Стальной император

Алексей Кирсанов

Стальной император

Глава 1

Скальпель погрузился в височную долю ровно на ту глубину, где серая субстанция уже кричит от боли, но ещё не отключает сознание. Как пациент на грани наркоза, когда о еще слышит голос хирурга, но уже не может пошевелиться. Я любил этот момент. Зрачки подполковника расширились, превратившись в два чёрных провала, наполненных чистым ужасом. Страх это всего лишь коктейль эмоций, но на вкус он дороже любого вина.

— Доктор Мазурян... — голос пациента вибрировал на грани, видимо связки уже сдавали. — Вы же понимаете...

— Тишина, — я поправил налобный рефлектор, и луч света отсёк его лицо от полумрака. — Вы мешаете мне работать.

Подвал старого морга на задворках Москвы хранил мои секреты надёжнее, чем иной правительственный бункер. Пробковые панели глушили любые крики, автономный генератор обеспечивал жизнь оборудованию, система фильтрации не позволяла запахам просочиться наружу. Двенадцать лет я потихоньку возводил этот храм. Двенадцать лет снаружи — лекции в Первом меде, показательные трепанации, благодарные аспирантки. А внутри, в этой операционной, обратная сторона моей жизни, не самая, скажем так законная.

Подполковник дёрнулся на фиксаторах. Стальная рама держала крепко — я сам проектировал её, сняв мерки с десятка так называемых добровольцев. Веки его были разведены расширителями, как створки раковины жемчужницы. Только вместо жемчуга — глазные яблоки с введёнными микроэлектродами. Изящная работа, почти ювелирная, и я ей искренне гордился.

— За что? — прохрипел он.

Я отложил скальпель и взял пульт управления с единственной алой кнопкой.

— А вы то за что? — спросил я ровно. — Двенадцать трупов, подполковник. Двенадцать гражданских душ. Вы полагали, никто ничего не узнает?

— Это была война...

— О нет, это была мясорубка, — я нажал кнопку.

Ток потёк по электродам, слабый, почти гомеопатический импульс. Подполковник выгнулся дугой, и позвонки его громко хрустнули. Мониторы ожили: альфа-ритм захлебнулся, потом пошли всплески. Мозг входил в пограничное состояние, как между сном и явью, где сознание максимально беззащитно.

— Что вы... что вы творите со мной?

— Картографирую, — на голографическом дисплее вращалась трёхмерная модель его мозга, похожая на гнилой орех, изъеденный нейронными связями. — У каждого организма есть точка перехода. Определенный пси-порог, за которым личность ломается. У кого-то это боль, у кого-то страх за потомство, у кого-то унижение. А у вас, подполковник, — глубокое чувство вины, я полагаю.

Я лгал. Просто были люди, сильно ждущие результатов моих изысканий. Карты подкорковых структур, протоколы нейролингвистического программирования, методики дистанционного подавления воли. Государство платило гранты за онкологию, а частные военные корпорации — за то, в чём я достиг подлинного мастерства.

Препарировать человеческое сознание, превращая его в мягкую и податливую глину.

Подполковник заплакал. Слёзы катились по расширителям, капали на стерильную простыню, и я даже поморщился. Даже такие, казалось бы, непрошибаемые экземпляры, порой оказываются слабаками.

— Терпите голубчик, — я взял шприц с окситоцином. — Сейчас вам будет полегче.

Игла вошла в ярёмную вену, гормон доверия хлынул в кровь, и через полминуты пациент обмяк, как кукла. Зрачки разошлись до предела, дыхание выровнялось.

— Вот так, — я наклонился к уху. — Теперь расскажите мне все. Только ничего не утаивайте.

И он рассказал. Выложил всё, что прятал за частоколом воли.

Потом я работал ещё четыре часа, без перерыва, без единой лишней манипуляции. Подполковник перестал быть человеком. Он стал инструментом, который можно метнуть в цель одним кодовым словом.

В пять утра я закончил. Снял халат, вымыл руки с хлоргексидином, ощущая, как горит сетчатка от усталости. Подполковник спал, если конечно можно назвать сном то состояние, в которое я его вогнал. Через сутки он очнётся и не вспомнит абсолютно ничего. Но когда ему позвонят и произнесут ключевую фразу, он сделает всё, что ему прикажут.

Абсолютно всё.

Я набрал номер.

— Готово, — бросил в трубку. — Можете забирать.

