Друид. Том 7. В толще воды

Захар остановился у входа в соляную пещеру, потрогал живой рукой белёсый налёт на камне и растёр его между пальцами.

– Останусь, – сказал он. – Только не из-за денег, барин, хотя от денег не откажусь, не подумай. Земли эти и мне помогли, и бойцам моим. Мы здесь всего ничего стоим, а здоровье у людей поправилось так, как не поправлялось за годы. У Прохора рука перестала сохнуть. Клим спит ночами, а он после Туркестана не спал вовсе нормально. В наших же интересах тут задержаться. Глядишь, ещё и помолодеем.

Он помолчал, глядя в тёмный зев пещеры, и добавил уже другим голосом, ровным и тихим.

– А там, может так выздоровлю, и потомством дело закончится. Я ведь давно смирился с тем, что детей у меня не будет. Лекаря в трёх губерниях руками разводили. А тут воздух ваш подышал, воды попил, и что-то во мне спорить начало с теми лекарями.

– Гарантировать не могу, – честно сказал я. – Но шанс есть. Эта земля возвращает отнятое, я такое видел уже не раз.

– Ну вот и проверим. – Усмешка вернулась на место. – Я тебе потом отпишу о результатах.

Мы ударили по рукам, живая ладонь у него оказалась твёрдой, как его протез, и двинулись обратно к поместью.

Дорогой я прикидывал, что у меня теперь есть. Землю мою держат духи по договорённости с Мохом. К ним добавились наёмники Захара, обстрелянные и на всё насмотревшиеся. Егеря мои с охотниками Виктора стоят третьей линией. Всё вместе это складывалось в силу приличную.

В прошлый раз мы дали отпор целому отряду с порталом ценой в целое состояние.

Посмотрим, что враг придумает в этот раз.

У крыльца меня ждал Виктор с готовым вопросом на лице, и я решил его раньше, чем вопрос прозвучал.

– Собери к вечеру егерей и охотников, посидим все вместе над картой. Захар остаётся со всеми своими людьми, встанете с ним по постам заново, теперь с расчётом на воду. Ручьи, пруд, берег у купален. Всё, где можно вынырнуть.

– Вынырнуть? – Виктор сдвинул брови, потом сообразил, о ком речь, и брови его поднялись обратно. – Понял. А пить-то нам что прикажете?

– Колодезную. И вели на кухне кипятить. – Я поднялся на крыльцо и добавил уже от двери: – Степану скажи, что это от осенней воды, для здоровья. Незачем пугать дом раньше времени.

Вернувшись в кабинет, я запер дверь и достал шкатулку.

Её крышка по-прежнему сидела намертво, будто вырезанная заодно с корпусом, и сила рода проходила сквозь дерево, не зацепившись ни за что. Сейчас я взялся за крышку без всякой надежды, просто чтобы проверить ещё раз перед тем, как убрать находку до лучших времён.

Крышка поддалась от первого же движения моих пальцев. Словно была рассчитана на то, чтобы барин открыл её в полном одиночестве. Хотя ни силы я в неё не вливал, ни слов не говорил, ни крови не ронял. Я просто поднял крышку, и дерево послушалось меня.

Внутри, на тёмном бархате, истёртом до залысин, лежал листок. Деревянный, вырезанный из тонкой золотистой пластины так искусно, что видна была каждая прожилка. Формой он походил на дубовый, только вытянутый, и по краю шла резьба мельче макового зерна. Я осмотрел его лекарским зрением, потом потянулся силой рода, потом просто подержал на ладони, закрыв глаза.

Ответом мне было ровное и глухое ничего. Магии в листке не ощущалось вовсе. На ладони у меня лежала красивая деревянная вещица, и всё.

Но дед не стал бы прятать в дупле такое. И тем более молчать, а Валерьян за всю свою жизнь не забывал ничего.

– Валерьян, – позвал я вслух. – Разговор есть.

Кабинет ответил мне тишиной. Я подождал, позвал ещё раз, громче.

Но старик не показывался.

Я положил листок обратно на бархат, закрыл крышку и решил, что разберусь позже, когда призрак объявится сам. Валерьян исчезал и раньше, на день, на два, по своим призрачным делам, о которых не докладывал, и всякий раз возвращался с таким видом, будто отлучался на четверть часа.

Вечером того же дня мы засиделись над картой поместья до ночи. Виктор разложил её на столе в моём кабинете, и я первым делом взял синий карандаш и прошёлся им по всем водяным жилам своей земли. Ручьи, пруд, купальни, малый ключ, старица за дальним покосом. Когда я закончил, синего на карте оказалось столько, что Кирсанов крякнул.

