Дети

– Понятно вам? – Остап с ненавистью посмотрел на подростков.

Дети, белые как полотно, испуганно кивали.

– Закрывай! – скомандовал Остап.

Дверь товарного вагона медленно поползла, погружая маленьких пассажиров во тьму, снова лязгнул стальной запор.

Остап, равнодушно перешагивая через мёртвые тела, шёл по платформе, убирая пистолет в кобуру, рядом семенил молодой долговязый.

– Пущай с кажного вагона по одной сволочи выведут и покажут, що за побег будет! – отдал он приказ молодому полицаю.

– Будет исполнено! Пан Остап, осмелюсь спросить. Так нам что, теперь всех, кто в Германию грузится, переписывать?

– Да на кой ляд?! Это так, для острастки! – смеясь, произнёс мордатый, и долговязый поспешно подхватил, высоко подхихикивая своему начальнику.

Глава 6

Командир партизанского соединения Батя, он же Никифор Захарович, и Матрёна склонились над картой. Духовщи́нский район Смоленской области оба знали хорошо, и сейчас, глядя на топографические отметки, они чётко понимали, какая земля контролируется партизанами, а какая территория – под немцами. Батя был явно расстроен.

– Все связные как сквозь землю провалились. Нет разведданных. Что на Большую землю радировать? А помнишь, как ты по два раза на неделе в разведку ходила? Мы же каждый чих из их сопливой фашистской ноздри знали. А нынче что?! Вот такие дела, Матрёна. Вот такие дела.

Матрёна ответила достаточно резко, хоть и соблюдая субординацию:

– Никифор Захарович, всё одно надо связь налаживать. Давайте я схожу.

– Да ты что, смеёшься, что ли? А если тебя там опознают? Мало ли кого ты встретишь. Немцам давно известно про вас с Михаилом. И то, что вы секретаря райкома у себя дома прятали, и то, что к вам оружие и листовки привозили. Да это расстрел! Расстрел! И ещё поизмываются вдоволь. Слышала, как подпольщиков на казнь вели? На них живого места не было! Пойдёт она, понимаешь… Ты даже мысли эти брось!

Командир в сердцах кинул карандаш, которым водил по карте, и стал нервно ходить по землянке взад и вперёд.

Матрёна робко продолжила:

– Так у нас в отряде, почитай, все со Смоленщины – всегда будет опасность, что опознают. А идти всё равно надо. Ну кого вы ещё пошлёте?

– Что, народу в отряде мало, что ли? Подбери кого посообразительнее. Связной должен не привлекать к себе внимания. Тихо, как мышка, юрк – и нет его! Сбегал туда-сюда и на глаза не попался никому. Неприметненький, маленький человечек должен быть.

Матрёна, задумавшись, глядела в крохотное оконце землянки. На улице ярко светило солнце. Весна понемногу входила в свои права. Лес оживал после снежной зимы, зеленел и радовал глаз. Там, на полянке, Михаил, разобрав свой пулемёт, тщательно чистил каждую деталь. Колька крутился рядом, жадно внимая новую для себя науку.

– И много с него немцев покласть можно? – интересовался Коля.

– Не покласть, а положить, – не прерывая работу, поправил его Михаил.

– Ну поло́жить.

– Положи́ть! Ударение на «и».

– Да чё ты придираешься, как учитель в школе!

– А я и есть школьный учитель.

– Учитель? Так учи, как с пулемётом обращаться! А не крути впустую. Положи́ть, поло́жить!

– Дадут приказ – научу.

В разговор вступила Матрёна. Она, выйдя из командирской землянки, стояла неподалёку и прислушивалась к их беседе.

– Чего же ты, Миша, парня знаний лишаешь? Видишь же, что он учиться хочет. Расскажи ему про пулемёт, а он заодно и математику, и физику подтянет.

– Нужна мне ваша физика с математикой! Мне бы стрелять выучиться и с немцами поквитаться! – психанул Колька.

– А вот в этом деле математика и физика – наипервейшее дело, – спокойно парировал Михаил.

– В стрельбе‐то они к чему? Навёл ствол и знай себе поливай!

– Это ты грядки в огороде так поливай. Каждый патрон, каждая пуля – на вес золота.

