Смена кода 2. Песня Потока

Алексей Кузьмищев

Смена кода 2: Песня потока

Книга вторая

«Каждая рана — семя силы, Каждый шрам — узор судьбы,То, что не убило нас,Превратилось в суть души».

Пролог

Тишина в квартире была особой — непустой, а густой и вязкой. Будто само время здесь загустело и остановилось,превратив воздух в тяжёлый сироп. В этой звенящей, натянутой тишине плакаладевушка.

Она сидела на краю кровати, сгорбившись,вжав подбородок в колени. Руки обхватывали ноги так крепко, что костяшкипобелели. Слёзы катились по щекам беззвучно, методично, с тикающейрегулярностью дождя по стеклу. Её голубые волосы, некогда яркие, как летнеенебо, теперь казались выцветшими и потускневшими — точным, жестоким отражениемтого, что творилось внутри.

Она была Олей. Или уже не Олей — кто теперьмог сказать наверняка? Разобраться бы в простом: почему мир вдруг стал такимчужим и плоским? Почему собственное отражение в зеркале заставило её вскрикнутьи отпрянуть, будто она увидела не себя, а притаившегося чужака? Почему кожатам, где раньше были обычные круглые уши, теперь покалывала странной, почтиболезненной чувствительностью? Будто там прорастало что-то новое. Чужое.

Ночная сорочка висела на нейбесформенным мешком, подчёркивая хрупкость плеч и остроту ключиц. Она решиласьвзглянуть в зеркало лишь однажды — и этого хватило. Теперь она просто сидела иплакала. Тихие, солёные капли падали на голые колени с мягким, отчётливым,почти ритуальным звуком.

Плюх.

На старом потёртом линолеуме, кудападали слёзы, уже не осталось сухих мест. Но вода вела себя странно. Она нерастекалась, как положено добропорядочной земной влаге. Она сопротивлялась.

Слёзы держались на линолеуме выпуклыми,дрожащими линзами. Их края были неестественно чёткими, будто очерченными поциркулю. Они не впитывались. Они наблюдали. И в их дрожащей поверхности,искажённо и страшно, отражался комната, и в этом кривом зеркале было видно каккапли срываются с потолка. Будто тот плакал.

Это было неправильно. Это было первое,тихое заявление новой реальности: даже её тоска не принадлежала ей целиком. Онастановилась материальной. Послушной иному закону — закону тоски, ищущей форму.

Оля замерла, переведя взгляд с коленейна пол. Перестала дышать, затаив в груди ком ледяного воздуха.

И в этот момент с потолка — с самогоцентра, оттуда, где вчера была лишь гладкая скучная побелка, а теперь зиялатонкая чёрная трещина — упала капля.

Прозрачная. Идеально круглая.Сверкнувшая в полумраке одинокой искрой. Она разбилась о пол у её босых ног,пополнив одну из луж, и та вздрогнула, приняв родственницу.

Это было не из крана. Это было из самоговоздуха. Из ничего.

Паника пришла не криком, а тихой леденящейволной, подкравшейся от пяток к затылку. Мурашки, острые и колкие, пробежали поспине. Холодный обруч сжал горло. Она вжалась в изголовье кровати, обхвативсебя за плечи, стараясь стать меньше. Незаметнее. Раствориться в этой густойтишине.

«Не плакать. Нельзя плакать», —прошипела она себе, стискивая зубы до хруста.

Но чем сильнее она старалась сдержаться,тем болезненнее сжималось где-то под рёбрами, туго натягиваясь, как струна. Ещёодна предательская, горячая слеза выкатилась, скатилась по щеке, оставив жгучийслед.

Плюх.

На этот раз капля упала прямо на колено.Она была тёплой. Почти горячей. И… живой. Вода не впиталась в ткань. Она собралась,словно капли ртути, в единую дрожащую сферу. Оля почувствовала лёгкую холоднующекотку на коже — не капли, а миллионов крошечных ножек, бегущих к центру,повинуясь её тоске. Сфера переливалась тусклым внутренним светом, будтокрошечная одинокая планета в тёмной вселенной простыни.

А потом в центре комнаты, прямо надместом, где на полу сложился причудливый мокрый узор, похожий на забытую руну,воздух задрожал. Словно над раскалённым асфальтом в знойный полдень.

Из дрожания, из самой гущи искажённогозаплаканного пространства, родилась точка света. Маленькая. Одинокая. Инестерпимо яркая.

Оля забыла про слёзы, про страх, провсё. Она смотрела, заворожённая, не смея отвести взгляд. В груди что-тооткликалось на этот зов тихим, давно забытым гулом.

Точка вытянулась в золотистую нить. Нить— в вертикальную сияющую щель, из которой сочился не свет, а само сияние. И изщели потянуло ветерком.

Не квартирным, спёртым, пахнущим пылью,одиночеством и вчерашним чаем. А свежим. Резким. Опьяняющим.

