Спичка

— Так, Тихомиров, — услышал я свою фамилию от Марии Петровны, и следом прозвучала фамилия Миши. — Отвернись от Барабанова и слушайте внимательно!

Она рассказала нам про то, как будет проходить обучение, какие предметы нас ждут и что наша главная задача — прилежно впитывать знания и выполнять домашнюю работу.

— Мария Петровна, а если мне вдруг в туалет надо будет, мне что делать? — подал голос Миша.

— Во время уроков тебе прежде всего нужно поднять руку, а затем уже задавать вопрос, — пояснила учительница. — Давай попробуем. Задай вопрос ещё раз.

— Что мне делать, если захочется выйти в туалет? — не теряя ни секунды, повторил Миша.

Класс дружно рассмеялся.

— Барабанов, ты сейчас мгновенно забыл всё, о чём я говорила, — улыбнулась Мария Петровна. — Давай ещё раз. Подними руку.

Миша послушно вытянул руку вверх на всю длину.

— Хорошо, я вижу твою руку. Киваю тебе, и теперь ты можешь говорить.

— Что мне делать, если захочется выйти в туалет?

— Всё то же самое, что ты проделал сейчас: поднимаешь руку, я это замечаю, и ты спрашиваешь, можно ли выйти. Говорить, куда именно тебе нужно, не обязательно. Всё понял? — всё так же улыбаясь, объяснила учительница.

— Да, понял, — подтвердил Миша и тут же вновь вскинул руку.

— Что такое? — удивилась Мария Петровна.

— Можно выйти в туалет? — спросил Миша, и класс зашёлся звонким детским смехом.

— Иди уже, Барабанов, иди. Над формулировками мы с тобой ещё поработаем.

Миша выбрался из-за парты и неторопливо пошёл к двери с видом человека, который только что выиграл важнейшие переговоры и теперь может позволить себе красивую паузу.

Мария Петровна проводила его взглядом и продолжила урок. Она предупредила, что каждый день у нас будет по четыре урока, без сменной обуви в школу не пустят, а первый звонок звенит ровно в восемь двадцать утра.

Миша вернулся через пять минут — довольный, будто только что совершил кругосветное путешествие.

— Ну что там? — шёпотом спросила его Саша Радчук.

— Туалет как туалет. Плитка зелёная. Накурено сильно, как в подъезде.

— А зачем ты ходил? Ты же не хотел.

— Для тренировки. Надо же с чего-то начинать.

Вскоре прозвенел звонок, и учительница разрешила нам отдохнуть десять минут.

Мы с Мишей вышли в коридор и встали возле подоконника. Все остальные первоклашки тоже жались к стенам или кучковались у окон, а мимо с криками проносились старшеклассники.

— Ну как тебе? — спросил Миша.

— Нормально. Учительница вроде хорошая. А зачем ты всё-таки в туалет пошёл?

— Да я попросился для проверки системы. Система работает: руку поднял — вышел. Всё честно, без дураков.

— Ну хорошо, что тебе всё понятно.

— Не-а, но это неважно. Важно, что я теперь знаю, как выходить. А то вдруг приспичит — а я не умею. Это же риск.

В этот момент из класса вышел Егор. Он не спеша прошёл мимо нас, остановился у соседнего подоконника и выглянул в окно. Руки в карманах, смотрит в одну точку, будто нас и нет вовсе.

— Слышь, Егор, — окликнул его Миша. — Ты чё один? Иди к нам.

Егор обернулся, посмотрел на Мишу, потом на меня, а затем просто пожал плечами:

— Можно.

Он подошёл и встал рядом. Мы замолчали, разглядывая улицу сквозь мутноватое стекло. На мгновение повисла та самая неловкая тишина, которая всегда бывает, когда совершенно разные люди впервые пытаются найти что-то общее.

— А ты ведь в сто шестом доме живёшь, так? — спросил я, не выдержав молчания.

— Так, — коротко ответил Егор.

— А мы напротив, в двадцать пятом. А чего ты во двор не выходишь гулять?

— Бабушка говорит, что во дворе делать нечего, да и всё время на секции уходит.

Прозвенел звонок, и мы вернулись в класс. На втором уроке мы рисовали животных, потому что в первый день, по словам Марии Петровны, перетруждаться было нельзя. И сразу после этого нас отпустили домой.

