Циклоны

Внутри всё так же пахло олифой и сырой штукатуркой. Епифаний зажёг ещё одну свечу, поставил её на низкий столик у скамьи и сел первым, показав Игорю на место рядом.

— Рассказывайте. С самого начала, и не спешите — я слушаю.

Игорь сел, но не сразу заговорил. Он сцепил пальцы, разжал, снова сцепил — руки у него не находили покоя, будто чужие. Начал говорить и запнулся на первом же слове, вернулся, начал заново.

— Я… десять лет его охранял. Десять лет. И три месяца назад его не стало — то есть не стало для всех, для газет, для следствия. Пропал без вести. Меня уволили через две недели. — Он говорил быстро, глотая окончания слов, то и дело сбиваясь и поправляя себя. — Я пытался помочь следствию, меня отшили. Полиция… там наверху кто-то дал команду не искать по-настоящему. Я узнал почему — Зуев, миноритарный акционер, ему выгодно, чтобы Степан Андреевич не нашёлся, тогда через год холдинг признают… то есть его признают умершим, и Зуев всё заберёт себе.

Он замолчал, вытер ладонью лоб, хотя в холодной часовне не было жарко.

— Простите, — сказал он, заметив, что монах ждёт молча. — Я не спал почти двое суток. Собьюсь — поправляйте.

— Ничего, — сказал Епифаний. — Дальше.

— Я поехал к Анне Красновой. Она мне всё показала — переписку со Степаном, письма его. Он менялся, отец Епифаний. Правда менялся. Возвращал долги, приходил к ней месяцами, влюбился в неё — простите, что я так прямо, но это так и было, влюбился всерьёз, впервые в жизни, кажется. Собирался всё отдать в благотворительный фонд, кроме холдинга — холдинг не хотел трогать, семь тысяч человек, говорил, надо передать в надёжные руки. А тридцатого августа написал ей: едет на встречу в фонд «Милосердие». И пропал. Больше ни слова.

— Я знаю, — тихо сказал Епифаний. — Он приходил ко мне трижды. В последний раз — в конце августа. Я тогда испугался за него.

Игорь кивнул быстро, будто это подтверждение подстегнуло его говорить дальше, ещё торопливее.

— Я поехал в участок, искал майора — того, что он описывал Анне Сергеевне, высокого, светловолосого. Того же, кого я сам видел в мае, когда забирал Степана Андреевича из отделения. А в участке такого не оказалось. Вообще. Нет такого человека, не служил там никогда. И капитан, с которым я говорил, — он меня знал раньше, мы… неважно.

— И куда вы поехали?

— К вам собирался, — сказал Игорь и вдруг замер, будто сам удивился этому. — К вам ехал, а попал к Зуеву. Он позвонил мне сам, прямо на дороге. Пригласил — по-хорошему, сказал, охрану предупредил, не тронут. Я поехал.

Он снова замолчал, дольше, чем прежде. Свеча на столике чуть покачнулась от сквозняка, и тень от неё дрогнула на его лице.

— Зуев сказал мне… — Игорь сглотнул. — Сказал, что Степана Андреевича больше нет в живых.

Епифаний пристально посмотрел на Игоря

— Не ужели он умер? — спросил монах с горечью в голосе

— Подождите Епифаний, дослушайте до конца. Зуев предложил мне деньги, чтобы я перестал искать. Очень большие деньги. Но сначала я отказался — сказал, что это вопрос чести, что за такое не платят. Он начал угрожать сыну моему, Вите… а потом вдруг сказал, что со мной хочет поговорить кто-то другой. Дал трубку.

— И что вам сказали?

Игорь смотрел в пол, и когда снова заговорил, голос его стал глухим, почти без выражения — как у человека, который пересказывает то, во что сам до конца не может поверить.

— Я скажу вам, кто это был. Хотя сам себе не верю, когда произношу это вслух.

Епифаний молча ждал, не торопя его.

