Цена Искры

Регвард замер.

Голубые. Лорд Марис, брат королевы Таэлис славился ледяными голубыми глазами — серебряными лишь в отблеске доспехов или лунного света. Что-то холодное и острое сдвинулось у него под рёбрами. Старый воин, броня Верхнего мира — и теперь эти глаза. Слишком много для случайности. Но Лорд Марис мёртв. Мёртв уже пятнадцать лет. Регвард сам видел, как огонь Эриса сжёг его. Регварду было тогда лет десять. Но он помнил это абсолютно ясно.

— Нам пора, солнечный, — резко бросил Морн, отворачиваясь. — Если ты хотел меня исповедовать, то выбрал плохое место.

Регвард пошёл следом, не говоря ни слова. Знание лежало в нём тихо, как заноза — не болело, но давало о себе знать при каждом шаге.

Тракт петлял между гигантскими стволами чёрных дубов. Спустя час деревья начали редеть, расступились — и впереди открылось подножие Бесконечной Лестницы. Когда-то здесь, должно быть, останавливались, чтобы перевести дух и посмотреть наверх. Теперь смотреть было не на что: статуи у основания расколоты, ступени просели и выкрошились, скамьи на площадках сгнили до железных скоб.

— В Тапиоле воды нет, — сказал Морн, кивнув наверх. — Вся, что течёт, — гниль Чёрной Реки. А на старых площадках Лестницы остались водосборы. Вода там мёртвая, но чистая. Хватит дойти до Родника, если не жадничать.

Морн и Регвард начали подъём молча.

Лестница поначалу шла плавно, изгибаясь широкими пролётами, сменявшимися площадками. Сумрак шёл впереди — и вдруг оказался на ступеньке прямо перед ними, словно вырос из камня.

— Следят, — прошелестел голос волка в голове Регварда. — Двое. На уступе ниже. Ждут, когда мы подставим спины следующему пролёту.

Морн вскинул руку. Плечо под кольчугой напряглось; он медленно повернул голову, всматриваясь в темноту за спиной, — и расслабился.

— Старая охотничья тактика, — прошептал он, почти не разжимая губ. — Загнать добычу в тупик. Только они не знают, что этот коридор сквозной.

Он указал подбородком на узкую расщелину чуть выше по стене — технический лаз для стока вод, закрытый ржавой решёткой.

— Сумрак пойдёт первым. Ты за ним. Я замкну цепь. Иди тихо. Если наступишь на красный мох — нас услышит весь лес.

Волк беззвучно перетёк в темноту лаза. Регвард последовал за ним. Протискиваться было тесно; плечи терлись о влажный камень, рёбра ныли при каждом вдохе. Оказавшись по ту сторону, он упал на четвереньки на узкий каменный карниз. Здесь пахло озоном и мокрым камнем.

Он поднял голову.

Лестница когда-то разделялась и выходила на гигантский природный балкон — изъеденную временем площадку, прилепившуюся к боку Белого Копья. Сейчас проход был завален камнями давнего обвала. Здесь заканчивалась власть камня. Впереди начиналась бездна.

Тапиола простиралась внизу живым океаном переплетённых чёрных ветвей, поглощавших подножие горы. А далеко впереди, сквозь пелену облаков, пробивалась одинокая искра. Вершина. Белый Дворец. Дом Санфлейм.

Регвард смотрел на неё дольше, чем следовало. Он помнил этот свет — не глазами, а чем-то глубже. И сейчас, с карниза над бездной, расстояние казалось не просто огромным, а окончательным.

— Отсюда кажется, что до дома рукой подать, — хриплый голос Морна вырвал его из оцепенения.

Старик выбрался из лаза, тяжело оперся на посох, но взгляд держал на горизонте.

— Обманчивое чувство.

Регвард опустился на колени у края площадки. В скале виднелась небольшая выемка-водосбор. Вода в ней казалась чёрной, густой; пахла железом и тухлыми яйцами так сильно, что перехватывало дыхание. Но это была вода.