Мы вышли из школы втроём — я, Миша и Егор. Это вышло как-то само собой, без всякого уговора. Миша всю дорогу увлечённо рассказывал про зелёную плитку в туалете, которая «как в больнице, только веселее», и про то, что завтра он планирует попроситься выйти ещё раз — «для закрепления навыка». Егор молчал, но не убегал вперёд и не отставал. Он шёл с нами. Похоже, он ещё не решил, остаётся ли в нашей компании насовсем, но первый день определённо прошёл удачно.

Глава 4. Голуби и анаконды.

Первая четверть пролетела гораздо быстрее, чем я ожидал. Но школьная жизнь оказалась совсем не такой, как я себе представлял по книгам про Витю Малеева или сборнику рассказов «Зелёные огоньки», которые родители таскали мне из заводской библиотеки. Да, на уроках царил строгий порядок, а на переменах — весёлая кутерьма, но реальность всё равно ощущалась совершенно иначе.

Мише учёба давалась с трудом: с буквами он не очень дружил, зато в математике был довольно хорош. Мне и Егору уроки, наоборот, давались легко. Постепенно мы привыкли к звонкам, сменной обуви и домашним заданиям. Привыкли к Марии Петровне, одноклассникам и к тому, что Мишка иногда отпрашивается посреди урока просто «для проверки правила».

За эту четверть Егор наконец-то начал выходить во двор. Произошло это не сразу: поначалу он просто молча провожал нас после школы до самого дома. Но в середине сентября, когда заметно похолодало и дни стали короче, он впервые спустился погулять после того, как сделал домашку.

Мы с Мишей сидели на лавке, скрытой густыми кустами (по вечерам она превращалась в «клуб по интересам» для местных любителей выпить). Егор подошёл, поздоровался и буднично произнёс:

— Я сказал бабушке, что на «Станцию юных техников» больше не пойду, мне там неинтересно. Она и разрешила иногда гулять с вами.

С этого момента мы начали дружить по-настоящему. Вскоре выяснилось, что мама Егора вкалывает на двух работах, чтобы прокормить семью, и дома появляется только поздним вечером. Отца у него не было — на наши осторожные расспросы Егор просто смолчал, и эту тему мы больше не поднимали.

— Вот голуби — вроде умные птицы, письма раньше разносили, как Мария Петровна рассказывала. Летают себе и всегда возвращаются, когда Кирилл Иванович их из голубятни выпускает, а разговаривать не умеют, — делился мыслями Миша, пока мы разглядывали голубятню за домом. — А попугаи умеют. Правда, я всего одного видел, в гостях у бабушкиной подруги.

— И что он говорил? — заинтересовался я.

— «Мама, кушать!» говорил. И ещё кошке кричал: «Брысь!».

— Какой смелый попугай. Кошка ведь и съесть его могла.

— Мой дед очень любил птиц, — подал голос Егор. — Он тоже их держал, пока не ушёл от нас. Только не в голубятне Кирилла Ивановича, а вон там, — он махнул рукой в сторону завода и квартала двухэтажек, — за старыми домами, в гаражах. Так вот, дед утверждал, что самые умные птицы — это вороны. Их можно научить приносить всякие блестящие штуки. Да и разговаривать тоже: дед рассказывал, что у его друга была говорящая ворона.

— Ерунда какая-то, вороны глупые, — возразил Миша. — Вон, погляди, в помойке копаются.

— Так они же там еду ищут, — заступился я за птиц.

— Да кто ж еду выкидывать станет? Разве что картофельные очистки, а их никто есть не будет.

— Егор, а у тебя дома есть какое-нибудь животное? — спросил я, меняя тему.

— Черепаха была, но с ней скучно. Мама её к себе на работу унесла, — ответил он.

За весь этот месяц мы так ни разу и не побывали у Егора в гостях, зато он однажды приходил ко мне. Мой отец как раз перепаял блок питания на приставке «Денди» — её одолжили у знакомых на пару дней, чтобы мы наигрались. Вот тогда мы оторвались по полной: «Танчики», «Чип и Дейл» и, конечно, «Мортал Комбат». Что ещё нужно для счастья в семь лет?

— Мне такую же отец привозил, — вспомнил тогда Миша. — Но бабушка оставить не разрешила. Сказала, что кинескоп посадим, а новый телевизор три дедовых зарплаты стоит.

В последних числах октября начались первые осенние каникулы. Деревья уже полностью сбросили листву, но настоящие морозы ещё не ударили, лишь слегка прихватывало землю по ночам. Без зелени и снега двор казался монохромным: серым, унылым и зябким.