– Да я не про то. Я про физику с математикой. Война идёт. После все эти учения. Как немцев побьём. Сейчас не до них.

– Матрёна, смотри – ну какой же невежественный молодой человек! Физика и математика ему на войне ни к чему. Хорошо. Вот, по-твоему, как пуля из ствола пулемёта летит?

– Известно как: куда ствол смотрит, туда пуля и летит.

– Вот! Садись, двойка тебе! По параболе пуля летит.

– Это как? Наискосок, что ли?

– Наискосок! Нет, ну ты видала, Матрёна! Баллистика! Баллистика – наука о полёте снаряда. А в баллистике основа всего – физика и математика!

– Так то ж снаряда. Я пока с пулемёта стрелять научиться хочу, а с пушки уж потом.

– Да что снаряд, что пуля – и то, и другое подчиняется одним и тем же законам физики.

Матрёна решила, что обстановка накалилась до предела и лучше сменить тему.

– Миша, ты бы не ругался, а объяснял всё парню толком. А пока иди-ка ты на перевязку.

– Так я вчера был.

– Так то вчера. А сегодня не был. Иди! – настойчиво потребовала она.

– Да там уж всё зажило. Чего ходить‐то каждый день.

– А ты что, врачей боишься?! – усмехнулся Колька.

– Вот ещё! Сейчас и пойду! Пулемёт только дособеру.

Матрёна опустила руку на плечо подростка. Колька вздрогнул, но затем успокоился. Прикосновение этой молодой девушки было добрым, родным, похожим на материнскую заботу.

– Давай! И Колю с собой возьми. Видал, какая у него на щеке ссадина. Надо обработать. Вдруг столбняк?

– Да ну! Так пройдёт! – заканючил Колька.

– Ну, чего? Кто врачей боится? Небось от уколов бегал в школе‐то? – подзадоривал парня Михаил.

– Не бегал! Пошли давай!

Пулемёт был собран. Теперь ничего не мешало отправиться в санчасть. Идти было недалеко: в партизанском отряде все селились компактно, хоть Батя и требовал соблюдать дистанцию между землянками на случай авианалёта; все хотели быть ближе друг к другу, чувствовать, что в лесу ты не одинокий зверь, а боевая единица могучей партизанской армии.

Медсестра Екатерина встретила их приветливо, осторожно принялась развязывать бинты на руке Михаила. Тот заметно нервничал, но не стонал, терпел. Колька стоял рядом и с интересом смотрел за всеми манипуляциями.

– Как там Мотя? Давно её не видала, – спросила медсестра.

– Ха! Тётя Мотя! – захихикал Колька.

Михаил одёрнул его:

– Кому тётя Мотя, а кому и Матрёна Исаевна. Ой! Катя, ты б поосторожнее.

– Болит? Ну, ещё не скоро заживёт, – со вздохом произнесла Екатерина.

Колька пристально вглядывался в рану.

– Пулевое? Насквозь прошла? А когда в тебя попало, жглось?

– Вот ты любопытный, Колька! Твоё бы любопытство да в нужное русло.

– Это теперь твой ученик? – с улыбкой поинтересовалась медсестра у Михаила.

– Навроде того. Кать, ты ему щёку йодом обработай.

– Сейчас с твоей рукой закончу, и займёмся. Коля, ты пока раздевайся.

Подросток недоверчиво переспросил:

– Раздеваться? Зачем это?

– Так положено. Сделаю первичный осмотр. Не спорь, – твёрдо стояла на своём медсестра.

И Михаил в приказном тоне подтвердил справедливость её требований:

– Врач тебе говорит – так исполняй!

Коля нехотя начал раздеваться. Он морщился от боли, и на то была причина. Весь бок у подростка был фиолетово-бордовый, сплошной синяк.

Медсестра озабоченно покачала головой.

– Где это тебя так угораздило?

– С поезда прыгал.

Екатерина едва дотронулась до синяка, как мальчик вскрикнул:

– О-о-о!

– Ясно. У тебя рёбра сломаны, – поставила диагноз Екатерина. – Сейчас наложу на грудную клетку тугую повязку.

– Да незачем. И так всё пройдёт. На мне всё как на собаке заживает.

– Сказано: повязку, – значит, надо! – пресёк спор Михаил.