— Отменная работа, доктор, — голос с акцентом, масляный и довольный. — Ловите денежку.

— Превосходно.

Отбой. Подошёл к кофемашине и нажал кнопку. Автомат загудел, наполняя чашку чёрной жижей. Глотнул, глядя на тело пациента, и вдруг ощутил что-то странное. Какую-то пустоту. Словно в груди образовалась полость, и из неё медленно вытекает смысл.

Сотни операций. Десятки сломанных судеб, обнулённых личностей. Деньги текли рекой, репутация сияла, коллеги боялись, студенты обожали. А смысла то не было. Как будто потроша черепные коробки я находил только пустоту, и теперь она поселилась во мне.

Мда... Я усмехнулся. Философские метастазы перед рассветом. Видимо, старею. Сорок три года, а все туда же — рефлексировать, как юный интерн.

Ещё глоток. Завтра привезут депутата, нужна лёгкая коррекция памяти. Небольшая процедура, и он забудет, куда дел бюджетные миллиарды.

А потом раздался взрыв.

Входная дверь сорвалась с петель и впечаталась в противоположную стену. Я рухнул на пол раньше, чем мозг обработал информацию. Осколки стекла брызнули по лаборатории, кофемашина опрокинулась, заливая кафель кипятком.

— ФСБ! Лежать!

Я уже лежал, прижимаясь щекой к холодному кафелю. В голове щёлкало: сдал заказчик? Или может подполковника вели? Поздно гадать — чёрные ботинки протопали мимо. Спецназ работал слаженно, как часовой механизм: трое к операционному столу, один ко мне. Я скосил глаза. Автоматы, тяжёлое бронирование, шлемы с зеркальными забралами. На захват это не сильно похоже, скорее это ликвидация.

— Чисто!

— Сервер пуст!

Я мысленно усмехнулся. Разумеется, пуст. Я всегда делал бэкап на облако и уничтожал физические носители. Профессиональный рефлекс, выработанный годами безупречной паранойи.

— Где данные, Мазурян? — ботинок упёрся мне в рёбра.

Я молчал.

— Я спрашиваю, где данные, гандон?!

Удар. Боль расцвела в боку огненным бутоном, но я сдержал крик. Сломал, ублюдок. Ничего, заживёт. Кость — это всего лишь кость, срастётся.

— Данные, сука!

Ещё удар. Теперь в голову. Вспышка света, звон, будто ударили по камертону, вживлённому в висок. Я сплюнул кровь на кафель. Тёмная, почти чёрная.

— Вы не получите их, — произнёс я спокойно. — Заранее простите.

Спецназовец наклонился. Забрало поднялось, явив лицо — молодое, с воспалённым подбородком и безумными глазами. Лет двадцать пять, не больше. Щенок совсем. Диагноз: агрессия как компенсация неуверенности.

— Ты не понял, доктор, — выдохнул он. — А мы ведь пришли за тобой.

И выстрелил мне в грудь.

Боль оказалась мгновенной. От выстрела разорвалась лёгочная ткань, пуля прошла навылет, раздробила позвоночник. Тело выгнулось в последнем рефлексе умирающего. Ноги отказали сразу: спинной мозг поврежден, сигнал не проходит.

— Блядь, Ковалёв, ты что творишь?! — заорал кто-то. — Приказ был живым брать!

— Сам виноват. Оказал сопротивление.

Я лежал на кафеле и смотрел, как растекается лужа моей крови. Она была тёмной, почти чёрной, и этот запах был знаком до тошноты.

И вот судя по тому, как затихает сердце, шансов у меня не было совсем.

Сознание дрейфовало. Звуки стали глухими, краски — размытыми, как на старом рентгеновском снимке. Спецназовцы суетились, матерились, вызывали медиков. Поздно. При такой кровопотере — десять минут до остановки сердца это максимум. Скорая стопудово не успеет: окраина, пробки.

Я умирал.

И тогда я сделал то, что запрещал себе все эти годы.

Я открыл пси-контур.

В мозгу каждого человека существуют структуры, которые официальная наука считает рудиментарными. Эпифиз, гипоталамус, отдельные участки ретикулярной формации. Мы задействуем их на жалкие пять процентов. Но если знать, куда надавить, какой импульс послать...

Я годами изучал это на других. Ломал, программировал, калечил. Но на себе — никогда. Слишком высок риск: можно было выжечь собственную личность буквально дотла.

Сейчас мне в принципе терять было уже нечего.