— Ну наконец-то каникулы, хоть выспался по-царски, — лениво потянулся Миша, когда мы собрались на улице. — Как же я устал от этой домашки, от всех этих букв и цифр!

Я только удивился про себя. Мне школа пока не доставляла никаких хлопот. На уроках мы читали от силы по строчке (в то время как дома за вечер я легко проглатывал по нескольку рассказов), да и считать толком не начали, лишь топтались на сложении и вычитании в пределах десятка.

— Ребят, завтра и послезавтра я не выйду. Будут соревнования по дзюдо, — предупредил Егор.

— Ничего, всё равно на улице делать нечего, — успокоил я его. — А где проходить будут?

— Да тут, рядом со школой, в спорткомплексе «Юность». Хорошо, что ехать далеко не надо.

В этот момент во двор тяжело въехал микроавтобус РАФ. Мы такие часто видели — они тогда составляли весь городской парк маршруток. Но появление любого транспорта внутри двора всё равно было событием. Машин у соседей водилось мало, и выкатывали их редко, по самым важным поводам. Мой отец, например, заводил нашего старенького «Москвича» только для поездок на дачу, если нужно было перевезти тяжёлые вещи или урожай. В остальных случаях мы тряслись до фазенды на обычном автобусе.

РАФ притормозил возле сто четвёртого дома, который стоял перпендикулярно по отношению и к нашему дому, и дому Егора. Из салона вышли двое мужчин, женщина и мальчик примерно нашего возраста.

Мужчины были совершенно разными: один — невысокий, полноватый и с уставшим лицом, зато второй — высокий, усатый и очень энергичный. На голове усатого красовалась форменная кепка, какую обычно носят шофёры. Он выглядел как вылитый водитель такси или грузовика из советского кино. «Такси на Дубровку заказывали?» — сразу вспомнился мне персонаж из фильма, который очень любил мой отец.

Женщина, как и первый мужчина, выглядела измотанной. В её облике не за что было зацепиться глазу, кроме разве что ярко-красных закрытых туфель.

Мальчик оказался щуплым и светловолосым, явно в мать. Куртка на нём была явно на вырост. Прижимая к себе какую-то коробку, он торопливо шмыгнул в подъезд.

— Новенькие, — со знанием дела заявил Мишка. — Спорим на мороженое, заселяются в квартиру справа на втором этаже?

— Почему именно туда? — спросил Егор.

— Да у неё уже тысяча хозяев сменилась. Заедут, поживут месяц и привет, опять съезжают, — объяснил я.

— Вот видишь, Егор, надо было раньше с нами гулять начинать, — нашёл к чему придраться Миша. — А то сидел дома, самолётики свои клеил.

— Я тебе сейчас тресну, — невозмутимо пообещал Егор.

И ведь мог. На физкультуре он всегда оставлял нас далеко позади. В наших пацанских потасовках расклад был железным: Егор брал техникой, Мишка — массой, ну а мне доставалось почетное третье место.

Тем временем мальчик уже успел отнести коробку и спустился обратно во двор. Он потоптался у РАФика, вокруг которого суетились взрослые, но помогать ему больше не доверили. Оглядевшись по сторонам, он заметил нас на лавке. Поколебавшись секунду, паренёк решительно направился в нашу сторону.

— Привет, — поздоровался он. Голос прозвучал негромко, но вполне уверенно.

— Привет, — отозвались мы хором.

— Ты сюда переехал, что ли? — Мишка, как обычно, сразу взял быка за рога.

— Да, с родителями. Из Молдавии.

— Ого, из Молдавии! — восхитился Миша и тут же решил зайти с козырей. — А это далеко? А там тепло? А медведи там водятся? А анаконды, как в телеке?

Договорить он не успел. Из подъезда донеслось грозное: «Рома, помоги!». Мальчик сорвался с места, бросив на ходу: «Потом расскажу!». Мы так и остались сидеть на лавке, а Мишкины вопросы повисли в воздухе.

Каникулы пролетели незаметно. Сначала Егор пропадал на соревнованиях, а потом зарядили противные ноябрьские дожди вперемешку со снегом. Гулять на улице стало невозможно, так что мы собирались дома — то у меня, то у Миши. К Егору бабушка нас по-прежнему не пускала, так как свято верила, что банда семилеток разнесёт квартиру в щепки.

В первый же день новой четверти Мария Петровна завела в класс новенького. Это был тот самый мальчик из сто четвёртого дома.

— Дети, это Рома Матвеев, — объявила учительница. — Он приехал к нам из Молдавии и теперь будет учиться в нашем классе. Прошу любить и жаловать.