– Я что, я ничего. Надо так надо. Попусту только бинты тратить. Ежели бы вон, как у тебя, ранение боевое, а тут пустяшное всё.

После санчасти Михаил и Коля шли по лесу и беседовали как закадычные друзья. Михаил был интересным собеседником, и подросток охотно слушал его.

– Вот ты думаешь: в этой войне можно одной храбростью выиграть. Э, нет, брат! Тут на ура уже не получится. Раньше чем воевали?

– Чем?

– Да чем придётся! Пи́ками, мечами, стрелы из лука пускали. Да всё для битвы годилось. Вилы. Цепы́. Дубину вон можно было себе вырубить и махать ею.

– Скажешь тоже! Дубину!

– Именно что дубину. Первобытные люди были вооружены заострёнными палками, дубинами и каменными топорами. И охотились на мамонтов. Знаешь, кто такой мамонт?

– В школе проходили. Слон, только в шубе.

– В принципе, правильно, а ещё были шерстистые носороги и саблезубые тигры. И всех древние люди побеждали примитивным оружием. Я тебе больше скажу. Они частенько нападали на соседние племена, и там такие сражения бывали! Не на жизнь, а на смерть.

– Уже тогда войны были?

– Да, археологические находки однозначно утверждают, что были.

– С дубиной, конечно, много не навоюешь. Так ты меня всё же научишь, как с пулемётом управляться?

– Научу, куда же от тебя денешься.

– Давай прямо щас!

– Пойдём. Начнём со снаряжения диска патронами.

– А в бой когда?

– Вот когда всё изучишь досконально, сдашь мне экзамен, вот тогда, с разрешения командира отряда, возьму тебя к себе вторым номером.

– Я освою! Вот увидишь! За три дня. Ну за неделю – край!

– Эх, опять торопишься. Немчуры этой на твой век хватит. Нам с тобой сейчас неплохо было бы здоровье восстановить. У тебя чтобы рёбра срослись. У меня рука зажила. – Михаил, морщась, осторожно тронул раненую руку.

– Что? Ноет? – с состраданием в голосе поинтересовался Колька.

– Ладно бы только ныла, она вон, глянь… Не сгибается теперь до конца. – Михаил продемонстрировал. – Разрабатывать надо. Только ты смотри, Матрёне ничего про руку не говори.

– Ладно, – кивнул Колька.

– И командиру тоже, и вообще никому!

Глава 7

По грунтовке вдоль опушки леса шли три немолодые женщины с корзинками и узелками. Шли они не одни. За ними, словно утята за уточкой, семенили два десятка детей от четырёх до десяти лет. Ребятишки устали и еле передвигали ноги. Женщины как могли подбадривали их. Уговаривали. Давали воды. Просили потерпеть. Но уставшие дети всё равно отставали, растягиваясь вдоль просёлочной дороги в нестройную колонну.

Последней шла девочка лет пяти – Женя. Она не выпускала из рук тряпичную куклу, одетую точь-в‐точь как её маленькая хозяйка: платок в цветочек, зелёная кофта, синяя юбка. Одна из женщин взяла её за руку и душевно заговорила, чтобы отвлечь от нескончаемой дороги, по которой Женя топала своими крохотными ножками.

– Женечка, девочка моя, потерпи, солнышко. Скоро дойдём. Отдохнём.

– У меня уже ножки не идут. А почему бабушка не пошла с нами?

– Так бабушка старенькая очень. У тебя вон ножки молодые и то устали, а у бабушки ножки старые, больные.

– Бабуля говорит: когда трудно или страшно, молиться надо Пресвятой Богородице. Она всегда поможет.

– Правильно бабуля говорит.

– Она и меня научила.

– Да ты же моя умница!

Где‐то впереди послышался рёв моторов. На горизонте появился мотоцикл, в люльке которого сидел полицай Остап. Едва завидев колонну, он начал палить по ней из пулемёта. Дети кричали и бежали вдоль дороги. А пулемёт не замолкал.

Женщина с силой толкнула девочку на обочину.

– Женя, прячься! Беги, Женечка! Беги!

