
Полная версия:
После нас останутся птицы
Сначала пустоту можно было объяснить удобным образом. Люди уехали на работу. Уехали к детям. Уехали на дачу или в город за покупками. У многих окна были закрыты не навсегда, говорила она себе. На зиму. До ремонта. До возвращения.
У дома Климовых эти объяснения не выдержали взгляда.
Окна со стороны улицы были заколочены досками. Не наспех: каждую подогнали по ширине, прибили ровно, шляпки гвоздей блестели свежим металлом. За домом, у крыльца, осталась синяя калитка с облупившейся краской. Марина помнила, как в детстве через неё выбегали трое Климовых — всегда сразу, будто за ними гналась невидимая собака. На косяке их матери были карандашные черточки роста. Младший, Димка, однажды подписал возле своей: «Почти выше всех».
Марина дотронулась до доски. Дерево было холодным и гладким от дождя.
В магазинчике у автобусной остановки пахло дрожжами, сырым картоном и свежим хлебом. Продавщица Зоя ставила буханки в корзину, переворачивая каждую так, чтобы этикетка смотрела к покупателям. В очереди стоял один мужчина, которого Марина не узнала. Он взял батон и вышел, не оглянувшись.
— Климовы совсем уехали? — спросила Марина, когда подошла её очередь.
Зоя не сразу ответила. Положила в пакет две буханки, пересчитала сдачу.
— В конце осени. Мария Петровна с младшим. Старшие давно в городе.
— Из-за чего?
— Из-за фельдшерского пункта, если коротко. Когда его закрыли, ей стало страшно одной оставаться. Давление у неё, сердце. А дочка не могла каждый день ездить. Забрала к себе.
— Значит, дело в здоровье.
— Дело не в одном здоровье, Марина. — Зоя подтянула рукав свитера. — Пункт закрыли, автобус ходит через раз, а теперь ещё и магазин по понедельникам не работает. Всё по чуть-чуть. Потом в какой-то день понимаешь, что больше не хочешь проверять, что ещё сегодня не работает.
Марина забрала хлеб. Ей хотелось спросить, кто решил закрыть пункт и почему никто не удержал его, но вопрос показался слишком большим для маленького магазина, где за спиной уже никого не было.
Она вышла и пошла дальше, в сторону дома Лидии Павловны.
Там окна не заколачивали. За занавеской сохранился узкий просвет, будто хозяйка на минуту отошла в соседнюю комнату. На крыльце стояло пустое ведро, перевёрнутое дном вверх. Марина помнила, что Лидия Павловна преподавала биологию и сушила на чердаке травы. Когда Марина была маленькой, та показывала ей листья под лупой и объясняла, что у каждого дерева есть свои способы пережить засуху.
В городе жила её дочь. Несколько лет Лидия Павловна ездила к ней зимой, а летом возвращалась. Потом сломала бедро, и врач сказал не торопиться. Дочь приехала, собрала чемодан и увезла мать. В доме оставили книжный шкаф, потому что он не прошёл в дверь новой квартиры. Марина знала это от Тамары. Сам шкаф с улицы не был виден, но в голове возникал ясно: тёмное дерево, стеклянные дверцы, корешки энциклопедии по краям.
У следующего дома калитка держалась на одной петле. Здесь жил Фёдор Гущин, мастер на все руки. Он чинил насосы, затачивал ножи, мог заменить колесо в телеге и придумать, как заставить старый холодильник дотянуть до осени. Когда уезжал к сыну, оставил под навесом верстак. Сын обещал вернуться за ним весной. Третий год верстак стоял на месте, занесённый листьями.
Марина прошла мимо, но через несколько шагов остановилась и обернулась. Доски на верстаке набухли от влаги. На верхней лежал ржавый ключ. Она подумала, что ключ мог остаться от какого-нибудь инструмента, а мог просто выпасть из кармана. В этом и была разница между памятью и догадкой: первая позволяла сказать, что видишь, вторая требовала признаться, чего не знаешь.
Дальше улица начинала спускаться к реке. Огородные заборы стояли, ворота были закрыты, а сорняки за ними уже добрались до колен. У одного забора сохранилась верёвка для белья, натянутая между яблоней и столбом. На ней висела деревянная прищепка. Ветер качал её, и она постукивала о верёвку, как маленький сухой клюв.
Марина вспомнила другую семью, уехавшую два года назад. Молодые родители, двое детей, собака. Глава семьи работал на лесопилке, пока её не закрыли. Потом ездил на вахту, потом устроился в областном центре. Сначала он уезжал на неделю, потом семья перебралась к нему. Девочка ходила в один класс с Марининой двоюродной сестрой и любила собирать гладкие камни у речки. Марина не знала, забрала ли она свои камни. Возможно, теперь они лежали в банке на чужом подоконнике. Возможно, были выброшены при переезде.
