Свой путь

Вот они и копали, копали и еще раз копали, меняя ландшафты полигона. Рыли окопы для стрелков полного профиля с нишами для боеприпасов, траншеи для БМП и БТР, позиции для 82-мм минометов "Поднос" и 120-мм полковых минометов ПМ-38, которые давно не выкатывали на учения. Оборудовали блиндажи с накатом из бревен, способные выдержать прямое попадание 122-мм артиллерийского снаряда. Устанавливали проволочные заграждения и минные поля из учебных мин ТМ-62, размечая их флажками.

Хотя больше всего это походило на то, что командир просто хотел их занять каким-то делом, при этом мрачнея с каждым днем все больше и больше.

Многим ребятам приходили письма от своих родных, и частички новостей просачивались и к ним в эту отдаленную часть. Новости были странными и противоречивыми. Дамир, татарин из Казани, получив письмо с южных границ страны, радовался и рассказывал о том, как его двоюродный брат открыл собственный кооператив и теперь "гребет деньги лопатой".

А некоторые ребята, читая письма, ходили с задумчивыми лицами. Особенно мрачнел Олег Витковский из Риги, когда получал весточки из дома.

Сергей Кравчук из Львова вообще перестал получать письма, и это его явно тревожило.

В любом случае чувствовался ветер перемен, хоть и неизвестно каких. Даже в столовой, где раньше висел огромный портрет Ленина, теперь зияла пустота – замполит снял его "на реставрацию" еще в октябре, да так и не вернул.

Сдружиться настолько тесно, чтобы обсуждать, что писали в письмах, у Александра не получилось, да ему это и не хотелось. Он чувствовал себя обманутым и брошенным среди этого меняющегося мира. Вместо обещанной службы в элитных войсках, где он мог бы применить свои навыки, он оказался в роте обеспечения, копая землю, которая, казалось, никому не была нужна.

Александр заметил, как к нему, шлепая по лужам, приближается рядовой Петренко – невысокий крепыш из Донецка, с которым они делили одну двухъярусную койку в казарме.

– Емельянов, тебя капитан вызывает, – сказал Петренко, поправляя промокшую шапку. – Говорит, срочно.

Воткнув лопату в размокшую землю, Александр с отвращением посмотрел на свои кирзовые сапоги, которые прибавили в весе килограмма на два за счет налипшей глины. Его х/б образца 1969 года – гимнастерка и брюки защитного цвета – превратились в нечто бесформенное, покрытое пятнами глины и мазута. Ремень с латунной пряжкой, на которой когда-то гордо красовалась звезда, потемнел от влаги и пота. Даже подсумки для магазинов АК-74, которые он носил на поясе, были заляпаны грязью.

Отряхнувшись насколько это было возможно, Александр отправился к командиру, радуясь тому, что капитан Марьев был далеко не штабным офицером. Капитан зачастую проводил все время вместе с ними на полигоне, замешивая глину сапогами, и поэтому с пониманием относился к внешнему виду в период проведения работ. Хотя и требовал идеальной чистоты сразу после окончания работ – сапоги должны были блестеть, форма быть выглаженной, а оружие вычищенным до такой степени, что можно было есть из ствола, как любил говорить сам капитан.

Марьев прошел Афганистан в составе 40-й армии, командуя взводом и имел два ордена Красной Звезды. Один – за операцию в ущелье Панджшер, второй – за вывод колонны из окружения под Кандагаром.

Егора Мельниченко, которого также вызвали к командиру, Александр встретил на подходе к большой палатке УСБ-56, выполнявшей роль мобильного штаба. Палатка была установлена на деревянном настиле и оборудована печкой-буржуйкой, от которой тянулась труба через специальное отверстие в крыше.

Егор был примерно в таком же виде, как и сам Александр, хотя нет – лицо Егора Мельниченко покрывал слой сажи и машинного масла. Это не удивляло – Мельниченко служил механиком-водителем БМП-2, и большую часть времени проводил, копаясь в двигателе УТД-20 своей боевой машины. Его комбинезон был настолько пропитан маслом и топливом, что, казалось, мог загореться от одной искры.

– Опять вызывают, – буркнул Егор, вытирая руки ветошью, которую всегда носил в кармане. – Может, наконец-то дадут что-то интересное? Надоело уже в земле ковыряться и двигатель на холостых гонять. Машина просит хода!