Девочка юркнула в придорожные кусты. Репей и острые ветки царапали ей лицо. Запнувшись, Женя упала, выпустила из рук свою тряпичную куклу. На коленках поползла дальше, туда, где густые ветки могли скрыть её. Когда силы покинули девочку, она просто замерла на месте, словно зайчик. Всё её тело подрагивало, сердце бешено колотилось, а губы шептали молитву:

– Царица моя Преблагая, Надежда моя, Богородица, Приют сирот и странников Защитница, скорбящих Радость, обиженных Покровительница! Видишь мою беду, видишь мою скорбь; помоги мне, как немощному, направь меня, как странника. Обиду мою знаешь: разреши её по Своей воле. Ибо не имею я иной помощи, кроме Тебя, ни иной Защитницы, ни благой Утешительницы – только Тебя, о Богоматерь: да сохранишь меня и защитишь во веки веков. Аминь.

К мотоциклу, из которого Остап очередями бил по испуганной толпе, присоединились ещё два – с фашистами. Они с азартом гоняли детей по дороге, пока те не падали, вконец обессилев. Остап не прекращал стрелять. На дороге, раскинув руки, лежали мёртвые женщины и пятеро ребятишек. Остальные дети, скучковавшись, рыдали, сидя в дорожной грязи. Полицай, довольный собой, медленно вылез из мотоциклетной люльки. Подойдя к детям, он присел на корточки перед самым маленьким, раненным в плечо мальчиком и ласково спросил:

– Привет! Далече собрались? Куды, говорю, путь держите?

Мальчик с ужасом смотрел на огромного полицая.

– Мы… мы с тётями шли…

– Да вижу, что не с дядями. Далече?

– Не… не знаю.

– Ой ли?

– Я правда дороги не знаю. Ей-богу.

– Вот тут я тебе верю. А що тёти говорили, когда вы с деревни пошли? К кому шли‐то? Небось в лес?

– Да. Тёти говорили – в лес идём.

– Ой, дюже пан Остап погорячился, когда тётей пострелял. Кто ж мене дорогу зараз укажет?

– Я не знаю дорогу. И тёти не знали. Они говорили – нас тут встретят. Встретят и проводят.

– Сказали, что встретят? А кто вас встречать должон был? Партизаны небось?

– Партизаны.

– Ну, правильно. Они ж дорогу знают. На то ж они и есть партизаны. А сколько вас душ было? Трое тёток, а малых сколько?

– Я не знаю. Я считать не умею.

Остап гаркнул в сторону фашистов:

– Зараз подивись в кустах, не сховався ли кто?

Фашистские автоматчики нехотя пошли вдоль обочины.

Молодой солдат, наткнувшись на потерянную куклу, пристально оглядел ближайшие кусты, в глубине которых затаилась девочка, но то ли лень, то ли остатки человеческого сострадания не позволили ему дать по ним очередь. Постояв немного, он громко крикнул Остапу:

– Найн!

Остап был расстроен.

– Спробуй теперь найди их. Они ж маленьки. Сховались, як зайцы.

На дороге, лязгая гусеницами, появились немецкие танки.

Остап радостно заржал, физиономия его преобразилась, расползлась в широченной улыбке. Он снова обратился к раненому мальчику. Тот трясся мелкой дрожью от потери крови, лицо его было белее полотна, взгляд мутнел.

– Так ты кажешь: на дороге они вас встретят?

– Тётеньки так говорили.

– Так вы лягайте и ждите тех партизанив. Они придут, а вы туточки!

Остап с азартом принялся укладывать детей вдоль дороги. Он словно бы играл в какую‐то забавную, одному ему ведомую игру.

– Во-во! Валетом и очами в землю. Во!

Дети послушно выполняли его команду.

Полицай, закончив раскладывать детей, призывно замахал водителям танков, заставляя их ехать вперёд, ехать по выложенному им узору, ехать по живым. Грохот ревущих танков заглушил детские крики.

Женя, сидя в кустах, закрыла ладошками свои крохотные ушки и шептала, как скороговорку:

– Покровительница! Видишь мою беду, видишь мою скорбь; помоги мне!

Глава 8

В землянке было темно и прохладно. На топчане, застеленном тулупом, лежали Михаил и Матрёна.

– Миш, ты не спишь? – Матрёна шептала мужу в самое ухо.

– Нет.

– А что так? Рука болит?