Он пах не просто хвоей или мхом. Онпах ясностью. В этом запахебыла кристальная логика, которой так не хватало её перекрученному миру. Он пахответом на вопрос, который она ещё не успела задать, но который уже разрывал еёизнутри: «Кто я?»

Это был запах дома. Дома, которыйпомнила не память, а каждая клетка её нового, чужого тела. Он обещал не простокрасоту. Он обещал конец одиночеству в собственной шкуре.

Щель расширялась, превращаясь в окно. Вдверь. В портал в иное место. В его глубине мерцали огоньки, будто звёзды,пойманные в сети листвы неземных гигантских деревьев.

Там было красиво. Не просто красиво —там было правильно. Тамзаконы были иными, и слёзы, наверное, не падали на пол, а взлетали к небу.

Там, казалось, знали ответ. Знали, ктоона такая на самом деле, под этой кожей, под этим страхом. И ждали её.

Медленно, как во сне, Оля соскользнула скровати. Босые ноги коснулись мокрого пульсирующего пола. Вода послушнорасступилась перед её ступнями, освобождая путь, как перед своейповелительницей.

Она сделала шаг к сиянию. Ещё шаг.Сердце колотилось где-то в висках, в горле, выстукивая дикий первобытный ритм.Она протянула руку. Пальцы, бледные и худые, жадно потянулись к тому свету, ктому запаху, к тому немому обещанию дома, который помнила её кровь…

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Звук был плоским, квадратным, лишённымэха — полной противоположностью звенящей многоголосой глубине портала. Он былгвоздём, вбитым в хрустальный шар мечты.

Оля вздрогнула всем телом, отпрянула,как от ожога, с глухим всхлипом.

Портал дрогнул. Свет в нём погас намгновение, а затем вспыхнул снова — яростной, неровной, болезненной пульсацией.Будто в агонии.

И — хлопнул.

Звук был негромким, приглушённым, словнолопнул огромный мыльный пузырь. Но то, что за этим последовало, было тишиной непустоты, а вакуума, втягивающего в себя мир.

Сила, вырвавшаяся из захлопнувшегосяокна, была не взрывной, а сжимающей. Воздух не разорвало — его сплющило вплотную невидимую плиту, которая придавила Олю к полу, выбив из лёгких невоздух, а сам звук.

По стенам поползли не просто трещины —это были шрамы реальности, тонкие и яркие, как те, что минуту назад висели ввоздухе. Из них сочилась не штукатурная пыль, а лёгкое леденящее сияние —остаточная магия портала. Умирающая и ядовитая.

Книги полетели с полок веером бумажныхптиц. Гитара, сорвавшись, не просто упала — её корпус покрылся инеем в моментпадения, и струны лопнули с хрустальным неземным звоном.

А все лужи на полу — все эти маленькиепослушные ей миры — взметнулись вверх единым вздохом, рассыпавшись на миллиардыледяных колющих брызг. Похожих на слёзы всей вселенной.

Наступила тишина. Оглушительная, густая,звенящая в ушах высоким нестихающим писком. Её нарушало только частое,срывающееся, истеричное дыхание Оли.

И снова:

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ.

Уже настойчивее. Терпеливее.

Как стук в последнюю дверь. Вединственную дверь.

Дрожа всем телом, мокрая насквозь, онапобрела к входной двери. Не думала. Мысли разбились и разлетелись вместе сбрызгами и осколками чуда. Действовала на автомате, движимая древним рефлексом«открыть-спрятаться».

Повернула холодную скользкую ручку.Потянула на себя.

На пороге стояла невысокая девушка. Олепоказалось, что тишина после катастрофы сгустилась, отвердела и принялачеловеческую форму. Вокруг неё не было ни звука, будто воздух боялсявибрировать.

Её глаза, серо-голубые и острые как сколльда на лезвии, провели не осмотр, а мгновенную оценку угрозы. Взгляд зацепился за детали,выстраивая их в безошибочную последовательность: синие волосы — маркер.Заостренные уши — подтверждение. Запах озона и слёз — след неконтролируемоговыброса. Внутри щелкнул холодный механизм оценки, отсекая все лишнее. Несочувствие. Анализ и Протокол.

Уголок строгого рта дрогнул — не вулыбку, а в микроскопическую гримасу узнавания.

Цель идентифицирована. Процедура спасенияактивирована.

— Похоже, я вовремя, — сказала онаголосом, в котором звенела усталая, но не сломленная, закалённая сталь.Голосом, знающим цену таким разрушениям. — Здравствуй, сестра.

И протянула руку. Не для рукопожатия.Это был жест, лишённый сантиментов — чёткий, прямой, как инструкция по спасению. На ладонилежала простая бумажная салфетка.

Сухая.

Часть первая.

Глава 1: Отлив

Дверь была открыта. Оля