Он зачерпнул её дрожащими руками. Ледяная, тяжёлая. Горькая, как желчь. Заставил себя сделать глоток, чувствуя, как сводит зубы. Эта вода не лечила. Она просто не давала умереть от жажды.

Наполнив фляги, он поднялся. Морн смотрел на него долго, изучающе.

— Для того, кто еле вырвал палку из земли, ты держишься неплохо, солнечный, — проскрипел старик. — Самое интересное начнётся сейчас. Эта вода даст нам дойти до Родника. Мясо крысселей поддержит силы. — Он помолчал. — Лес пьёт своих врагов.

Сумрак в углу встряхнулся, осыпав землю трухой, и замер — морда повёрнута к чёрному провалу Забытого Тракта, уши прижаты.

— Нам пора, — буркнул Морн, подхватывая мешок. — До ночи нужно вернуться к подножию. И разобраться с теми, кто увязался за нами.

Больше он ничего не сказал.

Они вернулись через лаз и начали спуск. Регвард шёл и чувствовал взгляд между лопатками — не страх, а именно взгляд, физический, как касание. Он дважды оборачивался. Каждый раз — только тени в каменных проёмах и тишина, которая стояла чуть плотнее, чем должна была.

Морн шёл первым, не оглядываясь. Время от времени чуть замедлял шаг — голова поворачивалась градусов на десять в сторону, не больше — и снова двигался вперёд. Сумрак держался между ними, останавливаясь там, где останавливался бы человек, чтобы прислушаться.

Регвард тащил бурдюки. Вода оказалась тяжелее, чем он рассчитывал — ремень врезался в плечо сквозь ткань. На последних пролётах он считал ступени, чтобы не думать о взгляде между лопатками.

На третьем пролёте нога соскользнула с выкрошившейся ступени. Он удержался на посохе, но сердце ударило в горло.

Морн не обернулся. Просто бросил, не сбавляя шага:

— Смотри под ноги, щенок. Свернуть шею здесь — это даже не героически.

У подножия он остановился. Осмотрелся — коротко, профессионально.

— Чисто, — сказал он. И зашагал обратно по Тракту.

Лес встретил их тишиной. Плотной, как заткнутые уши.

Сумрак встал.

«Здесь», — прошло по голове Регварда.

Он не двинулся с места. Смотрел туда, куда смотрел волк, — между древними дубами, где тени лежали чуть гуще, чем должны были. Шорох. Едва слышный, почти никакой.

«Трое», — передал Сумрак.

Морн не стал смотреть. Просто медленно опустил руку на рукоять — и потянул. Сталь тихо запела, покидая ножны.

— Порченые, — выдохнул он, не отрывая взгляда от деревьев. — Страх чуют. Держись.

Регвард перехватил посох двумя руками.

Тишина тянулась.

Морн чуть повернул голову — не к Регварду, к темноте между дубами — и вдруг рявкнул:

— Эй, отребье! Мы знаем, что вы там!

Эхо ударило в стволы и умерло.

В ту же секунду, не повышая голоса:

— Обойди. Ты знаешь.

Сумрак исчез. Не ушёл — именно исчез, будто тень просто перестала быть на месте.

Морн не обернулся.

— Готовься, солнечный. — В его голосе не было ни подбадривания, ни насмешки. Только факт. — Сейчас посмотрим, на что ты годишься.

В этот момент лес ожил.

Они вышли одновременно — трое из разных точек между дубами, без крика, без рычания. Просто шагнули из тени, как будто были её частью. Изможденные, почти прозрачные в своей худобе, в лохмотьях, которые давно перестали быть одеждой. Длинные руки свисали ниже колен. От них несло гнилью — сладкой, тяжёлой, как у давно стоячей воды.

Морн шагнул навстречу ближайшему без паузы.