– Да терпимо. Проходит рука. Медсестра сказала – можно уже и не бинтовать.

– Обманываешь.

– С чего это?

– С того, что я с Екатериной сегодня общалась. Она говорит – ранение серьёзное, наблюдения требует.

Михаил крепко обнял Матрёну и шутя поругал:

– Вот как, Матрёна, строить с тобой семейную жизнь? Ты же постоянно всё проверяешь да перепроверяешь.

– Это профессиональная привычка. Очень даже полезная.

– Очень полезная!

Михаил замолчал, попытался уснуть, но Матрёна снова заговорила:

– Миша! Заснул, что ли?

– Как тут уснёшь? Ты же тормошишь меня постоянно.

– А ты знаешь, что Никифор Захарович меня от связных дел отстранил?

Михаил, мгновенно окончательно проснувшись и широко открыв глаза, сел на постели.

– Это в честь чего это? Ты ни одного задания не провалила.

– Говорит: опасно. Вдруг узнают на улице? А вы дома конспиративную квартиру держали. Подпольщиков прятали. Секретаря райкома партии спасали.

– Ну, если разобраться… Так он прав.

– А я вот думаю, что он точно знает о том, что подполье кто‐то сдал. И на нас донос написан. Просто не стал рассказывать.

– Так спросила бы у него прямо. Чего гадать‐то?

– Тут спрашивай не спрашивай, если сказал, что как связник я уже не гожусь, значит, всё. А я бы ещё до осени могла спокойно сведения собирать. Пользу отряду приносить.

– Это да. Постой! А почему до осени?

– Да я давно сказать тебе собиралась…

Но сказать ей не дали. Негромкий, но настойчивый стук в дверь их землянки прервал Матрёну.

– Кто там? – тревожно спросила она.

За дверью был Седой.

– Да я это. Я, Седой. Батя срочно в штаб зовёт.

Матрёна, быстро поднявшись, начала торопливо одеваться.

Седой, приоткрыв дверь и посмотрев на лежащего в постели Михаила, смущаясь, добавил:

– Миха! Миха, это… А ты чего лежишь? Тебя тоже зовёт.

– Да что стряслось‐то? – вскочил с постели Михаил.

– Да долго рассказывать. Пошли! Вы же с Матрёной в Басино в школе работали?

– И что с того? – недоумевал Михаил.

– Да человека одного опознать надо. – Седой прятал глаза, и голос его непривычно дрожал.

Штабная землянка освещалась тусклым светом чадящей лампы. На скамейке сидела Женя, в руках у девочки была её тряпичная кукла. Грязная, в репейнике, как и её хозяйка, кукла всё ещё улыбалась своим нарисованным ртом.

Напротив девочки, на табурете, расположился командир партизанского отряда. Батя молча смотрел в одну точку – в тёмный угол землянки, поднять глаз на Женю он не смел.

Дверь в землянку со скрипом отворилась, и в неё вошли Матрёна и Михаил, за ними, опустив голову, шёл Седой. Едва свет коснулся их лиц, девочка произнесла:

– Здравствуйте, Матрёна Исаевна, здравствуйте, Михаил Архипович.

Матрёна ещё не видела, чей это тоненький голосок здоровается с ней, но ответила:

– Здрасьте.

Михаил подошёл к Жене вплотную и вгляделся в её перепачканное грязью, исцарапанное лицо.

– И вам доброй ночи. А ты кто такая будешь, что‐то я тебя не припомню.

– Я Женя Алехнович. Я раньше в Басино жила. А вы в школе учительствовали. У вас фамилия Вольские, вас там все знали.

– Женя Алехнович? А я тебя сразу и не признала. Ты как тут? – всплеснула руками Матрёна.

– А меня мамка к бабушке переправила, думала, от Смоленска подальше спокойнее будет. Говорили, что тут и немцев нету. А они тута есть.

– А в лес‐то ты как попала? Бабушка где твоя? – Матрёна уже почувствовала что‐то неладное, но в разговор вмешался командир.

– Погодите-ка с расспросами. Покличьте часового, пусть девочку до кухни отведут. Накормить её надо.

Седой взял Женю на руки и вышел из землянки.

Батя глубоко вздохнул, как будто в присутствии девочки не мог не то что говорить, но даже дышать.

