Сувар. Повесть о том, откуда пошел народ чувашский

На краю поля, там, где трава кончалась и начиналась степь, стояли конные. Не в белом.

Атнер поставил их ещё ночью: Мансура, Ильдара, обоих кыпчаков и сувара из-под Сувара, по двое, на полверсты друг от друга, лицом к степи. Салих встал сам, посередине, на бугре. Он сидел в седле спиной к полю, и Атнер видел отсюда его спину и больше ничего.

Хасан-бек стоял у телеги отряда с книгой. Он сосчитал телеги раньше Атнера и сказал: девяносто три. Потом посмотрел на поле и спросил:

— А людей сколько?

— Около тысячи.

— Около — это не число, — сказал Хасан-бек и пошёл считать сам.

Вернулся он через час. Он насчитал тысячу сто сорок, не считая детей, которые бегали, и сказал, что детей сосчитать нельзя, потому что они бегают, а если их поймать, то это уже будет не счёт, а драка.

* * *

Атнер хотел говорить сразу.

Он решил это ещё ночью. Люди съехались с девяти сёл и из-за реки. К вечеру они разъедутся. Сказать надо, пока все стоят вместе и пока никто не ушёл к своей телеге. Он пошёл через поле к котлам, туда, где старики у межи смотрели на Ишлея, и уже набрал воздуха.

Ахтупай взял его за рукав.

Взял просто, двумя пальцами, как берут за рукав мальчишку, который бежит не туда. Атнер остановился.

— После, — сказал Ахтупай.

— Разъедутся.

— Не разъедутся. — Старик не отпускал рукав. — Они сюда не к тебе приехали, батюшка. Они к котлу приехали. Скажешь до котла — тебя послушают, а котёл остынет. Скажешь после — тебя послушают сытые.

Атнер посмотрел на поле. Никто на него не смотрел. Все смотрели на Ишлея.

— Когда? — спросил он.

— Ишлей скажет. — Ахтупай отпустил рукав. — Ты пока иди. Скотину свою приведи.

* * *

Скотину купил Хасан-бек позавчера, у пастухов Мӑн Юман, на мясо отряду: десять овец, по восемь серебром голова. Он записал их в столбец «кони», потому что столбца «овцы» у него не было, и приписал сбоку «не кони». Овцы стояли у телеги отряда на верёвке и жевали.

Атнер отвязал верёвку.

— Это мясо на двадцать дней, — сказал Хасан-бек.

— Знаю.

— Восемьдесят серебром.

— Знаю.

— Ты их ведёшь в котёл.

— В котёл.

Хасан-бек открыл книгу, подумал и закрыл.

— Это я запишу потом, — сказал он. — Сейчас я не знаю куда.

Атнер повёл овец через поле. Овцы шли плохо, упирались, и одна всё время пыталась лечь, и Уйӑп пришёл помочь и шёл сзади, подталкивая ту, что ложилась, коленом. Люди расступались. Атнер слышал, как за его спиной говорят: чьи? — отряда. — Какого отряда? — Того, золотого. — Десять? — Десять. И когда он довёл овец до котлов и отдал верёвку подпаску, который принял её без слова, по полю уже шло это «десять», из рядов в ряды, как идёт по воде круг от камня.

Ближе к полудню, пока Ишлей ещё не назначил часа, с того берега ручья пришли ещё телеги. Двенадцать телег, пыльных, с дальней дороги. Ярмул, стоявший у огня, увидел их и сказал Ахтупаю что-то, и Ахтупай сощурился на телеги и засмеялся.

— Ишь, — сказал он Атнеру. — Из-за Кинера. Эти на учук«полевое моление» три года не ездили. Далеко, говорят. А про десять овец, выходит, вчера узнали. Не далеко.

* * *

Ишлей назначил час, когда тень от самого высокого дуба на опушке дошла до первого котла.

Он ничего не сказал. Он просто подошёл к первому котлу и поднял руку, и поле, которое шумело всё утро, стало затихать — сначала у котлов, потом дальше, потом у телег, — и последними замолчали мальчишки, которых матери дёргали за рубахи.

Скот повели к воде. Атнер не смотрел туда, и никто не смотрел: смотрели на Ишлея. Какой-то мальчишка лет семи вывернулся из рук у матери и повернулся к воде, и старик, сидевший на меже, не вставая, взял его за плечи и развернул обратно, лицом к котлам, и мальчишка так и остался стоять, с открытым ртом.

Под котлами зажгли огонь.

Потом был долгий час, когда всё поле пахло одним: дымом, мясным наваром, мокрой травой у ручья. У каждого котла стояла своя баба с черпаком, и у каждой бабы была своя манера мешать, и между котлами уже спорили, у кого гуще.

Ярмул ходил от котла к котлу и называл роды.

Он называл их по порядку, тихо, и Ишлей, шедший рядом, повторял громко, и от белой толпы отделялся старик, или двое, и подходил к своему котлу. Порядок был не по сёлам и не по богатству. Атнер не понимал этого порядка и видел, что все его понимают, кроме него, Хасан-бека, русских и всадников на краю поля.

Потом Ишлей встал лицом к воде, и поле встало лицом к воде, и все сняли шапки. Стало так тихо, что было слышно котлы и жаворонка над степью.

Ишлей говорил моление. Говорил ровно, не нараспев, как говорят старшему то, что старший и так знает, но что положено сказать. Ярмул стоял у него за плечом и молчал: сегодня Ишлей не сбивался.

— Эсӗ хирти тырӑ-пулла сыхласа сир, ҫумӑр вӑхӑтӗнче ҫумӑр пар, сывлӑм вӑхӑтӗнче сывлӑм пар, ҫырлах«Убереги хлеб в поле, в пору дождя дай дождя, в пору росы — росы, помилуй».

Атнер стоял среди стариков и шевелил губами вместе со всеми. Эти слова он помнил. Их говорили каждый год, и он говорил их в Хурӑнвар шесть лет подряд, и они не ушли.

Ишлей зачерпнул первую ложку из первого котла и бросил в огонь. Из второго плеснул на землю. Потом отступил, и черпальщицы подняли черпаки.

* * *

Первыми ели старики.

Их обносили, а молодые стояли и ждали, и дети стояли и ждали, и никто не садился, пока последний старик на меже не взял чашку. Потом сели все, где стояли, кругами, по родам и по сёлам, и черпальщицы пошли по кругам.

Атнер в это время был на краю поля. Салих махнул ему с бугра, и он поехал туда, и оказалось — ничего: на горизонте поднялась пыль и легла, и Салих хотел, чтобы Атнер тоже посмотрел, как она ляжет. Они посмотрели вдвоём. Пыль легла. Это было стадо.

Атнер вернулся к котлам в личине. Он опустил её на бугре, чтобы смотреть в степь против солнца, и забыл поднять.

У ближнего котла стояла очередь из отряда: обозные, русские, Юсуф с двумя мисками. Атнер встал в очередь. Перед ним стоял Гордята, и Гордята обернулся, посмотрел на личину и ничего не сказал.

Черпальщица была пожилая, с красными руками, с черпаком длиной в руку. Когда Атнер протянул чашку, она опустила черпак обратно в котёл и не зачерпнула.

— Сними, батюшка, — сказала она. — Я в железо лить не буду.

— Отчего?

— Оттого что не видно, сыт ты или нет.

Она ждала. Очередь за Атнером ждала тоже, и кто-то в очереди засмеялся — Хурҫӑ, узнал Атнер по голосу, — и перестал.

Атнер поднял личину на лоб.

Черпальщица посмотрела ему в лицо, как смотрят на тесто, поднялось или нет, и налила. Налила полную, с мясом.

— Вот, — сказала она. — Теперь видно.

* * *

Ковш пошёл по кругу, когда каша кончилась в третьем котле. Ковш был большой, липовый, с ручкой в виде утки, и в нём было пиво, и его несли от старика к старику, и каждый, прежде чем выпить, плескал на землю. Атнер сидел со стариками и ждал, когда дойдёт до него. Руки у него были холодные. Он заметил это и сунул их под колени.

Ковш до него дошёл. Он плеснул и выпил.

Тогда Ишлей встал.

Он сказал, что моление принято и что каша съедена. Сказал, что старший скажет дальше. И сел.

Встал Ахтупай. Он постоял, опираясь на палку, и посмотрел на поле, по всем кругам, и поле, которое уже снова гудело, стало стихать — не сразу, а кругами, как стихало утром.

— Тут человек пришёл, — сказал Ахтупай. — Вы его видели. Золотой. Десять овец в котёл привёл. — Он помолчал. — Он Ятмана из Хурӑнвар племянник. Эрнепи сын. Ему сказать надо. Я ему слово даю.

И сел.

Атнер встал.

Он встал и увидел поле. Тысяча сто сорок человек сидели кругами на траве с чашками в руках и смотрели на него, и многие ещё жевали. Ближе всех сидели старики с межи. Дальше — мужики. Дальше, у телег, — бабы, и девки со звенящими тухьями, и дети. И было тихо так, что он слышал, как у кого-то в ближнем круге ложка стукнула о чашку.

Перед строем было легче. Строй молчит, потому что велено.

— Тридцать один человек, — сказал Атнер. — На одной верёвке. Девять верховых на тридцать одного. Шесть повозок. Их гнали две недели от Калки-реки. Это на Дону. Сколько таких верёвок…

Он остановился.

Он видел лица. Лица были вежливые. Лица слушали так, как слушают сборщика, когда он читает грамоту: ровно, не шевелясь, и за этой ровностью ничего нельзя было разглядеть, потому что за ней стояла стена. Старик в ближнем круге опустил глаза в свою чашку.

Атнер закрыл рот. Постоял.

Хасан-бек стоял у телеги отряда и держал книгу. Ярмул сидел у огня и смотрел в огонь. Ахтупай смотрел на Атнера снизу, и лицо у Ахтупая было такое, как у человека, который смотрит, как сосед чинит плетень не с того конца, и не говорит, и ждёт.

— Они придут, — сказал Атнер.

Он сказал это иначе. Он сам услышал, что иначе: голос сел вниз, туда, где говорят дома.

— Когда — не знаю. Может, как свезут снопы. Может, раньше. Сейчас их нет. Сейчас они на Дону и за Волгой, далеко. А придут.

Старик в ближнем круге поднял глаза от чашки.

— Людей прошу, — сказал Атнер. — Не сейчас. Сейчас у вас покос, я не дурак. После покоса. Кто может ходить и кто умеет с луком. Кормить буду я. Кто пойдёт — тех к жатве отпущу. Жать будете сами, своё.

Он помолчал. Он не знал, что сказать дальше, и сказал то, что было:

— Кого не отпущу — того назову. Каждого. Чей он и откуда. Ярмул помнит.

У огня Ярмул поднял голову.

— Больше мне сказать нечего, — сказал Атнер. — Каша у вас хорошая.

И сел.

Некоторое время не было ничего. Потом в дальнем круге, у телег, кто-то засмеялся — баба, коротко, — и на неё зашикали, и она сказала громко, на всё поле: «А что, хорошая ведь каша!», и тогда засмеялись в другом круге, и в третьем, и старики на меже, и смех пошёл по полю так же, как утром шло «десять».

Старик из ближнего круга встал. Худой, в латаной рубахе, с одним ухом, другое было отрублено давно.

— Сколько людей надо? — спросил он.

— Сколько дадите, — сказал Атнер.

— Ну, это мы умеем, — сказал старик. — