Наследница - В тени отца

Алексей Кузьмищев

Наследница: В тени отца

Пролог

Дождь в Городе был не просто погоднымявлением, а состоянием вселенной. Он шёл не для орошения, а чтобы размыватьграницы, следы и надежды. Он превращал Город в гигантскую гравюру в оттенкахсвинца и гниющей меди. У входа в таверну «Подлый горшок» одинокий масляныйфонарь боролся с сыростью, и его агония тоскливо отражалась в луже,растоптанной бесконечными струями.

Из этой промозглой тьмы выплыла широкаямужская фигура, похожая на тюк мокрого тряпья. Дверь с протестующим скрипомотворилась, впустив не просто холод, а саму суть улицы — запах мокрого камня,дешёвого угля и отчаяния.

Воздух в таверне был густ, как совестьгородского совета. Пахло прокисшим элем, влажной псиной и дешёвыми амбициями.Фигура замерла на пороге, сбросила капюшон, открыв лицо, словно высеченноетупым зубилом. Шрам через щёку был не просто отметиной — это была история оплохих решениях, написанная кривым почерком. Его тяжёлый взгляд, липкий какдёготь, медленно обвёл зал. Под этим взглядом редкие посетители вжимались встулья, находя невероятную глубину в своих почти пустых кружках.

Его тусклые глаза, такие же как гильдейскийзначок на его потёртом кожаном нагруднике, наконец нашли цель — хрупкую фигуркудевушки в тёмном углу. Она вела обречённую беседу с ужином сомнительнойприроды. Он приблизился, и его тень упала на стол, поглотив последние признакиаппетита.

— Лисси, — просипел он голосом, похожим наскрип несмазанных шестерёнок. — Босс требует. Гильдия Воров ждёт. Одиночек онне терпит. Плохо для бизнеса.

Лисси лениво подняла взгляд от кружки, вкотором плескалось нечто, напоминавшее застарелую обиду.

— Позвольте угадать, — сказала она, и в еёзелёных глазах мелькнула холодная искра. — Вступительный взнос, ежемесячныеотчисления, две трети с контракта… и обязательное приобретение зелий угильдейского алхимика по специальной цене?

— Да, — простодушно согласился громила. — Ноесть соцпакет: страховка от гвардейских дубинок, юридическая помощь при аресте,скидки у алхимика на противоядия.

— Ага, — фыркнула она, отодвигая кружку. — Иодин из пунктов мелким шрифтом гласит о «безвозмездной передаче биоматериала вслучае несовместимых с жизнью увечий Гильдии Некромантов». Спасибо, не горюжеланием, чтобы мои косточки использовали как учебное пособие.

— Тогда я вежливо, но твёрдо провожу тебя кбоссу, — заявил громила, делая шаг вперёд с грацией парового катка. — Хочешь тыэтого или нет.

Занятый своей речью и вторжением в чужоеличное пространство, он не заметил, как тонкие пальцы Лисси, скользнув под стол,ловко раскрыли пряжку его ремня.

Лишённый поддержки, старый кожаный пояс сдалсвою единственную функцию. Законы физики, всегда относившиеся к Лисси снеприязнью, на этот раз сработали как по заказу. И поношенные штаны громилыобразовали предательскую ловушку.

Громила рухнул с глухим, влажным шлепком,похожим на падение мокрой глины на липкий пол. Пара точных движений — и громилауже постанывал, пытаясь совладать со своим достоинством и чувствомнесправедливости мироздания.

Лисси, вертя в пальцах трофейный ремень,грациозно поставила ногу на стол. Свет фонаря выхватил её лицо: насмешливыйизгиб губ, острый подбородок и пронзительно-зелёные глаза.

— Передай своему боссу, — её голос разрезалдушный воздух таверны, — что одиночки бывают разными. Одни — потому что их всебросили. А другие — потому что сами всех бросили.

С этими словами она сорвала кошель строфейного ремня и, высыпав монеты себе в ладонь, отшвырнула его в сторону.После чего с гордо поднятой головой направилась к двери на кухню к черному ходу.Когда она скрылась за дверью, оттуда вдруг, неожиданно раздался какофоническийконцерт: грохот кастрюль, треск бьющейся посуды, звон фарфора и сдавленныеругательства.

— Я в полном порядке! — донёсся её голос. —Запиши на мой счёт! И мои соболезнования суповому котлу!

Через пару минут Лисси выскользнула на улицу вчёрный зев задней двери, отряхивая куртку от остатков рагу. Её рука потянуласьк тыльной стороне ладони, где под перчаткой теплилась руна — наследственныйшрам и пропуск в мир, от которого она бежала.

Из тени склада отделилась новая фигура. Егоплащ не шуршал, а будто впитывал звук, и вместе с ним пришёл странный,неуместный здесь запах — не сырости и гнили, а тонкий аромат дорогих духов ирозового масла.

— Лисси, дочь Гаррета, — произнёс незнакомецровным голосом. — У меня для вас предложение. Очень выгодное. Крайне срочное инеобходимое.

АКТ ПЕРВЫЙ

.

Глава 1: Неприятности начинаются с выгодных предложений

Дверь в «Подлый горшок» с тихим, обречённымвздохом захлопнулась за ними, отсекая сырой, пропитанный туманом мрак переулка.Внутри пахло старым деревом, прокисшим элем и вековой пылью, застоявшейся вуглах, как невыплаченные долги. Воздух был густым и неподвижным, а единственнымисточником света служила тусклая лампада за стойкой, отбрасывающая дрожащиетени, которые казались куда более одушевлёнными, чем пара подвыпившихзавсегдатаев в дальнем углу. Их тихий спор о том, чей пинчер крысолов лучше,был единственным признаком жизни.

Оказавшись снова в «Подлом горшке», Лиссипровела рукой по волосам, смахивая невидимые капли городской мглы — онивъедались в кожу, как мелкая тоска. Её спутник, тот самый щуплый незнакомец,семенил следом, его пальцы с нервной одержимостью теребили потрёпанный рукавдорогого плаща. Он выглядел так, будто пытался стянуть с себя собственную кожу,чтобы проверить, на месте ли ещё кости, или, может, сбежать от самого себя.

— Жаль, что мастера Гаррета уже нет с нами, —тихо начал он. Голос его был похож на звук нервно перебираемых клавиш клавесинав пустом доме. — Он мог выполнить любое, самое деликатное дело. С изяществомхудожника и точностью часовщика. Без лишнего шума.

Тень лёгкой, привычной грусти скользнула полицу Лисси. Она кивнула, глядя в темноту за окном, где туман обволакивалфонари, словно призрачный саван. В такие моменты она почти физическичувствовала его за спиной — не призрак, а ощущение: лёгкое давление на плечо,будто кто-то смотрит через него, оценивая ситуацию. «Папа, — подумала она, —этот тип пахнет бедой. И дорогими духами. В основном бедой».

— Да, — просто сказала она вслух, и в этомкоротком слове поместилась целая история, которую Город знал лишь в виде легенди слухов. Никто, кроме неё, не знал истинной, абсурдной точки в конце этойистории. Она хранила эту тайну, как хранят стыдную семейную болезнь. — Он былнепревзойдённым мастером. Его пальцы знали магию, которой не учат в книгах —магию неслышных шагов и невесомых прикосновений. И умение уходить, не оставляядаже тени сожаления.

Незнакомец наклонился через стол, и его запах— дорогих духов «Ночная страсть», смешанный с запахом накрахмаленной сорочки инеразбавленной тревоги — ударил Лисси в нос, как физический удар.

— Надеюсь, его дочь унаследовала не только егознаменитые глаза, но и его уникальные навыки, — прошипел он. — Мне требуетсяваша профессиональная помощь. Помощь в одном очень деликатном предприятии.