– Присаживайтесь, товарищи. Я вас в ночи разбудил, но дело, как сами понимаете, безотлагательное. Дело, значит, так обстоит. Значит, так. Одна она осталась, остальные не дошли. Люди в отряд со всего района идут. Лютует немец. От бессилия и злобы лютует.

В землянку вернулся Седой.

– Никифор Захарович, приказ выполнен. Уже кормят на кухне девочку. Чай горячий. Чай и сухари… Кормят!

Батя кивнул.

– Слава Богу. Короче, Седой должен был встретить женщин и детей. До тридцати человек должно было быть. Но вот какая беда…

Командир отряда опустил голову. Седой, видя, что Батя не в силах поведать о случившемся, сам начал рассказ:

– Я должен был их встретить. Я. Должен был. Сижу в засаде, жду, пока они пройдут по дороге, а их нет и нет. Нет и нет. Часа через три понял, что не придут они. Сроки‐то все прошли. Но что‐то ёкнуло у меня. Дай, думаю, пройду вдоль просёлка. Иду, нет никого. А я нет чтобы повернуть взад, снова вперёд иду. Как толкает кто‐то. Иду. Иду. На душе неспокойно, выть прям хочется. Далече прошёл. А потом глядь. – Седой замолчал. Он хмурился, выискивая подходящие слова. – Я и не понял, что это. А как понял, так, наверное, по новой поседел. Сначала‐то бабы пострелянные, а потом ребятёнки… Рядочками на дороге сложены. Короче, танками их подавили. Живых детей – под танки немецкие.

В ужасе от услышанного Матрёна схватилась за голову. Седой продолжал:

– У меня в голове помутилось всё. И главное, тишина такая… даже птицы смолкли. И и́здали шёпот. Вроде как молится кто. Я, грешным делом, подумал: всё, умом я от всего увиденного тронулся. Прислушался. Иду на молитву‐то. Смотрю: на земле куколка лежит матерчатая, а в кустах – девчушка. Я её, горемычную, в охапку – и в отряд. Глаза ей прикрыл, чтобы не видела она всего этого. Да, похоже, поняла она, как с детишками‐то обошлись.

Сорвав с головы шапку, Седой закрыл ею своё лицо.

Глава 9

На хуторе было тихо. Да и шуметь‐то было некому. Только староста, ёжась от утреннего морозца, задавал корм лошадям во дворе. Варвара подошла к низенькому забору его дома и тоненьким, заискивающим голосом обратилась:

– Доброе утро, господин староста.

Староста, завидев молоденькую соседку, расплылся в улыбке.

– Варварушка, какой я тебе господин староста. Пётр Семёнович, как и в прежние времена. Мы ж, чай, не чужие. Соседи как-никак.

– Как скажете, Пётр Семёнович.

– А ты куда, милая, в такую рань собралась‐то?

– Да вот решила до деревни дойти. Соли немного выменять.

– Ох! Вот ведь дожили! Соли и той нема. Это ты до вечера самого проходишь‐то. А немец‐то лютует. Ох, лютует. Ежели припозднишься, расстрел на месте. И разбираться не станут.

– Так я за этим к вам и зашла. По новым правилам без разрешения старосты место проживания покидать нельзя.

– Это верно. Верно говоришь, Варварушка. У немцев‐то на всё правило придумано. Ох и времена настали. Ты иди, иди, милая. Ежели чего, скажешь, что Пётр Семёнович разрешение дал. Беги быстрее, чтоб засветло обернуться.

– Спасибо вам, Пётр Семёнович. Я тогда пойду уже.

Варвара засеменила по просёлочной дороге. А староста, оббежав свой дом, затаился и стал наблюдать за ней. Основания у него на то имелись.

Девушка дошла до перекрёстка. Дорога расходилась вправо и влево, огибая лес. Варвара пошла направо, но, дойдя до леса, опрометью перебежала, прячась за деревьями, на дорогу, что ведёт налево. И от пристального взора старосты это не ушло.

– Ах ты негодница! Врать мне удумала. Это ты немцам пыль в глаза пущай, а меня на мякине не проведёшь. Знаю я, за какой солью ты направилась, голубушка. Ну, погодь у меня. Уж я не спущу. Попомнишь!