Его БМП-2, которую он ласково называл "Ласточкой", стояла на приколе уже второй месяц. Раньше они регулярно выезжали на учения, где Егор демонстрировал чудеса вождения 14-тонной машины, преодолевая рвы, водные преграды и крутые подъемы. Теперь же "Ласточка" стояла под маскировочной сетью, и Егор только изредка запускал двигатель, чтобы "не застаивался".

Встав у входа в палатку, Александр громко проговорил:

– Разрешите войти, товарищ капитан! Ефрейтор Емельянов и рядовой Мельниченко прибыли по вашему приказанию!

– Входите, – проговорил голос внутри.

Александр переглянулся с Егором – голос принадлежал не командиру. Они сделали шаг, раздвигая брезентовую ткань, закрывающую вход. Внутри, помимо капитана Марьева, сидевшего за складным столом с картой полигона, оказался еще один офицер в звании капитана. Незнакомец был одет в полевую форму без знаков различия, но с характерной выправкой.

На столе лежала радиостанция Р-159 – компактная, но мощная, способная обеспечивать связь на расстоянии до 30 километров. Рядом – несколько папок и карта местности с какими-то пометками красным карандашом. В углу палатки стояли два АКС-74У с подствольными гранатометами ГП-25 "Костер" и несколько разгрузочных жилетов новой модели, которых Александр раньше не видел.

Незнакомый капитан оглядел прибывших бойцов оценивающим взглядом человека, привыкшего быстро определять возможности людей.

– Так говоришь, копают хорошо и память хорошая? – спросил незнакомый офицер, обращаясь к Марьеву, но не сводя глаз с солдат.

– Да, это умеют, – ответил командир с горечью в голосе, – только кому это теперь нужно…

– Ну, по тому, как выглядят, вижу, что умеют, – усмехнулся незнакомец, – а нужно… – он на секунду задумался, – ну, я думаю, что все наладится.

Незнакомый капитан внимательно посмотрел на ребят и продолжил, задерживая взгляд на Александре.

– Так вот, в армию вы уходили при одной стране, присягу давали одной стране, а сегодня она уже другая, – произнес незнакомый капитан, – Но Родина у нас остается, которую мы и защищаем. Удивлены?

Он внимательно разглядывал переглядывающихся бойцов, отмечая их реакцию.

– Мы сегодня даже флаг спустим, а другой поднимем, – продолжил капитан, – Может, это к лучшему, но трудно нам всем будет, это точно.

– Скорее всего, завтра многих уже отпустят по домам, – продолжал незнакомец, – потому как удерживать в армии граждан других государств мы права не имеем, как, кстати, и тебя, Мельниченко.

Егор Мельниченко вздрогнул, услышав свою фамилию. Его загорелое лицо, покрытое пятнами машинного масла, выражало смесь удивления и недоверия.

– Ты у нас механик отличный, – продолжал капитан, – дома у себя трактора водил, потом вот вроде как и военную технику освоил – БМП-2. Но теперь вот снова трактора. Круговорот, так сказать, произошел.

Егор опустил глаза. Его руки, покрытые мозолями и въевшимся машинным маслом, нервно теребили ремень с латунной пряжкой. За два года службы он настолько сроднился со своей БМП-2, что знал каждый винтик в ее сложном механизме. Он мог по звуку определить малейшую неисправность в двигателе и устранить ее с закрытыми глазами. А теперь ему предстояло вернуться к старому колхозному трактору.

– Да и со страной у нас теперь тоже тот еще круговорот, – капитан подошел к карте СССР, висевшей на стене палатки. Красные границы великой державы, простиравшейся от Балтики до Тихого океана, теперь выглядели как анахронизм. – Емельянов, про тебя наслышан, даже от судьи соревнований майора…

Капитан запнулся, размышляя, произносить ли фамилию или нет.

– Хотя уже после интересных событий – подполковника, – продолжил он, – а фамилия тебе все равно не известна.

Александр напрягся. Он хорошо помнил того майора с голубым беретом ВДВ. Помнил его цепкий взгляд и крепкое рукопожатие. И помнил свое разочарование, когда оказался в роте обеспечения, копая окопы и таская ящики с боеприпасами.

– Так вот, группа убыла на очередной праздник своей жизни, – в голосе капитана проскользнула ирония, – и, судя по тому, сколько всего и везде сейчас нарывает, сюда она или не вернется вовсе, а если и вернется, то очень не скоро. Да и вообще…

Капитан снова замолчал и посмотрел на задумчивые лица бойцов. Какое-то время в палатке стояла тишина, и только капли редкого декабрьского дождя барабанили по натянутой ткани УСБ-56. Сквозь приоткрытый полог виднелся кусочек серого неба и часть полигона с рядами окопов и блиндажей, которые теперь казались памятниками ушедшей эпохи.