— Здра-вствуй, Ро-ма! — нестройным хором протянули мы.

Новенький кивнул и прошёл за свободную четвёртую парту в среднем ряду. На первой перемене мы сразу обступили его стол. Мишка с ходу возобновил допрос:

— Слушай, а у вас в квартире призраки водятся? А анаконды в Молдавии правда есть?

— Какие ещё призраки? — удивился Рома, бережно разворачивая шуршащий газетный свёрток. — Про анаконд не знаю, не видел. Но мы с родителями однажды встретили каспийского полоза. Он огромный и очень красивый!

— Огромный — это насколько? — округлил глаза Миша. — Человека целиком сожрать может, как в кино?

Откуда мы вообще знали про анаконд? Всё просто: незадолго до каникул мои родители одолжили у знакомых заветный видеомагнитофон вместе с охапкой кассет, среди которых затесался и тот самый знаменитый ужастик про гигантскую змею. Взрослые, понятное дело, смотреть его строго запретили. Но пока они были на работе, мы с Мишкой, разумеется, врубили кассету. А что ещё оставалось делать? «Кота Леопольда» и «Короля Льва» мы к тому моменту засмотрели буквально до дыр.

— Да подожди ты со своими змеями, Барабан, — оборвал Мишку Егор. Он повернулся к новенькому: — Я Егор, это Миха, а это Лёха. Мы из соседних домов, помнишь?

— Помню. Очень приятно, — улыбнулся Рома.

Он достал из газеты бутерброд с тонкими, почти прозрачными кружочками варёной колбасы и принялся с аппетитом жевать. На освободившемся клочке бумаги чернел крупный шрифт: «Последнее интервью Дмитрия Лихачёва». Я поглядел на строчки и подумал: «Интересно, кто это такой и почему интервью последнее?». Надо будет у папы спросить. Если, конечно, из головы не вылетит.

Все остальные перемены мы наперебой вводили Рому в курс дела: рассказывали про наш двор, про порядки в школе. Сдали Егора — разболтали, что он хоть и живёт тут сто лет, но по-человечески дружить с нами начал только с первого сентября (Егор при этих словах почему-то насупился и промолчал). Похвастались, что у меня дома иногда гостит крутая техника, а Мишкина бабушка всегда готова накормить нас самым вкусным супом.

После четырёх уроков мы весёлой гурьбой повалили в раздевалку за куртками. Но прямо в дверях в Рому на полном ходу влетел какой-то старшеклассник и сбил его с ног.

— Эй, мелюзга, под ноги смотри, куда прёшь! — по-хамски рявкнул сам же виновник аварии.

— Вообще-то это ты летел и не смотрел! — неожиданно дерзко огрызнулся Егор.

Старшак не стал церемониться и резко сунул Егору под дых.

— Ты чё, борзый самый? — навис над согнувшимся в три погибели Егором парень.

Тут уже я не выдержал и замахнулся. Но куда там — кулак мазнул по воздуху, а в ответ мне в рёбра прилетел удар, тяжёлый, будто кирпичом приложили. В глазах потемнело, дыхание напрочь перехватило.

Краем глаза я успел заметить, как Мишка с криком бросился амбалу прямо в ноги. «Ну давай, урони его!» — промелькнула отчаянная мысль. Но старшеклассник легко переступил через Мишкин захват и смачно отвесил ему тяжелый подзатыльник, от которого Мишка растянулся на полу.

— Вы чё, пиздюки, совсем оборзели? — тяжело дыша, прикрикнул он на нас сверху вниз. — Ещё раз на пути попадётесь — таких пиздюлей навешаю, что родная мать не узнает!

Бросив на нас презрительный взгляд, он победоносно зашагал прочь. А мы остались на полу — униженные и злые, потирая ушибленные бока. Кое-как поднялись, доползли до вешалок, натянули куртки с шапками и молча вышли на улицу.

Минуты две плелись в полной тишине, переваривая случившееся. Каждый переживал по-своему: мне было до слёз обидно от такой несправедливости, Рома шёл потерянный и грустный, Егор буквально кипел от ярости, а Мишка... Мишка, кажется, уже переключился обратно на фауну.

— Я этого гада запомнил. Ему пиздец, — глухо процедил сквозь зубы Егор. Я впервые в жизни слышал, чтобы он так грязно матерился.

— Если соберётесь ему мстить, я с вами, — твёрдо отозвался Рома.