Сталь сверкнула. Порченый качнулся в сторону — быстрее, чем должно быть позволено такому телу, — и когти скрежетнули по кольчуге. Морн не отступил. Довернул корпус, меч пошёл по короткой дуге.

Справа донёсся визг — резкий, почти человеческий. Сумрак.

Третий уже стоял перед Регвардом.

Он был на голову ниже жреца, но смотрел снизу вверх огромными водянистыми глазами — почти без выражения, как у снулой рыбы, — и эта пустота была страшнее оскала. Рот приоткрылся. Мелкие острые зубы, слишком много зубов, блеснули в полумраке.

Регвард выставил посох.

Порченый бросился — не прямо, а наискось, резко, на четвереньках на последнем шаге. Регвард качнулся назад и успел подставить древко. Удар пришёлся в плечо, а не в горло, но всё равно опрокинул его на землю. Посох выбило из рук.

Тварь навалилась сверху. Весила она почти ничего — кости и кожа — но пальцы с когтями сомкнулись на предплечье и прижали руку к земле с силой, которой здесь неоткуда было взяться. Гнилостный запах ударил в лицо. Огромные глаза смотрели в упор, не мигая.

Регвард рванулся. Не вышло.

Он перестал тянуть руку и вместо этого резко бросил свободное колено вверх. Попал в живот. Порченый хрипло дёрнулся — не от боли, скорее от неожиданности — и хватка на секунду ослабла.

Этой секунды хватило.

Регвард вывернул руку, нашарил пальцами посох, ударил рукоятью в висок — раз, ещё раз. Тварь дёрнулась и завалилась набок. Он не стал ждать. Навалился коленом на грудь, перехватил посох обеими руками поперёк горла и надавил.

Порченый бился под ним дольше, чем должен был. Потом затих.

Регвард поднялся. Руки тряслись. В боку что-то ныло — коготь всё-таки зацепил, неглубоко, но горело.

Морн стоял в двух шагах, вытирал клинок о лохмотья поверженного. Сумрак сидел чуть поодаль, зализывал лапу.

— Живой, — сказал Морн. Не спросил — констатировал. — Уходим. Быстро.

Они подхватили пожитки и бросились по Забытому Тракту вглубь Тапиолы. Лес смыкался за спиной, гасил звуки шагов, забирал свет. Где-то позади, в темноте между дубами, что-то шевельнулось — и затихло.

* * *

Маэрин.

Принцесса Маэрин спешила в покои отца. Смелой она не была никогда. Всю жизнь боялась высоты стен Белого Дворца, боялась, как мачеха касается её плеча — коротко, почти невесомо, словно проверяя, не горячее ли оно, чем положено, — и этого тихого, беззвучного смеха, от которого у Маэрин леденели пальцы.

Но сейчас она должна была стать сильной. Её любимый отец, король Лорлин, лежал в своих покоях без сознания, и никто не знал, вернётся ли он к своему народу и Белому Дворцу. Она должна была взять его за руку и попросить обнять её, как раньше — крепко, до хруста, так, чтобы мир на секунду перестал быть страшным.

Мать она совсем не помнила. Но отец говорил, что у той были такие же светлые волосы. И Маэрин, проходя мимо тёмного зеркала в галерее, на миг задержалась — будто искала в собственном отражении улику.

У дверей покоев стояли гвардейцы, суровые воины в золотых доспехах. При виде принцессы Эрик выдохнул и чуть опустил алебарду — так, как будто стоял не в карауле, а у дверей собственной дочери.

— Сэр Эрик, сэр Артис, добрый день. Мне нужно к отцу. Пропустите меня, пожалуйста. Я нужна ему, — негромко, но как можно твёрже сказала девушка.

— Никак не можно, госпожа, — прогудел старший из них, седой и кряжистый Эрик. — Её Величество королева строго-настрого запретила впускать в покои посторонних. Только она может навещать Его Величество.