В углу палатки тихо потрескивала печка-буржуйка, давая скудное тепло. На ней стоял закопченный чайник, из носика которого вырывался пар. Рядом с печкой лежала стопка газет "Красная звезда" и "Правда" с заголовками о "новом союзном договоре" и "суверенитете республик". Последние номера были датированы началом декабря 1991 года.

После паузы он продолжил:

– Ваша рота, как я уже сказал, завтра практически перестанет существовать, – он кивнул в сторону капитана Марьева, который молча собирал какие-то бумаги в папку. – Я ознакомился с личными делами, с рекомендациями, да и домой, я так понимаю, вы не торопитесь, письма никому не пишете.

Он внимательно посмотрел на Александра, словно пытаясь проникнуть в его мысли.

– Да и очень уж вы запали в душу моему командиру тогда, – продолжил капитан, закуривая папиросу от латунной зажигалки. – Поэтому предлагаю вам убыть в расположение мотострелковой дивизии. Там дослужите оставшиеся 6 месяцев, отучитесь немного и останетесь прапорщиками, а там уже сами решайте.

Он выпустил струю дыма, который смешался с паром от чайника, создавая в палатке причудливые узоры.

Первым, без раздумий, ответил Мельниченко:

– Я согласен, товарищ капитан!

Его глаза загорелись энтузиазмом. Егор был из тех людей, кто не мыслил себя без техники. Его руки, покрытые мозолями и въевшимся машинным маслом, были созданы для работы с механизмами. В мотострелковой дивизии он мог бы продолжить работать с БМП или даже освоить более тяжелую технику – танки Т-72Б с дизельным двигателем

Офицер перевел ожидающий взгляд на Емельянова.

Александр задумался. Может быть, домой? А кто его там ждет? А здесь что? Опять чего-то или кого-то ждать, когда ты только выполняешь приказы и ничего не решаешь.

– Нет, товарищ капитан, – наконец произнес Александр, глядя прямо в глаза офицеру.

– Уверен, ефрейтор? – капитан выпустил струю дыма, внимательно изучая лицо Александра. – Уговаривать не буду.

– Уверен, не хочу, – твердо ответил Александр.

Что-то в его голосе заставило незнакомого капитана слегка приподнять бровь. Он затянулся в последний раз и затушил папиросу в консервной банке, служившей пепельницей.

– Что ж, воля твоя, – сказал он, поднимаясь. – Завтра получишь документы и убудешь к месту жительства. Родина тебя не забудет, – в его голосе проскользнула ирония, – если, конечно, сама выживет.

На следующее утро, 27 декабря 1991 года, командир построил роту на плацу. Моросил мелкий дождь, смешанный со снегом. Серое небо нависало над головами солдат, выстроившихся в две шеренги. Их лица были серьезны и сосредоточены, словно они чувствовали историческое значение момента.

Капитан Марьев стоял перед строем, его фигура казалась непривычно прямой и напряженной. На нем была парадная форма с орденами и медалями – две Красные Звезды за Афганистан, медаль "За боевые заслуги" и другие награды, полученные за годы службы стране, которая сегодня прекращала свое существование.

– Товарищи солдаты, сержанты и прапорщики, – начал он необычно официальным тоном, – объявляю вам, что с сегодняшнего дня наша страна называется по-другому.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами для следующих слов.

– Советский Союз прекратил свое существование. Теперь мы – граждане Российской Федерации.

По строю пробежал едва заметный шепот. Кто-то переглянулся с соседом, кто-то опустил глаза. Александр стоял неподвижно, глядя прямо перед собой.

В этот момент к флагштоку подошли двое солдат. Один начал медленно опускать красный флаг с серпом и молотом, который развевался над частью все годы ее существования. Второй держал в руках сложенный триколор – бело-сине-красное полотнище, которое должно было занять место советского знамени.

Капитан Марьев отдал честь опускающемуся флагу. Его рука, поднятая к козырьку фуражки, слегка дрожала – единственный признак эмоций, которые он позволил себе показать.

Александр смотрел, как красное полотнище медленно скользит вниз, и чувствовал, как вместе с ним уходит целая эпоха – эпоха, в которой он родился, вырос и которой присягал на верность. Что ждало его в новой стране, с новым флагом и новыми порядками, он не знал.