— Он, конечно, здоровый лоб, но мы точно что-нибудь придумаем, — поддержал я пацанов.

И только Мишка, как я и предполагал, остался верен себе:

— Эх, была бы у нас сейчас ручная анаконда... Мы бы её точно на него натравили!

Глава 5. Миллениум и желания.

Декабрь 1999 года выдался малоснежным. Снег вроде и лёг, но приличных сугробов так и не намело. Так что о привычных зимних радостях пришлось забыть: ни снеговика слепить, ни в снежки поиграть, ни вырыть потайной подкоп в ледяной горке.

Вторая четверть подошла к концу, начались зимние каникулы. Мы, как и все дети, жили в предвкушении Нового года и, конечно, вовсю мечтали о подарках. В Деда Мороза из нашей четвёрки уже никто толком не верил, но каждый втайне надеялся, что взрослые купят какую-нибудь крутую настолку или новую приключенческую книгу.

Днём тридцать первого декабря мы собрались во дворе и просто слонялись без дела.

— Блин, жалко площадку перекопали, — вздохнул Егор, кивнув на кучи замёрзшей земли, сиротливо припорошенные снежком. — Сейчас бы хоть в футбол погоняли.

Трубы тут прорвало ещё неделю назад. Аварию-то устранили быстро, а вот закопать яму строители не удосужились. Видимо, все мысли у них уже были о праздниках.

— Ага, бросили всё и ушли. А если опять морозы вдарят? Весь район без воды и тепла останется! — возмутился Рома. Я сразу понял, что он цитирует родителей: мои дома сокрушались точно такими же словами.

— Да ладно вам трубы, вы лучше о завтрашнем дне подумайте, — вдруг с нажимом произнёс Миша. Ему такая серьёзность была вообще не свойственна.

— А что завтра? — удивился я. — Мои разрешили у меня собраться, но только после двух часов дня. Сказали, выспаться хотят после новогодней ночи.

— Да при чём тут это! Завтрашний день вообще может не наступить, — огорошил нас Мишка.

— В смысле? — нахмурился Егор.

— Мы вчера с дедом передачу по телику смотрели. Там умные дядьки в пиджаках — какие-то врачи профессорских наук — на полном серьёзе говорили, что ровно в полночь все компьютеры в мире сойдут с ума. А сейчас же всё на них держится! Из-за этого самолёты начнут падать, лифты заклинит, а банки вообще потеряют все деньги, — выдал Миша на одном дыхании.

— Да ну, бред какой-то, — не поверил я. — С чего им сходить с ума?

— Ну как с чего! У них в программах год начинается с девятнадцати, поняли? А наступит две тысячи — то есть двадцать. Все настройки собьются, и хана, — авторитетно заявил Миша, который явно слушал профессоров очень внимательно.

— Выдумки всё это, — отмахнулся Егор.

— А мне вот стрёмно, — тихо признался Рома.

— Да ерунда, пацаны, — авторитетно заявил я, решив успокоить банду. Всё-таки компьютер из нас четверых вживую видели только у меня дома. — Отцу по работе приносили один, там установлен «Виндоус» — это специальная программа, которая всё остальное запускает. Так вот, я там в настройках игрался и сам видел: дату можно выбирать абсолютно любую. Папа сказал, что на этом «Виндоусе» почти весь мир работает, разве что у американцев ещё какой-то «Макинтош» встречается.

— А я тебе говорю, что бабахнет! — распалялся Мишка. — Серьёзные же люди в телевизоре врать не станут! К тому же планете ровно две тысячи лет исполнится, разве может такой юбилей без катастрофы обойтись? Вот наступит конец света, сам ко мне извиняться приползёшь!

Мы проспорили до самых сумерек — о компьютерах, Америке и приближающемся апокалипсисе, после чего разошлись по домам встречать миллениум.

Мне чертовски нравилось это слово. Было в нём что-то космическое, грандиозное. Я представлял, что если приехать на центральный рынок к палаткам с видеокассетами, то там обязательно отыщется боевик с таким названием. И это непременно должен быть самый крутой фильм в истории: со Шварценеггером, Джеки Чаном и Брюсом Уиллисом, который в финале обязательно бросит своё коронное: «Йиппи-ка-эй, ублюдок!». А главным злодеем пусть будет Чак Норрис — он, конечно, выживет после взрыва, чтобы потом сняли вторую часть.

Домой я вернулся, уже мысленно дописывая сценарий к своему воображаемому блокбастеру.