Маэрин сжимала и разжимала пальцы, и Эрик не мог оторвать взгляда от её рук. Они с Артисом переглянулись.

Эрик помолчал. Костяшки на древке алебарды побелели. Потом он взглянул на Артиса — и неожиданно усмехнулся в седую бороду:

— Но ведь мы никого не видели и никого не впускали, правда, Артис?

— Да, милорд! — отчеканил молодой бородатый гвардеец, чуть поклонившись при этом девушке. — Моя принцесса.

Двери закрылись за её спиной с тихим, окончательным стуком — и Маэрин осталась одна в полумраке.

Покои короля были огромны и сейчас казались ещё больше: высота давила, как свод собора, из которого ушли все молящиеся. Окна, всегда распахнутые к солнцу, стояли зашторенными наглухо, и тяжёлый бархат, перехваченный золотыми шнурами, не пропускал ни луча. Только по краям, где полотнища прилегали неплотно, сочилась узкая полоска света — она падала на пол длинной иглой и терялась в темноте. В углу ей померещилась смутная, зловещая и до боли знакомая высокая стройная тень, девушка явственно ощутила ледяной холод и запах ночных фиалок. Принцесса моргнула и тень исчезла.

Всё здесь было богатым, но богатство это выглядело заброшенным. На стенах — гобелены с охотой и звёздами, в углах — серебряные канделябры, в которых давно не зажигали свечей. Воздух стоял густой, спёртый, пахло воском, болезнью и теми горькими травами, которые кладут под подушку умирающим. Маэрин на секунду задержала дыхание, будто боялась, что сам этот запах может забрать её силы.

В центре, на возвышении под балдахином, лежал король.

Отец казался меньше, чем она помнила. Лорлин, который одним взглядом заставлял умолкнуть тронный зал, теперь лежал на спине, и его большое тело тонуло в подушках, как в сугробе. Одеяло было откинуто до пояса, грудь под ночной рубахой вздымалась едва заметно. Лицо — белое, как алебастр, на скулах проступили острые тени. Щёки ввалились. Губы потеряли цвет и ссохлись, в уголке запеклась тёмная корочка.

Но даже таким — слабым, измождённым, без короны — он не выглядел сломленным. Черты оставались те же, что на старых портретах: тяжёлый лоб, прямой нос, линия рта, в которой и сейчас читалась воля. Бровь, чуть надломленная в давнем бою, придавала лицу выражение суровой настороженности, будто король спал, но продолжал сторожить. Раненый лев, подумала Маэрин. Умирающий — но лев.

Она подошла к ложу. Ноги не слушались. Опустилась на колени у самого края и взяла его руку.

Рука была холодной и невесомой — как у куклы. Пальцы не сжались в ответ. Маэрин переплела их со своими, поднесла к губам и прижалась щекой. Кожа отца пахла солью и лечебными мазями.

— Отец, — прошептала она. — Это я. Маэрин.

Тишина.

— Пожалуйста… вернись. Ты нужен мне. Всем нужен.

Она ждала. Считала его дыхание. Оно было редким, с долгими паузами, будто между вдохом и выдохом отец засыпал глубже, чем следовало.

— Я не помню маму, — голос дрогнул. — Ты говорил, что я похожа на неё. А я не помню даже, как она держала меня. Не забирай и себя. Прошу.

Первая слеза сорвалась и упала ему на запястье. Потом вторая. Маэрин не вытирала их — просто прижимала отцовскую руку к щеке, и слёзы капали на его пальцы, на подушку, на золотое шитьё.

— Защити меня, как раньше. Обними меня. Скажи, что всё будет хорошо. Соври, если нужно. Только вернись.

Самообладание, которое она несла через весь дворец, лопнуло разом. Плечи затряслись. Из горла вырвался не крик — короткий, захлёбывающийся всхлип, почти беззвучный. Она уткнулась лбом в матрас у его плеча и заплакала так, как не плакала с детства: громко, некрасиво, всем телом, вздрагивая при каждом вдохе.