— Это был Степан Андреевич, — сказал Игорь тихо, почти шёпотом. — Его голос. Не похожий — его. Я десять лет слышал этот голос каждый день. Знаю, как он растягивает гласные, когда устал. Знаю, как у него дрожит голос в самом конце фразы, если он злится и сдерживается. Знаю его паузы, его манеру откашливаться перед важным словом. Это невозможно подделать, даже самому лучшему актёру. Я специально слушал очень внимательно. А потом, в машине, прогнал в голове заново, слово за словом. Это был он. Живой, не запись, не имитация. Он.

Епифаний медленно сжал в руке крестик, который так и не выпустил из пальцев.

— Что он сказал вам? — спросил он тихо. — Точно, слово в слово, если можете.

Игорь потёр лицо ладонями, будто пытался стереть усталость, и заговорил медленнее, тщательно подбирая слова, как человек, который боится упустить хоть одну деталь.

— Он попросил прекратить искать его. Сказал, что жив, что вынужден был скрыться — не объяснил, от кого и почему, только повторил несколько раз, что так лучше для всех, и для меня в том числе. Сказал, взять деньги, которые предлагает Зуев, и уйти из этого дела. Что искать его дальше — только вредить и себе, и ему. — Игорь поднял глаза на монаха. — И я согласился. Там же, в трубку, сказал «хорошо». Не потому что деньги, отец Епифаний, вы должны это понять — потому что это был он, живой голос человека. Разве я мог не послушаться, если он сам меня просит?

Он замолчал, глядя в пол, а потом продолжил, уже тише, будто самому себе не веря:

— Но потом, в машине, у меня в голове что-то щёлкнуло. Я вспомнил дневник Михаила.

Он полез в сумку, лежавшую у его ног, и достал плотную стопку листов, скреплённых скрепкой, — распечатку.

— Я не отдал это следствию. — это копия дневника. Я сначала подумал, что Михаил перед смертью был в не себе. Теперь я в этом не уверен.

Он протянул стопку монаху обеими руками, как протягивают что-то, от чего самому хочется избавиться.

— Первые тридцать страниц — рабочее, сделки, цифры, можете пропустить. А дальше прошу вас прочитать внимательно, там маркером отметил. Почерк у Михаила был каллиграфический, разберёте без труда.

Епифаний отложил стопку листов на колени, но не спешил открывать её. Он посмотрел на Игоря долгим, спокойным взглядом — тем самым, каким смотрел когда-то на новичков в колонии, различая, где ложь, а где просто страх.

— Скажите мне одну вещь, Игорь Сергеевич, прежде чем я стану читать, — произнёс он негромко. — Почему именно ко мне? Вы служите у Волкова, у вас есть следствие, есть, наконец, ваши старые товарищи, о которых вы упоминали. Почему вы среди ночи привезли этот дневник монаху-иконописцу, которого видите в первый раз?

Игорь замялся.

— Я подумал… вы человек с опытом, вы сами через многое прошли, вы умеете видеть то, что не видно следователю. Логично было приехать к тому, кто…

— Неправда, — тихо, но твёрдо перебил его Епифаний. Он не повысил голоса, но в этой тихости было что-то, от чего Игорю стало не по себе больше, чем от любого крика. — Вы говорите то, что придумали в машине, пока ехали сюда. Я слышал достаточно лжи в своей жизни, чтобы отличить её от правды, даже когда она произносится складно. Скажите как есть.

Игорь молчал, глядя на огонёк лампады, потом выдохнул, как человек, решившийся наконец сбросить тяжесть.

— Меня попросили передать это вам. Именно вам, лично, в руки. Кто попросил — я не могу сказать, Епифаний. Я дал слово. И я его сдержу, что бы вы ни спрашивали.

Епифаний смотрел на него ещё секунду, потом медленно кивнул — не одобрительно, а так, будто эта фраза встала на своё место среди множества других вопросов, мучивших его весь вечер, и от этого стало не легче, а тяжелее.

Он больше ничего не спросил. Взял стопку листов, поднёс её ближе к свету, перевернул страницы где было отмечено маркером и начал читать.