Ей не нравится, когда её называют цыплёнком, – сказал он. – её зовут Елена.

Улыбка Константина мелькнула.

–У мальчика есть дар ясновидения. Хорошо. Он может нам помочь.

– Помочь в чём? – спросила Ирина.

– В очищении. Он указал на дверь подвала. Железную дверь нужно запечатать навсегда. Домового нужно морить голодом, пока он не превратится в банника – безобидного духа бани. Тогда его можно будет изгнать.

– А чёрт? – спросила Ирина.

– Чёрт – это испытание Бога, – сказал Константин, его голос приобрел ритм проповеди. – Мы кормим его грешниками. Мы морим голодом старых богов. Мы заменяем страх верой. Всё просто.

Рука Ани дрожала, когда она положила цыплёнка на пол. Он не сопротивлялся. Он ждал, его человеческие глаза были устремлены на Ирину.

– Баба Дарина не морила его голодом, – сказала Аня, её голос был едва слышен. – Она кормила его ложью. Но ложь становится горькой.

– Тогда мы накормим его истиной, – заявил Константин. – Истиной христианского железа. Истиной святого огня.

Он достал из рясы крест. Не деревянный, не серебряный. Железный, выкованный из лезвий плугов и железнодорожных костылей, металл, который построил советскую власть и сломил язычников. Он поднял его, и курица закричала, человеческим криком, криком Елены.

Дверь погреба задрожала. Железная дверь за ней зазвенела, как колокол. Голос домового эхом разнесся в глубине: «Не железо. Не огонь. Память».

Константин прижал крест к двери подвала. Дерево вспыхнуло. Поднялся запах, не гари, а забвения – словно воспоминания выжигались.

– Перестань, – сказала Ирина, схватив его за руку.

Он повернулся, и его глаза снова стали белыми, как прокисшее молоко.

– У тебя здесь нет власти. Ты ушла. Ты стала современной женщиной. Ты потеряла право командовать старыми вещами.

Аня схватила курицу, прижав её к груди. Её крики прекратились.

– Она кровная наследница, – сказала Аня, и в ее голосе слышалась ярость. Ты не можешь изменить это с помощью крестов.

– Наследница чего? – усмехнулся Константин. – Дома, который пожирает детей?

Духа, который держит вас всех в страхе? Я предлагаю освобождение. – Ты предлагаешь другую тюрьму, – сказала Ирина, прижимая Мишу к себе. – Тюрьму, ключи от которой будут у тебя.

Лицо Константина помрачнело. Он спрятал крест, но воздух оставался заряженным, металлическим.

– Три дня, – сказал он. – У тебя есть три дня, чтобы добровольно покинуть имение.

После этого я приведу деревню. Мы очистим её огнём и верой.

Он ушёл, его ботинки не оставили следов на грязи. Туман сгустился за ним. Аня положила курицу. Она подошла к печи и устроилась рядом, как домашний питомец.

– Он кормил чёрта, – сказала она, и голос ее дрогнул. Заключенными из районной тюрьмы. Людьми, которые не совершили никакого греха, кроме бедности. Он думает, что спасает их души, кормя их тела дьяволу.

Ирина почувствовала, как пол наклонился. Дом слушал, приспосабливая свои фундаменты к новой информации.

– Почему ты рассказываешь мне сейчас?

Потому что ты открыла дверь, – сказала Аня. – Железную дверь. Никто не открывал её с 1961 года. Баба Дарина держала её запертой даже от себя самой.

Миша коснулся двери подвала.

– Там внизу мужчина, – сказал он. – Он там давно. Он говорит, что сожалеет.

Лицо Ани побледнело.

– Ярослав, – выдохнула она. – О, Боже. Он всё ещё жив.

– Кто такой Ярослав? – спросила Ирина.

– Твой дядя, – сказала Аня, голос её дрожал. – Сводный брат твоей матери. Секрет Бабы Дарины. Цена, которую она заплатила вместо собственных детей. Она отдала его домовому, когда ему было семь. С тех пор он живет в стенах.

Дом застонал, долгий, структурный звук дерева, скрипящего о гвозди. Голос домового, повсюду и нигде: «Ярослав умирает. Договор умирает. Чёрт ждёт».

Ирина посмотрела на дверь подвала. Ключ в её кармане горел жарче. Она открыла железную дверь, но не спустилась вниз. Она ничего не видела.

– Если я спущусь, – спросила она Аню, – что я найду?

– Правду, – сказала Аня. – А правда голодна.

Курица Елена кудахтала, человеческим согласием.

Ирина вынула ключ из кармана. Металл врос ей в кожу, следы когтей петуха оставили на ней неизгладимые отметины.

– Останься с Мишей, – сказала она Ане. – Запри дверь за мной.

– Ты не можешь идти одна.

– Я открыла. Мне нужно увидеть, что я разбудила.

Она спустилась по лестнице в подвал, прежде чем смелость покинула её. Воздух стал густым, сладковатым, пахнущим чем-то забродившим и забытым. Железная дверь была приоткрыта, лишь слегка. Изнутри просачивался красный свет.

Она распахнула её.

Комната за дверью представляла собой утробу земли и дерева. Стены были увешаны полками, на каждой из которых стояли стеклянные банки. Не варенье. Не джем. В каждой банке – сердце. Плавающее в янтарной жидкости. Некоторые были маленькими, детского размера. Некоторые были побольше, взрослого. На каждой была этикетка: имя, год, вес.

В центре комнаты стоял стол. Не мебель. Алтарь. Вырезанный из цельной кости, массивный, пожелтевший. На нём лежала открытая книга. Книга Бабы Дарины, но большего размера, оригинал. Та, что была у Ирины, была всего лишь копией.

А в углу, в клетке из рёбер, сидел мужчина.

У него не было глаз. Только гладкая кожа на их месте. Его руки были как когти, пальцы слились вместе, как куриные лапки. Его тело было покрыто надписями, татуировками, которые ползали по коже, как муравьи.

– Здравствуй, племянница, – сказал он, его голос был скрипом кресла-качалки, качавшегося триста лет. – Я ждал тебя.

У Ирины перехватило дыхание. Комната была слишком полна жизни и смерти одновременно. Сердца в банках продолжали биться, медленно, асинхронно. Книга на алтаре переворачивала свои страницы. Воздух давил на её кожу, как мокрое белье.

– Ярослав? – выдавила она.

– Когда-то, – сказал он, наклонив голову. – Теперь я – память домового. Он не может все помнить сам. Поэтому он хранит меня. Я – его дневник. Его совесть. Его аппетит.

Он протянул когтистую руку сквозь прутья решетки.

Ключ, пожалуйста. Мне нужно прикоснуться к нему. Чтобы вспомнить, что такое свобода.

Рука Ирины отказалась двигаться.

– Аня сказала, что ты – цена Бабы Дарины.

– Я был её решением, – поправил Ярослав. – её хитрой лазейкой. Она отдала ребёнка домовому, но ребёнка, который уже был наполовину духом. Мой отец был лешим. Баба Дарина думала, что это сделает меня бессмертным. Она ошибалась. Это просто изменило голод.

Сердца в сосудах забились быстрее. Голос домового разносился отовсюду: «Он – мост. Без него я должен брать непосредственно из мира живых. С ним я могу питаться памятью».