— Ты не можешь оставить меня с ней, — шептала она между всхлипами. — Пожалуйста, отец. Она погубит меня. Она уже забрала у меня почти всех. Я не хочу быть следующей. Не хочу…

Она сама не заметила, как эти слова вырвались. Подняла голову, всё ещё сжимая его руку, и посмотрела на бледное лицо.

Король не пошевелился.

И тогда сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь холод в груди проступило что-то новое. Не спокойствие. Не смирение. Совсем другое.

Она вдруг ясно поняла: никто не придёт. Никто не спасёт её. Отец лежит здесь, на границе между миром и тьмой, и сколько ни плачь, сколько ни умоляй, он не проснётся по её слову. Регвард. Как же так... Он всегда был рядом. А теперь его нет — он где-то внизу, в темноте, и оттуда он уже не вернётся.

Значит, она должна сама.

Маэрин медленно выпрямилась. Вытерла лицо ладонями — грубо, почти зло. Слёзы оставили на коже солёные дорожки, но она больше не чувствовала их. Смотрела на отца, и внутри неё что-то распрямлялось, как клинок, который долго пролежал в ножнах и наконец нашёл руку.

— Я не стану жертвой, — сказала она тихо, и голос прозвучал незнакомо. — Я не дам ей погубить тебя. И себя не дам.

Она склонилась и поцеловала отца в лоб — сухими, твёрдыми губами. Потом укрыла его грудь одеялом до подбородка, как укрывала больного, а не короля. Расправила складку на подушке.

— Я вернусь, — пообещала она. — И приведу того, кто вернет тебя мне.

Маэрин поднялась с колен. Ноги ещё дрожали, но спина была прямой. Она не оглянулась — боялась, что, оглянувшись, снова станет той девочкой, которая только что плакала у чужой ладони. А та девочка осталась стоять на коленях у ложа, среди слёз и горького запаха трав.

К дверям вышла уже другая.

* * *

Морн.

Морн понимал, что далеко они не уйдут. А эти трое, что остались лежать у опушки Леса были только авангардом. Порченые никогда не ходят маленькими группами. Слишком опасно для них самих. Даже с Ищейками. Старик вспомнил, что встреча с парой Ищеек чуть не стоила ему жизни. Это были чудовищные твари. Гибриды человека и собаки, непонятно как ставшими одним целым. Быстрые и злобные. Почему сейчас Ищейки не напали первыми - не ясно. Но он и не хотел об этом думать. Нужно было искать хотя бы относительно безопасное место для ночлега в этом мрачном месте. И в этом ему помог Сумрак. Морн слышал мысли волка как свои, он иногда даже мог видеть его глазами. И всегда потом у него была горечь во рту и испарина. Но сейчас крайне необходимо было, чтобы юный старик-жрец мог перевести дух. Этому неженке нужно многое узнать. Многое, но не все. О, нет, самое сладкое он узнает только в самом конце пути. Но ему нужно научиться выживать. И еще, если легенды, которые он слышал от своего отца не врут, им нужен Родник. К счастью один из них был неподалеку.

"Здесь есть сухой овраг, там безопасно, я проверил", - раздались мысли Сумрака в голове Морна.

— Эй, приятель, я вижу, что ты уже еле ноги передвигаешь, — сказал он жрецу Солнца, который последние полчаса был в полуобморочном состоянии. — Я не обещаю, что постель будет, как у тебя во дворце, но если ты сдохнешь прямо на дороге, то я не получу своей награды.