Закрыл глаза и послал импульс в ту область, где, согласно моим картам, находилась точка, за которой сознание либо ломается, либо...

И мир взорвался.

Нейрошок прокатился по телу волной чистого огня. Каждая клетка закричала, мозг затопило коктейлем из эндорфинов и адреналина. Я чувствовал, как рвутся синаптические связи, как плавятся нейронные цепи, как умирает личность, которую я конструировал сорок три года. Доктор Артур Мазурян умирал на грязном кафеле подвальной лаборатории, а вместо него рождалось нечто иное.

Сознание вырвалось из тела. Я видел комнату сверху — свой труп, спецназовцев, подполковника, распятого на операционном столе. Потом здание — старый морг с облупившейся штукатуркой. Потом Москву — утреннюю, серую, равнодушную. Потом планету — голубой шар в чёрной пустоте.

А затем реальность схлопнулась.

Я падал сквозь нечто, чему нет имени. Сквозь цвета, которых не видят глаза, сквозь звуки, которых не слышат уши, сквозь время, которое текло в обе стороны одновременно. Сингулярность. Точка, где кончается физика и начинается...

Что?

Передо мной вспыхнули образы. Мир, залитый багровым небом. Исполинские машины, шагающие по мёртвым городам, — механические божества, оставляющие в земле кратеры-следы. Люди, поклоняющиеся им как иконам. Семь женских силуэтов, сияющих ослепительным светом. И голос, произносящий слова на языке, которого я никогда не слышал.

А потом резко тишина. Глубокая, почти как наркоз.

Я открыл глаза.

Надо мной висело красное небо. Багровый бархат, натянутый на мёртвый мир. Воздух был плотным, как субстанция, которую не вдыхаешь, а скорее пьёшь.

Я лежал на бетонном полу. Потрескавшийся, с какими-то пятнами и местами проросшим мхом. Где-то далеко грохотал гром, или что то очень на него похожее.

Тело совершенно не слушалось. Я кое-как поднял руку и увидел ладонь, которая определенно была не моей. Слишком молодая кожа, слишком длинные пальцы, шрам на запястье. Хм, не мой шрам, у меня такого точно не было. И тело не мое.

Я заставил себя сесть. Голова дико закружилась, и перед глазами поплыли багровые пятна. Переждал, пока вестибулярка адаптируется к новому носителю, и огляделся.

Ангар. Полуразрушенный склеп из бетона и ржавых ферм. Свет проникал через пробоины в крыше — багровый, неестественный, словно смотришь на мир сквозь красные очки.

Рядом лежали какие-то тела. Три мужских особи в одежде, напоминающей нечто среднее между военной формой и ритуальным облачением. У двоих головы были размозжены, а третий ещё дышал: хрипло, со свистом, точно было пробито лёгкое. Из раны сочилась розовая пена.

Я подполз к нему. Обыскал — нож, зажигалка, мятая пачка каких-то сигарет без маркировки. И коммуникатор — прозрачная пластина, активировавшаяся от касания. На экране вспыхнули символы. Чужой язык, но мозг — или то, что теперь стало моим мозгом, — как будто понимал.

*«Сообщение от Куратора: Объект 734-М активирован. Носитель совместим на 94%. Рекомендация: немедленная доставка. Координаты прилагаются.»*

Я отбросил коммуникатор. Терминология чужого мира, нихера не ясно, но суть я видимо ухватил не своим мозгом. Я изучал пси-потенциал много лет — просто в старом мире это было скрыто под грифом «совершенно секретно». А здесь пожалуйста, все открыто. Здесь это, видимо, основа иерархии.

Я встал, но ноги держали плохо, но всё же держали. Подошёл к листу металла, прислонённому к стене, вгляделся в мутное отражение.

На меня смотрел юноша лет двадцати, может двадцати трех. Чёрные волосы, серые глаза, острые скулы — лицо, которое можно было-бы назвать аристократическим, если бы не свежий порез на левой щеке. Одет в ту же форму, что и трупы: куртка с какой-то эмблемой на рукаве, три концентрических круга, штаны, ботинки на толстой подошве.

Я провёл ладонью по лицу. Отражение повторило жест. Чужое лицо, чужая кожа. Но за этими глазами — моё сознание, влетевшее в мёртвый мозг, как пуля в мишень.

Помните старый медицинский анекдот? «Доктор, я буду жить?» — «А смысл?»