— Так, Лёша, раздевайся, мой руки и бегом на кухню. Поможешь мне картошку дочистить! — скомандовала мама.

Я повесил куртку, скинул ботинки и пошёл помогать. Мама была в отличном настроении: Новый год всё-таки. Она как раз колдовала над своей фирменной селёдкой под шубой, а на столе исходила паром кастрюля с варёными овощами для оливье. На подоконнике я заметил две старые миски и квадратный пластиковый поддон сантиметров тридцать в ширину и с невысокими бортиками.

— Мам, а это ещё зачем? — удивился я, указав на пластиковую штуковину.

— С работы вчера принесла, пригодится для одного дела, — загадочно улыбнулась она. — Давай, принимайся за картошку.

Я взялся за нож со всей своей детской аккуратностью: ни один, даже самый крошечный кусочек кожуры не должен был остаться на чистом клубне.

Минут через десять в прихожей щёлкнул замок — вернулся папа.

— Привет, пап! — крикнул я из кухни, не выпуская из рук ножа, чтобы не перепачкать всё вокруг крахмальными пальцами.

Мама пошла его встречать. Из коридора донёсся их приглушённый шёпот. «...Давай уже после курантов», — расслышал я мамину фразу, но вникать не стал.

Отец сразу включился в предпраздничную суету: перенёс из большой комнаты на кухню телевизор, подкрутил антенну, а затем убрал в холодильник бутылку советского шампанского и мой законный «Дюшес».

Когда кухонная суета наконец улеглась, мы принялись обзванивать родственников. Дозвонились даже в Крым. С тамошней роднёй я знаком не был, но твёрдо знал, что у них есть настоящее море, где водятся крабы, креветки и медузы. Родители обещали, что мы обязательно туда съездим, когда мне стукнет девять или десять лет. Всё-таки выдержать полтора дня в душном поезде маленькому ребёнку тяжело.

Позже папа решил набрать своего армейского друга, а мы с мамой начали накрывать на стол. Разговор затянулся, и когда отец вернулся на кухню, от его праздничного настроя не осталось и следа. На лице появилось непривычно серьёзное выражение.

— Вы телевизор сегодня вообще включали? — спросил он тихо.

— Нет, только кассеты гоняли, — удивилась мама.

— Президент объявил о досрочной отставке. Назначил вместо себя преемника, — огорошил папа.

— Пап, а это плохо? — подал голос я.

— Очень не вовремя. Враги сейчас могут посчитать нас слабыми, — вздохнул он. — Лишь бы опять бардак какой не начался.

— Может, ошибка какая? Или розыгрыш новогодний? — затревожилась мама.

— Да какой розыгрыш, Андрюха врать не станет, он как раз с дежурства пришёл. Там в министерстве только об этом и говорят. Странно, что я в городе ничего не слышал, пока за продуктами бегал.

Родители ещё какое-то время вполголоса обсуждали политику, но мне в мои семь лет это было не особо интересно. Меня волновало другое: кто же теперь будет поздравлять страну в полночь?

Ответ нашёлся сам собой. Ближе к двенадцати мы сели за стол и включили телевизор. Родители молчали, погружённые в свои невесёлые мысли. Вдруг на экране появилась строгая заставка: «Новогоднее обращение исполняющего обязанности Президента России».

— Дорогие друзья! Сегодня в новогоднюю ночь я, как и вы, с родными и друзьями собирался выслушать слова приветствия Президента России Бориса Ельцина. Но вышло иначе... — заговорил представительный мужчина в строгом костюме.

Он спокойно объяснил, что теперь на него возложены обязанности главы государства, пообещал, что скоро пройдут честные выборы, пожелал всем счастья, а под конец произнёс фразу, которую я воспринял совершенно буквально:

— В Новый год, как известно, сбываются мечты. А в такой необыкновенный Новый год — уж тем более. Всё доброе и всё хорошее, задуманное вами, обязательно сбудется.

Эти слова прозвучали для меня как настоящее заклинание. Я тут же перестал слушать телевизор и принялся лихорадочно перебирать в голове свои три самые заветные мечты.

— ...С Новым годом вас! С новым веком! — закончил новый лидер, и на экране под торжественную музыку пошли куранты. Буммм... Буммм... Буммм...

— Ну что, семья, с Новым годом! — громко объявил папа, заметно повеселев. За время телевизионной речи он успел ловко откупорить бутылку, разлил себе и маме шампанское, а мне достался искрящийся «Дюшес».

— Ура-а-а! — подхватили мы, весело чокаясь бокалами.