На обратном пути она уже не пыталась отмахнуться от пустых окон словом «временно». Не потому, что внезапно узнала всё. Просто каждый дом добавлял к картине что-то своё.
Не было одной беды, после которой улица опустела. Сначала перестал ходить вечерний автобус. Потом закрылась лесопилка. В фельдшерском пункте сократили дни приёма, а затем закрыли его совсем. Дети вырастали и уезжали учиться. Родители обещали навещать их летом, потом оставались рядом с внуками. Старикам становилось трудно зимой топить печи и чистить дорожки. Один сбой можно было переждать. Несколько — уже приходилось складывать в одно решение.
У Тамары на крыльце стояла табуретка, а вокруг неё лежали письма, перевязанные бечёвкой. Сама Тамара сидела на ступеньке и сортировала конверты на два ряда: с гербами и без.
— Почтальон оставил? — спросила Марина.
— Это ещё с прошлого месяца. Часть мне, часть соседям. Я всё думала, что зайду отнести. Потом спина разболелась. Потом дождь. Потом конверты стали мешать, но я уже привыкла, что они тут лежат.
— Давай помогу.
Тамара посмотрела на неё, будто проверяя, не предложила ли та из вежливости. Потом поднялась, придерживаясь за перила.
В доме пахло чаем и сухой полынью. На кухонном столе Тамара расчистила место, сдвинув в сторону чашки и коробку с нитками. Марина стала раскладывать письма по фамилиям. Часть адресатов ещё жила в Верхних Полях. Остальные давно перебрались в районный центр, к детям, в квартиры с лифтами и горячей водой. На некоторых конвертах почерк был незнакомый, на других — выцветший, с широкими буквами, которые Марина помнила по школьным тетрадям.
— Вот это Климовым, — сказала Тамара, подавая конверт. — Последнее, кажется. Или предпоследнее.
— Они уехали осенью.
— Мария Петровна собиралась ещё летом. Только всё ждала, что пункт оставят хотя бы три дня в неделю. Ей соседка приносила лекарства, но она боялась, что та устанет. Потом автобус отменили по воскресеньям. Дочка приехала в пятницу, а обратно уже не смогла уехать, пока знакомый не довёз до трассы.
Тамара говорила без упрёка. Её пальцы аккуратно прижимали край конверта, будто бумага могла порваться от лишнего чувства.
— А ты давно тут одна? — спросила Марина.
— После смерти Ильи. Три года. Сын зовёт к себе. Я ездила. Там хорошо, квартира тёплая, магазин рядом. Только из окна чужая парковка. — Тамара поставила чашку на блюдце. — Я не знаю, что хуже: уехать туда, где за тебя всё решили, или остаться тут и каждый день видеть, как людей меньше.
Марина посмотрела на письма. Она хотела сказать, что решение ещё можно принять позже, но услышала в этой фразе знакомый способ отложить ответ, чтобы никого не расстроить. Ей самой предстояло решить, что делать с дедовым домом. Пока она называла это временной работой: проверить крышу, разобраться с документами, позвонить матери. Удобные слова не обязывали ни остаться, ни уехать.
— У меня в блокноте есть место, — сказала она. — Хочу записать, кто когда уехал. Не чтобы считать. Просто чтобы не перепутать и не забыть.
Тамара кивнула.
— Тогда не забудь, что не все уезжали несчастными.
Дома Марина достала тетрадь. На чистой странице провела линейкой четыре колонки и подписала: «Имя», «Дом», «Год отъезда», «Что осталось после».
Первые строки дались легко.
Мария Петровна Климова — дом у поворота — прошлый год. В последней колонке Марина написала: «Черточки роста на дверном косяке. Синяя калитка».
Лидия Павловна — дом с яблоней — три года назад. «Книжный шкаф, который не прошёл в дверь».
Фёдор Гущин — дом у спуска — два года назад. «Верстак под навесом, ржавый ключ».
Она остановилась над строкой про семью с лесопилки. Год помнила приблизительно, причину тоже, но кто именно из детей собирал камни у реки, не была уверена. Марина поставила вопросительный знак возле года и оставила в последней колонке: «Банка с камнями, если забрали». Тетрадь не обязана была делать догадки фактами. В ней можно было сохранить и незнание.