Смысла не было. Но была злость — холодная, дистиллированная, как чистый адреналин. Злость на заказчиков, на весь этот мир, решивший, что Артур Мазурян теперь расходный материал.

Я выжил. Вопреки всему. В чужом теле, в чужом мире, но выжил. И теперь...

Снаружи послышался рокот двигателей. Я осторожно выглянул в пробоину.

К ангару приближались три машины — военные вездеходы без верха, с пулемётами на турелях. На бортах — та же эмблема, что у меня на рукаве. Значит, получается свои? Или те, кто считает себя своими?

Быстро обыскал остальные тела. У одного — пистолет: массивный, хромированный, с индикатором заряда на рукояти. Судя по шкале, энергии осталось на четыре выстрела. У второго — аптечка с неизвестными препаратами, и какой-то планшет с картой.

Вездеходы остановились. Из первого вышли трое: офицер и двое солдат с автоматами. Офицер двинулся к ангару, солдаты замерли у машин, держа оружие наизготовку.

Я выпрямился и вышел навстречу багровому свету. Пистолет пока спрятал за спину.

— Дозорный? — спросил офицер отрывисто. — Доложи обстановку.

Говорил он на том же языке, что и надпись на коммуникаторе. Но я понимал. Мозг носителя хранил лингвистические матрицы, даже если сам носитель уже мёртв.

— Все тихо, — ответил я. — Три трупа, я выжил.

Офицер кивнул, не удивившись. Подошёл ближе — лет сорока пяти, лицо дублёное, глаза цепкие, оценивающие. На груди висел значок: три концентрических круга из тусклого металла.

— Везунчик получается?

— Ага, — ответил я.

— Недурно, — усмехнулся офицер. — Весьма недурно для сироты из Периферии. Его Сиятельство будет доволен.

Сиятельство. Пазл складывался в картину феодального мира, где пси-способности видимо маркер крови, а титулы скорее всего приговор.

— Следуй за мной, — офицер развернулся. — Доставим тебя в Усадьбу.

— А эти чего? — я кивнул на трупы.

— Уберут без тебя.

Я пошёл за ним к машине. Солдаты расступились, как перед заразным. Один смотрел с любопытством, другой с опаской. Странно все это.

Я сел на заднее сиденье. Вездеход тронулся, взметнув клубы рыжей пыли. Пейзаж, проплывавший мимо, напоминал какой-то жуткий апокалипсис, мёртвая земля с остовами исполинских механизмов, застывших в неестественных позах, руины зданий с выпотрошенными внутренностями. И вдобавок ко всему красное небо, которое жестко давило на глаза.

— Впервые в Центральных? — спросил офицер, не оборачиваясь.

— Впервые, — это была почти правда.

— Привыкай. Периферия это сточная канава, а здесь — жизнь. Если повезёт, войдёшь в Круг. Могут взять в младшую дружину. А там, глядишь, и до личной гвардии Его Сиятельства дорастёшь.

— А если не повезёт?

Офицер хмыкнул, и этот звук мне вообще не понравился.

— Тогда станешь батарейкой. Из тебя выжмут все что можно, а остатки скормят псам.

Солдаты заржали. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Значит, вот как устроен этот мир. Тех, у кого есть дар, берут в Круги. Тех, у кого нет, — в расход. Красивая, законченная система. Почти как в старом мире, только честнее.

В кармане завибрировал коммуникатор. Достал, взглянул на экран. Новое сообщение, без подписи, без идентификатора:

*«Ты не Объект 734-М. Мы знаем, кто ты.»*

Стёр сообщение и выключил устройство.

Кто-то что-то знает. Кто-то понимает природу сингулярности. И этот кто-то либо хочет помочь, либо готов использовать. В любом случае это уже интересно.

Вездеход катил мимо остовов мёртвых исполинских мехов, лежащих, как дохлые динозавры, проржавевшие и опутанные проводами. Интересно, какая война здесь бушевала и кто вышел из неё победителем.

Впереди показалась Усадьба. Я ожидал увидеть нечто вроде замка, зубчатые стены, башни, шпили, но это был бункер, вросший в землю. Бетонные стены с амбразурами, система ПВО на крыше, антенны, ловящие невидимые сигналы. По периметру— три ряда колючей проволоки, поблёскивающей искрами под напряжением. Верный признак паранойи, а не военной мощи.

Ворота разошлись. Вездеход въехал во внутренний двор, вымощенный плитами из прессованного техногенного мусора. У стен замерли малые мехи — двухметровые экзоскелеты с пулемётами вместо предплечий. Техника попроще, но тоже производит впечатление.