Лисси откинулась на спинку стула, скрестивруки. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его жалкой фигуре. Егострах был почти осязаем, он висел в воздухе плотным облаком. Отец бы сейчасприщурился, пробормотав себе под нос что-то вроде: «Страх — это валюта, дочка.Главное — понять курс. Либо он платит тебе, либо тобой». И Лисси началаприкидывать курс этого конкретного страха.

— Опыт и мастерство — товар штучный и, увы,наследственный, — произнесла она, постукивая пальцем по грубой деревяннойстолешнице. Этот стук отдавался эхом в пустом зале. — Если ваша оплата способнаменя заинтересовать, а не просто покрыть расходы на похороны — свои,разумеется, — то можете продолжать. Но без поэзии. Только факты.

Незнакомец сглотнул, и его кадык заплясал натощей шее, как паук на нитке. Он оглянулся по сторонам с преувеличенной, почтитеатральной подозрительностью, хотя в таверне не было ни души, способной егоподслушать, кроме, разве что, дремавшего за стойкой хозяина, чьё сознание давноуплыло в более весёлые и менее пахнущие прокисшим элем края. Он наклонился ещёближе, и его шёпот стал едва слышным, но оттого ещё более пронзительным, какигла в тишине.

— Вам нужно… добыть для меня одну личную вещь.Трусики… — он сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух, словно произнося сакральноезаклинание, — святой Агнесс.

Лисси, обычно невозмутимая, как гранитнаяголова на кладбище забытых богов, медленно моргнула. Её мозг, отточенный назаказах об украденных договорах, исчезнувших артефактах и подслушанныхсекретах, на секунду отказался обрабатывать информацию. Он просто выдал белыйшум и образ отца, который, ей показалось, мысленно схватился за голову. «Вот ивсё, — подумал бы он. — Моё наследие. Трусики святой дамочки».

— Святой Агнесс? — переспросила она, чтобыудостовериться, что туман портового района не затуманил ей слух навсегда. —Правой руки главы церкви Святого Света? Той самой, что лично выковывает гвоздидля еретиков и использует пушки как колокола?

Лицо незнакомца озарила странная, искажённаяулыбка, в которой смешались восторг, нездоровый экстаз и щепотка священногоужаса.

— О да! — прошипел он, и его глаза закатились,словно он вкушал нектар самых запретных богов. — И не из её комода, нет! Этодолжно быть… снятое с неё самой. Непосредственно. Чтобы сохранился… ну, выпонимаете… священный пот… аура непорочности… тепло живого чуда!

Теперь Лисси смотрела на него с неподдельным,почти антропологическим изумлением, как смотрят на редкий и явно ядовитый видпоганки, который ещё и разговаривает.

— Да вы в своём уме? — спросила она безвсякого пафоса, констатируя медицинский, как ей казалось, факт. — Эта… женщина…два метра ростом, если не считать шишака на шлеме, и вся состоит из кованойстали, мышц и неукротимого фанатизма. Она своим молотом «РассветныйРазрушитель» не гвозди забивает, а выбивает ересь трактатами из череповсомневающихся! Она, говорят, на завтрак подшипники перемалывает, а на обедсъедает целую делегацию скептиков веры!

— Вот именно поэтому я и обратился к вам! —воскликнул незнакомец, внезапно воспрянув духом, как мученик на костре,почуявший запах жареного. — Как к последней надежде! Как к профессионалувысочайшей пробы! Я видел, как вы стянули ремень из штанов того гильдейскогоувальня. Это было… прекрасно. Как смертоносный танец. Как поэзия воровства!Настоящее искусство Гаррета!

— Но зачем они вам?! — не удержалась Лисси,впервые за долгое время, чувствуя, что теряет контроль над диалогом, как теряютноски в стиральной машине вселенной. — Вы хотите их надеть для вдохновения?Выставить в позолоченном реликварии? Использовать как святой грааль для ваших…специфических литургий?