Он криво усмехнулся и сбавил темп. Они почти бежали по Забытому Тракту, точнее по тому, что от него осталось, около двух часов. Сейчас была уже почти ночь. Морн и сам чувствовал усталость. Он понимал, что еще немного, и священник не выдержит. Путь был не из легких. Дорога сильно заросла, по ней давно никто не ходил. Кое где, она была завалена упавшими деревьями, приходилось либо обходить бурелом, либо перелезать и продираться сквозь кустарник. При этом старик снова и снова отмечал: предки строили удивительно хорошо. Дорога раньше сверкала белым мрамором. Она когда то была гладкой и ровной, широкой, чтобы смогли разъехаться две повозки, а по краям дороги были прорыты канавки для дождевой воды. Сейчас от этого всего почти ничего не осталось.

— Ну ка, направо сейчас, — скомандовал он негромко. Жрец, как во сне, подчинился. Они спустились в узкий, глубокий овраг, который был накрыт сверху переплетенными ветками и корнями.

— На сегодня прогулка окончена, малец, — просипел Морн. - Но мне нужно от тебя еще кое-что, жрец. Это важно, критически важно для нас обоих. Я расскажу почему. Если мы останемся здесь просто так, то Порченые или их Ищейки нас найдут. Тогда верная смерть. Поэтому ты должен наколдовать нам защиту. Я не знаю, как это делается, и знать не хочу, но если ты хочешь жить, ты это сделаешь, — он помолчал и добавил. — Я вот очень хочу.

Регвард вздрогнул. Священник понимал, что Морн просит принести очередную жертву. Но он также осознавал, что без его помощи, они вряд ли проживут до рассвета в этом проклятом лесу. Он закусил губу и потянулся к искре Эриса внутри себя, так как Солнца в этом краю не было. Искра вспыхнула и жар обжег душу. Регвард знал, что делает. Он освятил место их привала Светом Солнца. Ни одна тварь Денейры не переступит границы барьера солнечной силы. Он будет работать всего несколько часов, но до рассвета они дотянут. Жрец почувствовал, что земля уходит у него из под ног. Он смертельно устал. И время жизни его сокращалось из-за этого благословенного и проклятого солнечного дара. Морн смотрел, как жрец оседает на землю. Смотрел не мигая, пока Регвард не упёрся лбом в колени и не задышал — рвано, со свистом, как человек, который только что вынырнул из чёрной воды.

Вокруг них, по кромке оврага, разлилось слабое золотистое свечение. Свет ложился на переплетённые корни, на мокрую глину, на оскаленную пасть Сумрака — и там, где он касался земли, трава поднималась и тут же чернела, будто её прижгло.

Морн вытянул руку к самой границе света, не касаясь её.

— Значит, работает, — проскрипел он и убрал ладонь. — Твоё солнце в этом лесу — как факел в брюхе дохлой твари. И светит, и воняет.

Регвард поднял голову. Глаза у него ввалились глубже, чем утром, кожа на висках истончилась до прозрачности. Он хотел ответить, но получился только короткий выдох.

— Молчи, — бросил Морн. — Слушай. Второй раз я тебе сказки на ночь рассказывать не буду.

Он сел напротив, привалился спиной к корню и положил меч на колени. Сумрак улёгся у его ног, мордой к проходу. Глаза волка оставались открыты.

— Эти, что вышли к нам из-под дубов, — начал Морн, — когда-то были людьми. Не твари из провала, не звери. Люди. Рыбаки с Чёрной Реки, пахари с равнин, что жили ещё до того, как Лес сожрал их поля. У них были дома, жёны, скотина. Теперь у них когти и голод.

Он помолчал, глядя куда-то поверх головы Регварда.

— Лес меняет не сразу. Сначала человек просто перестаёт спать. Потом перестаёт бояться. Потом у него выпадают зубы и лезут новые — мелкие, острые, по два ряда. Кожа сходит клочьями, а под ней — что-то серое, как брюхо угря. Многие на этом дохнут. Кто выжил, тот уже не помнит, как его звали.

«Они не все одинаковые», — прошелестел голос Сумрака в голове Регварда.

Морн скосил глаза на волка.

— Помолчи, псина. Я сам.

«Ты расскажешь про Ищеек. А про тех, кто стоит за ними, забудешь».