— Выходи, — скомандовал офицер.

Я вышел. Двор патрулировали дружинники в тяжёлой броне с той же эмблемой, что у меня на рукаве. Но у них она светилась. Здесь я пока видимо не человек.

Меня провели внутрь. Коридоры, лампы дневного спектра, и запах машинного масла. Где-то глубоко под землёй гудели генераторы — сердце Усадьбы, качающее энергию по кабелям.

Офицер привёл меня в комнату без окон. Стол, два стула, зеркало на стене — одностороннее, без сомнений. Камера под потолком. Медицинский сканер в углу — архаичный, но, судя по интерфейсу, весьма функциональный.

— Жди, — бросил офицер и вышел.

Я сел на стул, откинулся к стене, вытянул ноги. Тело слушалось всё лучше. Молодое, сильное, с отменной реакцией — не чета моему прежнему, с гастритом, радикулитом и минус четырьмя диоптриями.

Но главное — не тело. Главное это все таки мозг. Я ощущал нечто странное. Будто в затылке открылась дверь, которой раньше не существовало. Будто я могу потянуться через неё и коснуться чего-то... чужого. Что это значит по местным меркам — пока не очень понятно, но судя по реакции офицера, все очень серьёзно.

Дверь открылась и вошёл человек.

Вот тут я понял сразу: Князь. Не по одежде — одет он был в простой серый комбинезон без отличительных знаков. По манере держать спину. По взгляду. По тому, как воздух вокруг него уплотнился, словно перед грозой.

Лет пятидесяти. Сухое лицо, короткая седая бородка, глаза вправленные в глазницы с точностью хирурга. Он сел напротив, сложил руки на столе. Смотрел на меня молча, изучающе. Я отвечал ему тем же.

Пауза затягивалась все дольше.

— Ты не тот за кого себя выдаешь, — произнёс он наконец.

Я не дрогнул.

— Я тот, кто оказался в этом теле. И как, я честно сам не знаю.

— Не лги, — Князь чуть подался вперёд. — Сканер демонстрирует две сигнатуры. Одна принадлежит прежнему носителю. Вторая — активная, твоя. Ты вторгся в мёртвое тело и перезапустил мозг.

Я молчал.

— Это невозможно, — продолжал он, и в голосе его звенел холод, как в морге. — Ни один псионик не способен на такое. А ты, судя по сигнатуре, вообще не обучен. Кто ты такой?

— Доктор, — ответил я спокойно. — Нейрохирург. Специалист по картографированию подкорковых структур.

Князь прищурился.

— Доктор. Любопытно. Из какого мира?

— Из того, где пси-потенциал считают мифом, а нейрохирургию просто ремеслом.

Он не удивился. Кивнул, подтверждая собственные догадки.

— Прорыв Сингулярности. За последнее столетие — третий задокументированный случай. Предыдущие двое оказались пустышками, их индекс не превышал двух единиц. А ты... — он сделал паузу, и в ней повисло что-то похожее на уважение. — Семь-А.

— Семь-А, — эхом повторил я. — Это хорошо или плохо?

— Это значит, — Князь поднялся, — что ты либо станешь ценнейшим активом моего Круга, либо умрёшь в ближайшие сутки. Третьего не дано.

Я усмехнулся. Всё как в старом мире. Либо ты полезен системе, либо ты труп.

— Допустим, я выбираю первый вариант. Что дальше?

— Испытание, — он направился к двери. — Я должен увидеть, на что ты способен. Если ты действительно сумеешь применить свои навыки здесь, хорошо. Если нет...

Договаривать он не стал. Бросил через плечо:

— Завтра, восемь утра. Медицинский корпус. Тебя проводят.

И вышел.

Я остался один. Посмотрел на своё отражение в зеркале. Тело человека, которого видимо убили те трое. Или четверо. Или сколько их там было — неважно. Важно то, что я снова должен доказывать свою пригодность. Снова выживать.

Но теперь у меня есть преимущество. Я знаю, как устроен мозг. Знаю, как ломать — и как исцелять.

А ещё я знаю, что пси-способности — это просто нейрофизиология. Никакой магии. Только электрические импульсы в сером веществе. И если местные аристократы называют это даром, то они даже не представляют, что можно сотворить с их способностями, если подойти к ним по научному.

Я улыбнулся своему отражению. Улыбка вышла так себе, наверное не буду больше улыбаться.