Постепенно четвёртая колонка стала длиннее остальных. Там появлялись не вещи, которые можно было вынести из комнаты, а следы того, как человек занимал своё место: банка с семенами у окна, табличка на калитке, запах машинного масла возле сарая, берёзовая лавка, на которой дети ждали школьный автобус. В одном доме после отъезда оставили поленницу, выложенную аккуратными рядами. В другом — зашитый кем-то карман на старом пальто, которое висело в коридоре до самой продажи. Тамара вспомнила, что хозяева не стали забирать радио, потому что оно ловило только одну станцию и всё равно плохо.
Всё это не было доказательством того, что люди ошиблись, уехав. Климова рядом с дочерью была в большей безопасности. Лидии Павловне не приходилось зимой самой расчищать снег у калитки. Семья с лесопилки нашла работу, а дети — новую школу. У каждого отъезда была своя разумная сторона. Но разумность не отменяла потери. Иногда человек спасал себя, оставляя после себя дом, который ещё долго ждал привычных шагов.
К вечеру Марина закрыла тетрадь, потом открыла снова. На последней свободной строке написала: «Марина. Дедов дом». В графе «Год отъезда» не поставила ничего.
Она долго смотрела на пустое место. За окном вечер собирался в углах двора. В соседнем доме загорелось одно окно, потом погасло: Тамара вышла на крыльцо, чтобы закрыть ставни. На улице хлопнула калитка. Неизвестно, чья. Марина не стала угадывать.
Телефон завибрировал на столе. Звонила мать. Марина ответила не сразу, разглядывая незаполненную строку.
— Ты нашла даты на косяке? — спросила мать.
— Нашла. Не все понимаю. Позвоню ещё, когда сфотографирую.
— Приезжай лучше. По телефону всё равно не объяснить.
Мать жила теперь в районном центре, по ту сторону дороги, которая связывала Верхние Поля с остальным миром. Когда-то Марина ездила к ней по субботам на автобусе; теперь расписание менялось так часто, что поездку приходилось планировать заранее. Мать обещала приехать сама, но каждый раз находилась причина: работа, лекарства, ремонт, плохая погода.
— На следующей неделе посмотрю, как ходит автобус, — сказала Марина.
— Не автобусом. Я тебя встречу у трассы.
Они помолчали. В этой паузе не было ссоры, но было расстояние, которое нельзя было измерить километрами: привычка откладывать встречу, пока обстоятельства не станут удобнее.
После разговора Марина вновь посмотрела на тетрадь. В строке с собственным именем пустовало место, где должен был быть год. Она не знала, останется ли здесь до осени или уедет раньше. Не знала, станет ли этот дом её домом или ещё одной записью в чужой памяти.
За окном на проводе сидела птица. Она переждала порыв ветра, спрыгнула с провода и исчезла за крышей. Марина оставила тетрадь раскрытой. Пустая графа не была обещанием остаться. Но впервые она не заполняла её за себя заранее.
Семья, разделённая дорогой
Марина не успела закрыть тетрадь, когда телефон завибрировал на столе. На экране высветилось имя Ильи. Она посмотрела на пустую графу напротив своего имени и ответила.
— Ты уже поняла, когда поедешь к маме? — спросил он вместо приветствия. На его стороне шумел мотор, потом щёлкнул поворотник. — Я пытаюсь состыковать с работой. В субботу вроде получится.
— Вроде — это не дата.
— Знаю. Поэтому и звоню.
Марина придвинула к себе тетрадь. За окном ветер гнул провода, и на них покачивалась маленькая чёрная птица. Дорога за домами была почти пустой. Автобус, который раньше проходил здесь трижды в день, теперь появлялся по вторникам и пятницам, если не ломался.
— Маме в четверг к врачу, — сказала она. — Я думала отвезти её сама.
— А я думал приехать в субботу и отвезти.
— В субботу у неё уже не будет приёма.
— Тогда перенесу смену.
— Ты можешь перенести смену, но приём перенести не можешь.
— Марин, не начинай.
Она провела ногтем по краю тетрадной страницы. Хотела сказать, что не начинала, что просто пытается понять, какой из планов настоящий. Но рядом лежали выписанные ею имена соседей, которые уехали за последние два года, и все их обещания позвонить однажды слились в одно длинное «потом».
— Мне нужно знать, — сказала она. — У мамы заканчиваются таблетки от давления. Я не могу всё время угадывать, приедешь ты или нет.
На линии стало тише. Илья, видимо, выехал с парковки или закрыл окно.
— Я перевёл деньги на лекарства.
— Я видела.
— Тогда в чём проблема?
Марина посмотрела на раскрытую аптечную коробку. В каждом отделении лежали таблетки на несколько дней вперёд, но в четверг пустела последняя ячейка. Она сама разложила их, сама позвонила в аптеку, сама выяснила, что нужный препарат привезут только к концу недели.