Незнакомец вдруг выпрямился, и его лицоприняло выражение оскорблённой деловой респектабельности.

— Мисс Лисси, — сказал он с лёгкой укоризной,будто она спросила о цене его души на распродаже, — я думаю, этот скромныйаванс избавит вас от бремени ненужных вопросов. Детали заказа — ваша забота.Мотивация заказчика — его священная тайна.

Он извлёк из недр плаща увесистый кожаныйкошель и с глухим стуком бросил его на стол. Звук был на удивление сладостным имногообещающим, как предсмертный хрип врага. Когда Лисси взяла его, онапочувствовала не только вес монет. Кожа кошелька была странно тёплой и пахла неденьгами и дорогой выделкой, а ладаном, лавандой и чем-то сладковатым, почтиприторным.

Пока Лисси машинально взвешивала его на ладони(вес говорил о серьёзности намерений куда красноречивее любых бредней),незнакомец снова откинул голову, и его взгляд утонул где-то в закопчённомпотолке, предаваясь каким-то очень личным и, без сомнения, психиатрическиинтересным предвкушениям.

Лисси на секунду задержала взгляд на егобледном, искажённом гримасой лице, затем на кошельке, а потом мысленноприкинула. Стоимость нового, сверхтонкого комплекта отмычек от слепого мастераДаркса Осязателя. Цена хорошей страховки от сотрясения мозга, нанесённогоцерковным молотом (если такая вообще существует). И долг. Долг перед тенью,которая ждала, что она справится. Что не опозорит имя. Даже выполняя заказы, откоторых у самого имени могла бы возникнуть мигрень.

Она сунула кошелёк за пояс. Монеты приятнооттягивали ткань.

— Хорошо, — сказала она, и в её голосе вновьзазвучала сталь профессионала, слегка подпорченная осознанием полнейшего абсурдапредприятия. — Лишних вопросов не будет. Только деловые детали: распорядок дня,охрана, планировка. И… размер.

Она вздохнула. Где-то там, за гранью, призраквеличайшего вора в истории Города, Гаррета, вероятно, тихо смеялся. Или плакал.Или делал и то, и другое одновременно. «Знаешь, пап, — мысленно сказала онаему, — ты крал короны у королей и секреты у богов. А я... я иду за бельёмфанатички для заказчика с заскоком. Надеюсь, ты горд тем, как я развиваюсемейный бизнес». Ирония, решила Лисси, была не просто проклятием. Она была ихединственным настоящим семейным достоянием.

Глава 2: Убежище

Воздух в часовой башне был не просто пыльным.Он был законсервированным. Консервированным временем, тиканьем невидимыхшестерёнок, запахом старого дерева и масла, которое забыли сменить ещё припредыдущем бургомистре, чьё имя теперь помнили только моль и налоговые архивы.

Лисси двигалась в этом воздухе, как тень,рождённая самим сумраком. Её ботинки с мягкими подошвами не ступали, а касалисьскрипучих ступенек винтовой лестницы, будто ведя с ними тихий, давно заученныйдиалог:

«Простите, почтенная третья ступень, дайтепройти… Мистер Скрип, не шумите сегодня, я не в настроении, а у вас и такрепутация сплетника».

Ступеньки скрипели не из вредности, а по долгуслужбы — они были старыми, честными деревяшками, чья работа заключалась в том,чтобы предупреждать мир о любом движении в их владениях. Но Лисси знала ихязык. Она перепрыгивала через самые болтливые, наступала на крайние,заговорщицки молчавшие доски. Её движения были грациозной, бесшумной насмешкойнад самой идеей шума. Она не кралась. Она плыла вверх, против течения времени,стекавшего вниз тяжёлыми каплями тиканья огромного механизма где-то в каменныхнедрах башни.

И вот он — чердак. Не просто помещение подкрышей, а Убежище. С большой буквы, как Город, в котором они жили, и какСмерть, которая забрала отца. Это было место, где правила пыль, тишина ипризраки былых триумфов.