Регвард перевёл взгляд с человека на волка и обратно. Мысли Сумрака звучали чисто, без рычания — слишком спокойно для зверя, у которого клыки в палец длиной.

— Не забуду, — огрызнулся Морн. — Про тех, кто за ними, жрецу знать рано.

Он снова повернулся к Регварду.

— Ищейки — это те, кого Лес переделал глубже. Помню, у болот я видел пару: человеческий торс на собачьем хребте, а морда — наполовину пёс, наполовину старуха. Бегают быстрее, чем ты молишься. И запах твоего страха слышат за полдня пути.

Регвард сглотнул. В горле было сухо, как после глотка из водосбора.

— Почему… они не напали первыми? — выдавил он.

Морн хмыкнул.

— Вот это правильный вопрос, солнечный. Порченые всегда ходят стаями, при них — ищейки. А к нам вышли трое, и без собак. Будто кто-то отправил их проверить, сколько ты стоишь.

«Или смотрел, сколько ты выдержишь», — добавил Сумрак.

Тишина стала плотнее. Регвард почувствовал, как золотистый барьер по краю оврага едва заметно мигнул — раз, другой, будто кто-то снаружи подышал на него.

— Он долго не продержится, — сказал Морн, кивнув на свет. — Твоё солнце в Тапиоле — как мясо на морозе: портится быстрее, чем кажется. К утру его не станет.

— К утру он не нужен будет, — прошептал Регвард. — Я… я снова освящу.

Морн не ответил. Только посмотрел на его руки — на синие вены, проступившие сквозь кожу, — и отвернулся.

«Он уже отдал больше, чем ты ему сказал», — прозвучало в голове у Регварда.

Морн замер. Челюсть его сжалась.

— Спи, жрец, — сказал он тихо, и это прозвучало почти как приказ. — Завтра твоя шкура дороже, чем моя.

Регвард хотел возразить, что не уснёт — что тело горит, что перед глазами до сих пор белые волосы и чёрные глаза из сна. Но стоило ему опустить затылок на согнутый локоть, как усталость накрыла его целиком, тёплая и тяжёлая, как одеяло, которое бросили сверху.

Он слышал ещё, как Морн что-то ворчит волку — слов было не разобрать. Потом голоса стали дальше, свет по краю оврага сделался мягче.

И пришёл сон.

Глава 3

Глава 2

Он снова был в зале из чёрного обсидиана. Грани ловили несуществующий свет и дробили его на тонкие серебристые прожилки, уходившие под свод. Девочка сидела на полу в его центре, скрестив ноги, веки опущены. Волосы белые до голубизны, как снег на вершине Элериона в час перед рассветом, стекали по плечам и дальше — на полированный камень. Под босыми ступнями Регварда пол отдавал стылым холодом, и тот поднимался по щиколоткам, по икрам, к коленям, точно камень дышал и втягивал его в себя.

— Я знала, что ты придёшь, — губы девочки не дрогнули, но голос ударил Регварду в уши, разлился под черепом, отразился от стен: казалось, заговорила сама толща зала.

— Ты обречён, но ещё не знаешь об этом. И ты идёшь ко мне, хотя меня ты тоже не знаешь. Видимо, и я обречена, потому что в тебе живёт Огонь, которого я боюсь.

Она умолкла. Регвард хотел подойти, разглядеть это тонкое, почти детское лицо: в ровных бровях, в изломе губ мерещилось что-то донельзя знакомое, как строка из полузабытого гимна. Но шаг не получился. Как будто сотни ладоней легли на плечи, на грудь, на бёдра, на спину, вдавили в ледяной пол, зафиксировали каждую связку. Воздух густел от запаха пепла и сладковатого тлена, каким пахнут увядшие ночные цветы на подоконнике запертой комнаты.

— Я… — начал солнечный священник и осёкся. — Я не понимаю. Кто ты? Почему я снова вижу этот сон? О чём ты говоришь?