— Деньги не могут отвезти её к врачу, — сказала она. — И не могут понять, что она перепутала утреннюю таблетку с вечерней.
— Я знаю, что они не могут. Я не говорил, что деньги всё решают.
— Но ты говоришь о них так, будто этим закрываешь вопрос.
— А ты говоришь о своих делах так, будто я вообще ничего не делаю.
Слова прозвучали резко, но не громче. От этого они ударили точнее.
Марина поднялась и подошла к окну. На другой стороне улицы дом Михайловых стоял с заколоченной верандой. Ещё прошлым летом там сушили простыни, а теперь трава добралась до ступенек. Ей захотелось напомнить Илье, что когда люди уезжают, кто-то должен остаться и заметить, что у дома отвалилась доска, что мать стала забывать, где лежит рецепт, что в магазине больше не держат привычный хлеб. Но он и сам знал про отъезды. Он просто видел их издалека, из окна своей машины.
— Я не говорю, что ты ничего не делаешь, — ответила она.
— Нет, говоришь. Только другими словами.
Марина хотела возразить и вдруг заметила, что стоит, вцепившись пальцами в подоконник. Под ладонью скрипнула старая краска.
— Хорошо, — сказала она. — Скажи, что именно ты делаешь.
Илья коротко выдохнул.
— Я перевёл деньги на таблетки. В марте оплатил ремонт холодильника. Позвонил в поликлинику, когда ты не дозвонилась. В январе приезжал на два дня, хотя у меня был завал на работе.
— Приезжал на два дня, когда я уже договорилась с мастером.
— Потому что ты сообщила мне про холодильник, когда мастер уже был у двери.
— Я сообщила за неделю.
— Ты сказала: «Как-нибудь надо посмотреть». Это не то же самое, что попросить меня приехать.
Она отвернулась от окна. В горле на секунду стало сухо, будто она вдохнула пыль.
— Я не должна каждый раз выдавать тебе список, — сказала она.
— А я не должен догадываться, что именно ты считаешь помощью.
Они замолчали. На кухне тихо щёлкнул остывающий чайник. В этой паузе Марина услышала, как дом живёт без людей: ветер тронул форточку, часы над дверью отсчитали несколько секунд, труба в стене отозвалась глухим стуком.
— Когда папа заболел, ты уехал, — произнесла она.
На другом конце снова зашумел мотор. Илья не ответил сразу.
— Мне было восемнадцать, — сказал он наконец. — Я поступил и уехал. Ты сама говорила, что мне надо ехать.
— Говорила.
— И ты правда хотела, чтобы я остался?
Марина посмотрела на свои руки. На правом указательном пальце белела тонкая полоска от старого пореза, который она получила, перебирая вещи в сарае. Она помнила тот год: отцовские лекарства на холодильнике, мокрый снег у крыльца, мать, которая вставала раньше всех, хотя почти не спала. Илья с рюкзаком у двери. Тогда она сказала: «Езжай, здесь мы разберёмся». Сказала так, будто «мы» включало и его, и будто решение можно было отменить.
— Я хотела, чтобы ты получил свою жизнь, — ответила она. — А потом привыкла, что раз ты уехал, всё остальное моё.
— Я тоже привык, — сказал он. — К тому, что если позвоню, ты уже всё решила. И если предлагаю что-то сделать, слышу, что поздно.
— Часто поздно.
— Потому что ты не говоришь вовремя.
Марина провела ладонью по лбу. Она знала эту интонацию: так он оправдывался, когда опаздывал на школьный концерт, а она — как будто с тех пор не выросла — ждала у выхода, считая, сколько минут прошло. Потом она сама же говорила, что ничего страшного. Никто не учился просить вовремя. Они только учились терпеть и подсчитывать.
— Давай не будем сейчас выяснять, кто чаще, — сказала она. — Мне нужна конкретика. Мама не может одна таскать пакеты. Ей надо пополнить лекарства. И в четверг её надо отвезти к врачу.
— В четверг я не успею. Если выеду утром, попаду в пробки, а к двум уже должен быть на работе.
— Я могу отвезти её на приём. Но лекарства тогда придётся забирать позже. Аптека их придержит до субботы, если я попрошу.
— Я заберу в субботу. И привезу.
— Ты точно приедешь?
— Давай я посмотрю сейчас, — сказал Илья. — Не по памяти.
Слышно было, как он перелистывает бумаги или нажимает на экран. Марина села к столу и открыла календарь в телефоне. В их детстве планы записывали на листке у телефона: поездки к врачу, собрания, когда ждать отца с рейса. Листок иногда падал за тумбу, и тогда каждый помнил свою версию договорённости.