– Это же не оборона выходит, Всеволод Сергеевич. Это решето какое-то!

– Верно. Поэтому охранять будем иначе. Против самой воды караул бесполезен, и я не хочу, чтобы люди таращились в пруд до рези в глазах и палили по каждой выдре. Если на воде что-то пойдёт не так, нам смогут доложить и духи.

Будут следить не только за землёй, но и за водой.

Неделя после этого вышла у меня плотная. Донесение блюстителю ушло в губернию вместе с саратовским протоколом одной связкой, как я и хотел. Маг смерти получил обещанную купель у малого ключа и мой честный ответ: годы, которые съело его ремесло, вода назад не вернёт, но боль из руки она вытянула уже за два купания, и спать он теперь мог спокойно.

На втором купании я стоял рядом, и наблюдение это окупилось сполна. Маг смерти сидел в воде по грудь, с наручами на запястьях, и вдруг замер, прислушиваясь к чему-то всем своим ремеслом.

– Барон, – сказал он негромко. – Вода у вас странная.

– Чем же?

– Перекошенная она. – Он повёл ладонью под поверхностью, медленно. – Я мёртвое чую, работа такая. В любой воде мёртвое с живым в обнимку ходят: лист гниёт и малька кормит, мошка тонет и в ил уходит. А у вас мёртвое лежит нетронутое, будто его есть некому. Живое из этой воды выбрано до дна, и выбрано недавно. Так бывает, когда через воду прошёл кто-то очень голодный и подобрал всё до крошки.

За это наблюдение я продлил ему купания ещё на неделю, ведь энергетической составляющей его замечание не касалось. И мы оба сделали вид, что это входило в первоначальную сделку.

Наручи Захара разошлись по постам, а колодцы в поместье велел накрыть и запереть, объяснив это осенней листвой. Нет гарантии, что Владимир к своим не вернётся.

Данила к середине недели встал на ноги и запросился в строй, бледный ещё, но упрямый, и я разрешил ему полдня караула через день, под присмотром Фомы. Эти двое теперь ходили парой, переругивались вполголоса на каждом шагу и стояли друг за друга стеной.

Близнецы вросли в санаторную работу так, будто отработка шла у них не первый месяц: Варвара досидела две недели на записях Лизы, получила первые вольности и сияла, а Вениамин после купели мага смерти ходил задумчивый и завёл себе тетрадь, в которую записывал вопросы для меня. Вопросов там копилось на три моих бессонных ночи.

Один вопрос из этой тетради Вениамин всё-таки не удержал до вечера. Поймал меня во дворе, у коновязи, дождался, пока рядом никого не останется, и выпалил так, будто неделю репетировал.

– Барон, а почему вода его приняла? – Он мотнул головой в сторону малого ключа. – Она же у вас живая, я видел, как она с больными работает. А он маг смерти, в нём эта смерть по каналам разлита, я смотрел вашим способом, как вы учили. Живое должно было его вытолкнуть. А оно его лечит.

Вопрос был хороший, и отвечать на него в полный рост я не собирался.

– Вода не разбирает, кто прав, а кто виноват. Она разбирает, что сломано. В нём сломано тело, его она и чинит. А с ремеслом его пусть разбираются блюстители.

Вениамин покивал, записал что-то в тетрадь прямо на ходу, и по глазам его я видел, что ответ он принял к сведению, но в дело не поверил. Думал парень в опасную сторону, и за этим направлением теперь предстояло присматривать отдельно.

Настораживало меня в этой мирной неделе только одно, и заметил я это в четверг. Тишь среди недели перебралась ночевать к пруду, который появился у нас после последней перестройки санатория. Лежала она на берегу тёмным кольцом, головой к воде. Я спросил её через связь, что она сторожит, и получил в ответ образ ровной водной глади, под которой не было ничего. Пустота под водой тревожила мою змею сильнее любого зверя.

В ту же ночь я пришёл к пруду сам и сел на холодный берег рядом с ней. Тишь подвинулась, укладывая кольцо так, чтобы я оказался внутри, и мы вдвоём стали смотреть на чёрную воду. Я потянулся к лесу привычно, как тянулся сотни раз, и попросил показать мне пруд.

Лес отдал мне берега во всех подробностях, от корней ив, пьющих с кромки, до спящей в иле выдры. Каждая травинка на этих берегах была моей и отзывалась сразу. А там, где начиналась вода, образ обрывался. Для моего леса пруд был дырой в собственном теле, и дыра эта жила на моей земле всегда, просто раньше мне не приходило в голову в неё заглядывать.

Я просидел на берегу до третьих петухов, гоняя лес по всем водяным жилам, и везде получал одно и то же. Хозяин я был всему, что растёт и дышит. Тому же, что течёт, я приходился всего лишь соседом.

***

Обедали мы втроём, я, Лиза и Виктор, разложивший рядом с тарелкой ведомость по осенним походам за монстрами, потом он планировал сменить тактику за зиму и занять оборонительные позиции. Обычно этого хватало, по его словам, монстры зимой более медлительные становятся, далеко за аномалию не суются.

За окном столовой моросило, октябрь доедал последнюю сухую неделю, и Степан подавал на стол с особой торжественностью.

– Сегодня же должен быть рыбный четверг, – сказала Лиза, отодвигая от себя блюдо с кашей. – Степан, у нас в меню он стоит с лета. Рыбы нет, смотрю, уже вторую неделю. Пациентам на столе её тоже нет, а у меня трое на рыбной диете расписаны.

Степан, разливавший чай, тяжело вздохнул и поставил чайник на стол.

– Не привозят, сударыня. Я уж и в Васильевку посылал, и к волгинским торговцам. Деревенские мужики говорят, что страшно нынче на реку ходить.

Виктор оторвался от своей ведомости, и карандаш его замер над бумагой.

Я перестал есть. Ложка легла на скатерть сама собой, и я отставил чай, глядя на Степана. От нас, через подземные воды, которые выводят куда угодно, сбежал очень сильный водный маг.

Куда угодно означало в том числе и в реку, которая кормит рыбой всю нашу округу.

– Страшно им, – повторил я. – Почему это?

Степан развёл руками, и по лицу его было видно, что сам он мужицким байкам значения не придал.

– Рассказывай подробнее, – велел я. – Всё, что говорят. Что именно теперь пугает деревенских мужиков?

Глава 3

Степан покосился на дверь, будто проверял, не слушает ли кто из коридора, и заговорил вполголоса.

– Сети режет, барин. Мужики ставят с вечера, а к утру достают располосованные, и не рыбой – она так не рвёт. Ровно ножом, только нож этот имеет пару: две прорехи рядом, потом ещё две. У Матвеевых челнок нашли под Старой мельницей, перевёрнутый, а вёсла целые, оба лежат рядышком на воде и не уплыли. Бабы у мостков след видели. По воде шёл, против течения, а ветра не было.

– Что ещё за след? – не понял я.

– А как от лодки, барин, только лодки никакой нет. Вода расходится, и всё тут, – Степан помялся. – И старуха Матвеевна своё твердит. Мол, омутники проснулись. Ей девяносто второй год, её саму этим словом в детстве пугали, чтоб к воде не лезла. В тихом омуте, говорит, они и живут, ждут своего часа. Я бы и внимания не обратил, да только после того, что с братьями Клюевыми стряслось...

– Погоди, Степан. И опять туда же! Почему ничего мне не рассказал сразу?

– Так вы заняты были, барин! Да и потом, брат воротился, горя не случилось, – растерялся Степан. – А я слухам тоже лишний раз не верю. Они порой такие – смех один да и только. Кто знает, на что у них там сеть напоролась.

– Рассказывай, что с братьями? – перебил его я.

– Ушли на ночную ловлю вдвоём, а вернулся один Никита. Второго, Егора, из воды вытащил еле живого. Наглотался тот, и поранило его. Лежит теперь дома, в себя не приходит третьи сутки. А Никита молчит. Здоровый мужик, борода лопатой, а сидит у братовой лавки и молчит.

Виктор оторвался от своих мыслей.

– А ведь рыбой у нас три деревни кормятся, – сказал он, глядя не на меня, а куда-то в свои подсчёты. – Зимой она треть стола занимает. Если река до ледостава так и простоит пустая, к весне будет голодно. А на голод из губернии приезжают уже не монстры, а комиссии.

– У меня трое на рыбной диете расписаны, – негромко добавила Лиза. – Заменить нечем, я уже смотрела.

Я отодвинул чай, потому что всё сходилось в одну сторону, которая мне не нравилась. Неделю назад из моей купальни через подземные воды ушёл маг, который пьёт живое как воду. А теперь на реке, куда те воды выводят, что-то режет сети и людей, а потом ещё не оставляет следов.

Совпадением всё это могло оказаться с тем же успехом, с каким пожар совпадает с поджигателем.

– Собирайтесь, – сказал я. – Едем сегодня. Виктор, Данила с Фомой, Тишь. И пошли за Захаром, пусть возьмёт двоих. Сначала Васильевка, потом река.

– А мне? – спросила Лиза.

– А тебе я привезу пациента. Судя по рассказу, помощь твоя точно понадобится.

***

В Васильевке я сразу обратил внимание на мостки. Пусто, никого нет.

Природа этого места работала не как в других городах или деревнях. Весной и в начале лета река подсыхала, а к осени разливалась во всю ширь. Поэтому при первом знакомстве с рекой я отмечал, что можно её пройти вброд. Потом река наполнялась, и сейчас я видел её в полную ширь.

А деревенские ещё и сказывали, что каждый год река себя по-разному ведёт. Я и сам заметил такую водную особенность, как и с лесом. Озёра на моих землях могли то появляться, то исчезать.

Лес договаривался с водой, и они вместе решали, где всплывёт новое пятно воды и когда уйдёт под землю. Но растений лес “на дне” не оставлял, а потому я и оставался слеп. Только если их остатки или водоросли искать. Или на худой конец с мавками договариваться. Но и это не даёт зрение, скорее возможность ощутить лишь частичку скрытого.

Сейчас же, несмотря на то, что день стоял ясный, самый рыбацкий, на берегу не было ни лодки, ни мальчишки с удочкой, и сети висели по заборам сухие. Деревня жила спиной к реке, и уже по одному этому было видно, до чего ей страшно.

Бабы говорили охотно и путано, перебивая друг друга. Мужики коротко и неохотно, глядя мимо. Слово “омутники” здесь произносили, не понижая голоса, буднично. Старуха Матвеевна, сухая и прямая, как жердь, изложила мне всё, что помнила с девичества. В омутах живут, наверх не ходят, берут только того, кто сам к ним свесится. Так было при её бабке и при бабке её бабки.

– А теперь, барин, они сами ходят, – закончила она и поджала губы. – Стало быть, кто-то их поднял. Сами бы не встали.

К Клюевым меня проводил староста.

Изба стояла справная, но в ней пахло болезнью. Егор лежал на лавке под тулупом, и я прочёл его по-лекарски раньше, чем присел рядом. Он был жив, лёгкие чистые, воду из него выгнали правильно, и рёбра остались целы. А вот дальше начиналось то, из-за чего мне пришлось осматривать его куда внимательнее.

Поперёк голени шли борозды. Парные, глубокие, уже затянувшиеся. Заживали они правильно, тело работало как надо. Но жизненная сила вокруг ран не собиралась, как собирается у всякого раненого, а стояла тихо. Это и раной не назовёшь. Как раз ощущение такое, будто оттуда пили.

Уж не Владимир ли постарался? Нет, как-то это странно. Сомневаюсь, что в первую очередь он бы взялся кидаться на здешних рыбаков. Так бы он себя выдал.

Егор в себя не приходит не из-за травмы, это уже очевидно. Голова была цела. Просто сознание куда-то ушло из-за встречи с тем, кто его поранил.

– Забираю его в санаторий, – сказал я старосте. – Сегодня же, на нашей повозке. Лечение за мой счёт.

У двери меня догнал его брат Никита. Третьи сутки он молчал, и я не стал его расспрашивать. Мы сели на крыльцо рядом, помолчали, и он заговорил сам, глядя на свои руки.

– Я думал, всё, потерял братку, – голос у него был хриплый. – Его без всплеска взяло, барин. Понимаете? Без всплеска. Сом бьёт, щука бьёт, любая тварь воду рвёт. А тут он сидел на корме и просто сполз за борт, будто его за ноги потянули. Я за ворот успел ухватить. Тяну, а оно оттуда тянет, и сила в нём ровная. И руку я видел, – Никита сжал кулаки. – По борту борозды остались, гляньте на челноке. Пальцы, барин. Как есть пальцы, только длинные и без ногтей. Не человечьи.

– Ты его вытянул, – сказал я. – Запомни из всей той ночи одно это. Вытянул. Остальное теперь моя забота.

Он немного успокоился.

– Матвеевна брешет или нет? – спросил он тихо. – Омутники?

– Вот это я и поеду проверять.

Про туман он вспомнил уже у повозки, когда Егора укладывали на солому. За два дня до той ночи река двое суток стояла в тумане. Белом, плотном, от берега до берега. В октябре, при ясном небе. Деды такого не помнили.

А вот я помнил, что неделю назад из моей купальни ушла вода, которая думает.

К реке мы уже вышли ниже деревни, у глинистого откоса, и Виктор взялся за дело раньше, чем я успел распорядиться.

Он снял сапоги, вошёл по колено и встал, закрыв глаза, а я смотрел, как под водой от его ступней расходится по дну медленная дрожь. Земля под рекой была прежней, и она отвечала его магии.

– Полоса тут, Всеволод, – сказал он через минуту. – По самому руслу идёт. Саженей двадцать шириной. Дно в ней мёртвое. Ил пустой, ракушка створками кверху, ни малька, ни жучка, ни пиявки. А по краям полосы всё живое, как положено. Будто в реке образовался фарватер.

– Куда идёт?

– Вверх, – он открыл глаза и посмотрел на меня. – Против течения. Кто ж по реке вверх ходит?

Тот, кому течение не указ. Тот, кто сам вода.

А вверх по течению, через три излучины, в реку впадал мой ручей. И все ручьи моей земли, если идти против воды, сходились в одно место – к сердцу, к Истоку. Владимир не блуждал.

Он шёл пить из того, что не кончается. Возможно, почувствовал, что на моих землях есть сильное место. Вот и ищет теперь.

– Тишь, – позвал я. – Посмотри воду.

Она лежала у моих ног тёмным кольцом и на зов не двинулась. Впервые за всё время. По связи пришёл образ, короткий и ясный. Тишь видит, а в глубине ничего нет. Однако это “ничего” на неё смотрит.

Я не стал настаивать. Василиск, способный окаменять взглядом, боялся глядеть в реку, и одно это говорило больше, чем весь осмотр Виктора.

Следы на откосе нашёл Захар.

Он присел у самой воды, тронул глину рукой и подозвал меня молча, кивком. По глине, от воды и обратно в воду, шли отпечатки. Ладонь как ладонь, пять пальцев, только длинных, без ногтевых лунок, и шаг между отпечатками был короткий, ползущий.

Цепочек таких по глине шло семь, разных, вразнобой, и свежие ложились поверх старых.

– Не одна тварь ходит, барин, – хмыкнул Захар. – Стая.

Мы продолжили путь. Теперь уже держались предельно осторожно. Я велел своим людям смотреть в оба.

Однако долго спокойствие не продлилось.

Фому твари взяли у мостков, первым из нас.

Он стоял крайним, спиной к воде, докладывал мне про челнок Клюевых, и вода за его спиной не шелохнулась, не пошла кругами, ничего. Просто из неё взметнулись руки и взяли его за пояс и за ворот, аккуратно.

– Фома! – крикнул я и рванулся вслед за ним.

Он успел вцепиться в сваю, а я в него. Тварь тянула из воды, как и говорил Никита Клюев, ровно и без рывков. Свая скрипела, и Фома молчал, экономя дыхание, только сапоги его уже были в воде по голенище.

Данила ударил первым, не дожидаясь команды. Белый огонь пришёл в воду у свай и тут же исчез. Зашипело, встал пар, и всё. Бить огнём в реку было всё равно что бить кулаком в перину, и один удар из дозволенных ему двух мы потратили впустую.

Пока что я не решался давать ему добро на дополнительные атаки, даже несмотря на то, что в поместье фон Штерна ему удалось ударить и в третий раз.

– Не жечь! – крикнул я. – Виктор, дно! Выкинь её на берег!

Захар уже был у свай. Протез его сомкнулся на запястье твари, и я впервые увидел, чтобы эта дорогая механика дала сбой. Пальцы протеза скользили. Тварь была гладкая, как обмылок, и чертовски сильная. Захара повело к краю мостков вместе с Фомой.

А потом Виктор ударил обеими руками у берега, и река у мостков вспучилась горбом, выплеснулась, и на глину вместе с волной вылетело то, что держало Фому. Существо не разжало рук даже в полёте, и Фома покатился по берегу вместе с ним.

Теперь мы увидели тварь целиком: длинная, с человека ростом, гладкая, без чешуи и без глаз. Голова была, а лица не было – ровное место. Руки человечьи по форме, с теми самыми длинными пальцами, и ими она держала Фому за ворот, а он бил её кулаком. Безуспешно.

– Не пускать её к воде! Держим! – это было единственное, что я понял про неё сразу, и понял по-лекарски. Из неё не текла кровь, из неё вообще ничего не текло, но там, где по ней прошёлся протез Захара, кожа уже подсыхала, серела и трескалась, как глина на солнце. Тварь была из воды, и воздух её убивал.

Дальше пошла трудная, но короткая работа. Виктор поднял между тварью и рекой земляной вал по пояс. Захар навалился, отдирая её пальцы от Фомы по одному. Я скомандовал, и Тишь, которая не пошла в воду, на суше сработала отлично, и золотые глаза её вцепились в безглазую голову. Не знаю, что она там нашла вместо взгляда, но тварь на полсекунды застыла, и этого замешательства хватило.

– Данила. Ещё раз! – велел я.

Он ударил в упор, коротко, и подсохшую тварь взял белый огонь. Но всё же она не сгорела. Высохла до конца, разом, съёжилась, как лист на углях, и осталась лежать на глине серой пустой шкурой.

Фома сидел у вала, держась за горло, и смотрел на эту шкуру.

– Второй раз за месяц, – просипел он. – То маг со спины, то это. Барин, я в караул у воды больше спиной к ней не встану, увольте.

– Никто не встанет, – сказал я.

Я присел над шкурой и прочёл её, сколько успел, пока она оседала. Крови нет. Костей, считай, нет, хрящ один. Внутри пусто и мокро. Тело, собранное из воды и совсем небольшой горсти живого, и горсть эта была чужая, краденая, я узнал её вкус. Так на моей земле пахли места, где прошёл Владимир. Уже успел выучить.

А потом я сделал то, что делать не хотел, и потянулся чутьём к реке.

Река молчала, но под её молчанием, в глубине, у самого дна стояли они. Я не мог их изучить, чутьё моё в чужой воде работало вполсилы, но их было много. Десятки. Они висели в тёмной пучине неподвижно, головами к берегу, и смотрели своими незрячими мордами. Всё это время, пока мы убивали их сородича, они наблюдали.

И не вмешались, но страха в них не было совсем. Было терпение, нечеловеческое. Им было велено ждать, или они сами решили ждать – теперь уже не важно.

Главное, мы теперь знаем, что деревенские сплетни оказались правдивыми.

– Уводи людей выше по берегу, – велел я Захару. – Всех. Мне нужно побыть у воды одному.

Оставшись один, я первым делом попробовал подойти к делу по-хозяйски.

Сел на корточки у кромки, положил ладонь на мокрую глину и потянулся к реке так, как тянусь к своему лесу. Лес на такое отзывается весь, от корней до вершин. Река не отозвалась никак. Она текла сквозь моё чутьё, и я для неё был обычным человеком на берегу.

Тогда перестал требовать и решил заплатить вперёд.

Я снял с пояса флягу, полную воды с малого ключа, открутил крышку и вылил всю, до капли, в реку. Молча. Не прося ничего, не приговаривая, не торгуясь. С Мохом это когда-то сработало, и всё время на этой земле я следовал одному правилу.

Сначала заплатить.

Живая вода ушла в тёмную без следа, и с минуту у берега не происходило ровным счётом ничего.

А потом у моих ног, в мелкой заводи между двух камней, вода перестала рябить. Разгладилась в зеркало, хотя река вокруг шла в прежнем темпе. Я наклонился и увидел в этом зеркале отражение.

Отражение было не моё, из воды на меня смотрело женское лицо. Молодая, кожа серая, как речная галька, и с чёрными волосами, которые расходились по зеркалу кругами мелкой ряби. Глядело на меня без приветливости.

– Тихая, – я назвал её имя, и наклонил голову. – Здравствуй, хозяйка.

– Откуда ты знаешь моё имя, береговой? – голос пришёл не из воды, а как у духов – сразу в голову, и был он ровный, без плеска. – Деревенские назвали, да? Болтливы. Даже о духах слухи распускают.

– Отнюдь, мне о тебе никто не рассказывал. Источники у меня иные, – произнёс я, но не стал упоминать о книгах Валерьяна, которые уже давно успел перечитать. – Слышал, наоборот, жители к тебе с уважением относятся. Пугает их кое-кто другой.

Рябь прошла по отражению и улеглась.

– Ты пролил в меня свою воду, сухой. Зачем? – спросила она. – Думаешь купить реку флягой?

– Думаю поздороваться. За флягу реку не покупают, цены мне известны. Я пришёл спросить.

– Спрашивать здесь могу только я, – в голосе не прибавилось ни силы, ни злости, и всё же он придавил, как давит толща воды на нырнувшего. – Ты стоишь на моём берегу. Твоя земля кончается там, где начинается мокрая глина.