Раздался стук в дверь и вошёл давешний офицер.

— Следуйте за мной, господин Инвертор. Покажу ваши покои.

Я отметил обращение. «Господин Инвертор». Уже не «объект». Статус растёт.

Пошёл за ним по коридору, запоминая повороты, расположение камер, посты охраны. Никогда не знаешь, когда придётся бежать — или когда придётся убивать.

Комната оказалась крохотной, но чистой. Койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. На столе — поднос с едой: каша, напоминающая запаренный комбикорм, кусок мяса неясного происхождения, стакан воды. Съел всё, не ощущая вкуса. Телу очень требовалось топливо, и поэтому капризничать точно не стоило.

Потом я лёг на койку и уставился в потолок.

Итак. Новый мир. Красное небо, мёртвые мехи, застывшие в неестественных позах. Аристократы-псионики, пьющие энергию. Я — в теле какого-то парня с высоким индексом. Пока видимо в самом низу иерархии, но с хорошим потенциалом.

Завтра будет испытание. Нужно обязательно показать, что я полезен, и мои знания имеют цену.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова всплыли образы из сингулярности: семь женских силуэтов, сияющих как звёзды. Исполинский мех, нависающий над мёртвым городом. И голос, произносящий слова на языке, которого нет в лингвистических матрицах этого тела.

Пророчество? Галлюцинация умирающего мозга?

Не знаю. Но я запомнил эти образы. И рано или поздно я обязательно выясню, что они означают.

А пока нужно спать. Завтра будет точно трудный день.

Я заснул под гул генераторов, под красное небо, под чужую луну, которой никогда не видел прежде.

А где-то далеко, за пределами сна, за пределами Усадьбы, семь фигур открыли глаза. И одна из них улыбнулась.

— Он здесь, — произнесла она.

Глава 2

Пробуждение выдернуло меня из небытия ровно в шесть утра — биологические часы прежнего носителя сработали безотказно, словно таймер. Никаких будильников. Тело видимо помнило муштру каждой клеткой, и это было удобно, как хорошо отлаженный инструмент.

Завтрак принесли в шесть пятнадцать: та же серая каша, похожая на корм скота, тот же кусок мяса неясного происхождения, и вода. Добавили еще гель в тубе — безвкусную субстанцию цвета разведённой лимфы, но весьма питательную. Я съел всё, практически не ощущая вкуса. Организму требовалось топливо, а я давно относился к еде как к ресурсу: калории, белок, микроэлементы. Никакой гастрономической рефлексии.

После завтрака я пошел в душ. Вода была так себе, напор был слабым, возможно экономия ресурсов, такая знакомая по старым клиникам. Здесь даже аристократия не купалась в излишествах, когда речь шла о банальной питьевой воде. Или это просто прижимистый хозяин, считающий каждую калорию и каждый литр. Впрочем, какая мне разница? Вода смывала пот, и этого было достаточно.

Оделся в приготовленную форму: чёрная куртка, чёрные штаны, высокие ботинки на магнитных застёжках — всё сидело как влитое, будто шили по меркам, снятым заранее. На рукаве опять эмблема, три концентрических кольца, горящих тусклым багровым светом. Так здесь наверное метили кандидатов: не полноценный член клана, а расходный материал на испытательном сроке.

Забавно. В старом мире я сам решал, кто расходник, а кто нет.

В семь сорок пять в дверь постучали. На пороге стоял тот же офицер, что сопровождал меня вчера, — выправка была безупречная. На этот раз он соизволил представиться:

— Ротмистр Громов. Следуйте за мной, господин кандидат.

— Ротмистр? — я вышел в коридор. — У вас тут что, казачьи формирования?

— У нас тут Третий Круг, — отрезал он сухо. — А вам советую придержать язык.

Я не стал умничать. Запомнил сразу: местные чувствительны к терминологии. Значит, структура Круга — наполовину военная, наполовину феодальная. Гибрид, технологии и архаика, имперский этикет и казарменная грубость.

Шли долго. Коридоры Усадьбы разворачивались передо мной, сначала бетонные, грубые, с пятнами ржавчины на стыках; потом обшитые металлом, с заклёпками, похожими на скобы; потом — пластик медицинской белизны, возможно даже стерильный. Мы спускались всё глубже, уровень за уровнем. Где-то на четвёртом подземном ярусе заработали фильтры принудительной вентиляции, и воздух стал значительно холоднее.