— В эту субботу не смогу, — сказал Илья. — У меня дежурство. А следующую могу взять. Восемнадцатого. Приеду к одиннадцати, заберу лекарства, отвезу маму за продуктами. Если ей нужно будет, останусь переночевать.
— Ей нужно, чтобы ты не отменил накануне.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь, как это, когда человек ждёт у окна и не хочет спрашивать, приехал ли ты.
Илья ничего не ответил. Марина пожалела о резкости, но не убрала слова. Если она сгладит их сейчас, они снова растворятся в привычном «всё нормально».
— Я постараюсь не отменять, — сказал он. — Если что-то изменится, скажу заранее. Не буду ждать, пока ты сама спросишь.
Это было не обещание, которому можно верить без оговорок. Но в нём впервые прозвучал срок.
Марина достала листок, на котором обычно записывала телефонные номера соседей. На чистой стороне провела вертикальную черту.
— Давай запишем, — сказала она. — Не чтобы следить друг за другом. Чтобы мама не оказывалась между нашими предположениями.
— Хорошо. Что записываем?
— Я в понедельник проверяю лекарства и звоню в аптеку. Ты во вторник звонишь маме в семь вечера.
— Могу звонить и в пятницу.
— В пятницу у неё обычно кружок в библиотеке. Если он ещё будет. Давай вторник и пятницу, в семь. Если не отвечает, перезваниваешь через десять минут. Она иногда оставляет телефон в сумке.
— Записал. А ты?
— Я в четверг отвезу её к врачу. Если приём перенесут, сразу сообщу тебе.
— А продукты?
— Напишем список. В субботу восемнадцатого ты забираешь лекарства и продукты, если они тяжёлые.
— «Если тяжёлые» — это какие?
— Всё, что мама не должна тащить из магазина сама.
— Значит, почти всё.
— Вот именно.
В её голосе впервые мелькнула улыбка, но она тут же исчезла. Марина вписала даты в листок. Илья перечислял дни, она повторяла их вслух, чтобы оба слышали одно и то же. Вторник — звонок. Четверг — врач. Пятница — второй звонок. Восемнадцатое — приезд.
— А если случится что-то не по плану? — спросил Илья. — Скорая, поломка, мама упадёт. У нас нет для этого дня.
— Не надо назначать день для неприятностей.
— Я не про день. Давай оставим место.
Марина посмотрела на таблицу. Внизу оставалась пустая строка. До этого она хотела заполнить её уборкой в субботу или проверкой крыши. Теперь задержала ручку над бумагой.
— Пустое место? — спросила она.
— Для того, что заранее не спланируешь. Если понадобится, добавим туда помощь. Не станем делать вид, что мы уже всё учли.
Марина оставила строку незаполненной.
— Ладно. Но пустое место — не значит, что туда всегда записывают меня.
— Согласен.
— И не значит, что ты можешь считать, будто расписание заменяет разговор.
— Я тоже согласен.
Она не знала, насколько хорошо он понял её. Возможно, он услышал только условия. Возможно, именно так и начиналась привычка понимать: с одной ясной строки, за которой можно проверить, последует ли следующая.
— Ты когда-нибудь злишься, что уехал? — спросила она.
— Да. Иногда. Но не так, как ты думаешь.
— А как?
— Я злюсь, когда приезжаю и чувствую себя гостем. Будто должен отчитаться, сколько привёз, что починил, сколько раз позвонил. И всё равно это будет меньше, чем ты сделала.
Марина сжала ручку. Ей хотелось сразу сказать, что он сам превратил приезд в проверку. Но она знала: он не совсем ошибался.
— Я злюсь, когда ты приезжаешь и ждёшь, что я буду рада, — сказала она. — Не потому, что не рада. А потому что мне ещё нужно объяснить, где лекарства, как закрывается кран и почему мама не берёт трубку после девяти. Я устала быть справочной службой.
— Я думал, что если не буду мешать, тебе станет легче.
— Иногда мне легче, когда ты мешаешь. Только по делу.
Илья тихо усмехнулся, но смех оборвался.
— Я не хочу потерять с вами связь, — сказал он. — Не только маму. Тебя тоже. Просто каждый раз, когда говорим про дом, я слышу, что должен был остаться.
За окном птица слетела с провода и скользнула над крышами в сторону пустого поля. Марина посмотрела на тетрадь с именами. Некоторые уже не отвечали на звонки; другие звонили редко, будто хотели убедиться, что их прежний адрес ещё существует.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