Воздух здесь был другим — сухим, пахнущимпергаментом, металлом, воском и далёким-далёким яблоком из забытой в углукорзинки, которое давно превратилось в мумифицированное напоминание о том, чтои съедобное может стать вечным, если его достаточно сильно забыть. Пыль лежаларовным, почти церемониальным слоем везде, кроме узких тропинок, протоптанных еёногами.

На грубо сколоченном столе, служившем когда-тодверью в чью-то прежнюю жизнь, стоял подсвечник в виде совы с одним горящимглазом-свечой. Его свет дрожал, отбрасывая на стены пляшущие силуэты странныхинструментов, крюков, свёртков и запертых на хитрые замки шкатулок — наследиемастера Гаррета. Не сокровища, а инвентарь. Орудия труда.

И — портрет.

Он висел немного криво, будто человек на нёмтолько что отклонился, чтобы избежать брошенного кем-то цветка, или, что болеевероятно, летящей гильдейской метки. Седеющий мужчина с острыми, умными чертамилица и глазами. О, эти глаза! На холсте они были просто зелёными мазками. НоЛисси помнила их настоящий цвет — цвет морской волны в узкой бухте подполуденным солнцем, цвет старого изумруда, в котором застыли тысячи тайн иодна, всегда ускользающая, усмешка. Такие же, как у неё. Её единственноенесомненное наследство, помимо руны и хронического невезения.

«Ах, папа…» — выдохнула она, и слова повисли втихом воздухе, смешавшись с пылью, которая медленно хоронила его следы.

Она не просто вспомнила. Она увидела. Не себядвенадцатилетнюю, а тот вкус — вкус головокружительного восторга, смешанного сострахом, что вот-вот поймают. Запах толчеи на Нижнем рынке, крики торговцев,ароматы специй и гнили. И его рука, тяжёлая и тёплая, на её плече. Скупойкивок. Сухие слова, произнесённые так, будто он комментировал погоду: «Чисто,Лисс. Кошелёк лежал глубоко. Не каждый взрослый так сумеет». И этот кивок, этасдержанная похвала грели её больше, чем все солнца всех миров.

А потом, уже дома, в этом самом Убежище, онворчал, пытаясь заштопать ей порванный на вылазке рукав. Игла в его пальцах,способных вскрыть любой замок, выглядела нелепо, а стежки получались кривыми,как ухмылка пьяного стражника. «Величайший вор Города, — бормотал он, уколовпалец, — не может справиться с ниткой. Вот она, ирония». И в тот момент он былне легендой. Он был просто её отцом. Немного неуклюжим, немного уставшим, ибесконечно родным.

Слёзы подступили не сразу. Они собралисьгде-то глубоко внутри, пока её взгляд блуждал по знакомым теням. А потомнахлынули, тихие и горькие, как дождь за окном, когда перед мысленным взоромвсплыла та ночь. Ночь, которая разделила жизнь на «до» и «после», как тупойгильотиной.

Портовый район. Дождь, стиравший границы междунебом и морем, между крышей и пропастью, между гением и фарсом. Они работали —выслеживали груз, который должен был прибыть на склад гильдии алхимиков. Папашёл впереди, его плащ сливался с ночью. Он был не человеком, а частью темноты,её олицетворением, её тёмным гением. Великий Гаррет. Призрак. Легенда, котораяне оставляет следов.

И эта проклятая кожура. Жёлтый полумесяц,предательски блеснувший в свете одинокого фонаря, будто насмешливая улыбкасамой вселенной. Неуклюжий, пошлый, идиотский кусочек быта, затесавшийся ввысокое искусство теней. Он поскользнулся. Не на мокрой черепице, не наобледеневшем карнизе — нет, это было бы достойно, трагично, эпично. На кожуребанана, выброшенной каким-то пьяным матросом, для которого этот фрукт былпросто едой, а не орудием низвержения титана.

Падение было не быстрым. Оно было… медленным,нереальным, как в дурном сне. Он не кричал. Он просто летел спиной к бушующемучёрному морю, а его глаза — эти изумрудные глаза — были широко раскрыты. В них небыло страха. Не было даже гнева. Было чистейшее, неподдельное удивление.Удивление перед вопиющей, абсурдной нелепостью финала. Великий Гаррет,перехитривший сотни замков, ловушек и стражей, был побеждён фруктом.

А она стояла на краю крыши, и её ноги будтовросли в мокрую черепицу. Весь мир сузился до этого летящего силуэта. Онахотела крикнуть, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип. В её голове,полной воровских трюков и планов, билась одна-единственная, отчаянная, глупаямысль: «Вернись, пап. Это не по правилам. Ты же не можешь вот так… Вернись!».Но он не вернулся. А тёмные, маслянистые воды Портового района приняли его безвсплеска, будто он был всего лишь ещё одной тенью, вернувшейся домой.

Мир не рухнул. Он просто… съёжился, сталплоским, беззвучным и очень, очень глупым. А потом — жгучая боль на тыльнойстороне левой ладони, будто кто-то приложил раскалённую печать. Она вгляделасьсквозь пелену дождя и слёз. Руна. Чистая, ясная, будто выведенная невидимымпером по мокрой коже. Ключ. Знак Хранителя. Наследство, которое нельзя вернуть,продать или потерять. Проклятое благословение.

«Папа…» — прошептала она уже в настоящем, вбезопасном Убежище, проводя пальцем по гладкой, прохладной поверхности руны,которая никогда не меняла температуру. — «Как же я по тебе скучаю. Такаянелепая… такая глупая смерть. Ты бы её возненавидел».

Она выпрямилась, смахнула влагу с щёк резким,почти злым движением, как смахивают паутину. Грусть осталась, занозой в сердце,но её оттеснила твёрдая, холодная решимость, закалённая в горниле этогоабсурда.

— Никто не узнает, как ты погиб, — сказала онапортрету... — Я не позволю им смеяться. Не позволю уличным певцам сложитьбалладу о Гаррете и банане. Твоя легенда — это всё, что у меня осталось. Этотвоя честь. Это мой щит. И я буду хранить её, даже если она будет резать мнеруки.

— Для всех — для гильдии, для городскихсплетен, для уличных баллад, которые поют, фальшивя, в тавернах. Ты — ГарретВеликий, Призрак Тени, исчез в ночи. Как и подобает легенде. Твое последнее делоосталось нераскрытым. Твою тень так и не поймали. Ты не поскользнулся набанане. Ты растворился тенью во тьме. И точка.

Она повернулась к столу, к инструментам. Пламяв глазу совы дрогнуло, отразившись в её влажных, но теперь твёрдых, как тотсамый изумруд, глазах. В них горел тот же огонь. Огонь мастера, которыйотказывается признать поражение. Огонь Хранителя, обречённого хранить позорнуютайну. И глубокая, неизбывная грусть, которую можно было носить с собой толькомолча, превратив её в топливо, в тихую, упрямую движущую силу.

Пришло время готовиться. У легенды появиласьнаследница. И у этой наследницы было дело. Дело настолько идиотское, что самГаррет, наверное, перевернулся бы в своём водянистом, несуществующем гробу. Номонеты звенели весомо, а долг перед тенью отца требовал действий. Даже если этидействия вели к трусикам святой Агнесс из церкви Святого Света.

Она вздохнула. «Ну, пап, — пробормотала она,беря в руки тонкий набор отмычек. — Ты всегда говорил, что настоящийпрофессионал должен уметь адаптироваться к любому заказу. Что ж… вот тебе иадаптация».

Глава 3: План, или Искусство малых неприятностей

И у наследницы было дело…

Лисси плюхнулась на кровать, и пружинывзвизгнули... Трусики. Слово отскакивало от стенок её черепа, как резиновыймячик в пустой комнате. Отец крал скипетры, расшифровывал гримуары, похищалвоспоминания из голов спящих магов. Его легенда была соткана из шёпота иневозможного. А её первая по-настоящему крупная сольная работа... Начнётся не ссокровищ Тёмных Владык, не фиал с дыханием дракона, не карт сокрытых миров, а сящика для нижнего белья. Она закрыла глаза. «Прости, пап, — пробормотала она вподушку. — Видимо, эпоха великих краж закончилась. Наступила эпоха великихнеловкостей».

Её клиент определённо был извращенцем высшей,или, скорее, самой низшей пробы. Он стонал, обсуждая заказ за липким столиком втёмной таверне, так сладострастно, будто речь шла не о нижнем белье, а о ключек бессмертию или, что ещё хуже, о рецепте идеального бисквита. Но главное — онстонал богато. Золото, как известно, не пахнет. А уж на что оно тратится — ивовсе дело десятое, особенно когда твой собственный кошелёк пахнет тоской инеоплаченными счетами.

Философия проста: украсть магический артефакт,уникальную реликвию или объект нездоровой страсти — суть одна. Риск,планирование, исполнение. Разница лишь в том, что в случае провала с артефактомтебя сожгут на магическом костре с соблюдением всех церемоний, а с трусиками —просто выставят на всеобщее осмеяние на центральной площади, прибив к позорномустолбу трофей рядом с твоей головой. Второе, по мнению Лисси, было кудастрашнее.

Она передёрнула плечами, представив, как еёпровал будут смаковать в гильдии воров за кружками тёплого пойла: «Слышали?Дочь Гаррета! За трусами полезла!» Хотя, может, и к лучшему — отстанутнавсегда. А то постоянно наседают, чтобы вступила в гильдию. Надоели, какзубная боль.

«Ладно, мозг, работай», — мысленно приказалаона себе, уставившись в потолок, где притаилась знакомая трещина, напоминавшаякарту безнадёжного государства или маршрут пьяного паука. — «Свойство любогоплана, достойного этого названия, — разваливаться при первом же соприкосновениис реальностью. Как замок из песка под языком прилива. Но в этом-то и весьсмысл. Главное — чтобы обломки падали в нужном направлении».

Её гений был гением не плана, а импровизации.Он пробуждался именно тогда, когда всё катилось под откос, как телега с непристёгнутым возницей. Но чтобы импровизировать, нужна точка опоры. Хотькакая-то. И рычаг. И, желательно, чтобы рычаг не сломался в самый ответственныймомент.

Она перевернулась на живот, подперевподбородок кулаками. Взгляд упал на портрет в тяжёлой раме. Из темноты на неёсмотрели те самые глаза.

«Ну что, папочка? — прошептала она. — Совет далюбовь? Или, как обычно, молчание и философские намёки, которые я должна самарасшифровать, как проклятый шифр?»

Отец молчал. Но в его каменном взглядеизумрудных глаз будто мелькнула искорка того самого мастерства, которымславился вор Гаррет. Его голос, призрачный и ироничный, отозвался в памяти: «Влоб — никогда, дочка. Даже если дверь открыта настежь, это, скорее всего,ловушка. Всегда ищи служебный вход. И помни: самые крепкие стены частоохраняются скучающими людьми. А скука — лучший союзник внимательного ума».

И тут её осенило. Не озарение, нет. Скорее,тихое, мерзопакостное прозрение, как понимание, что в супе плавает не перец, амуха. Она взглянула на левую руку, выше тонкого запястья, где под кожей мерцаларуна в форме ключа — наследственный дар, проклятие и компас. Ключ к магии? Нет.Ключ к пониманию механизмов — и замков, и систем, и людских слабостей. Кчувствованию слабых мест, щелей в правилах, моментов, когда охрана отвлекается,чтобы почесать нос.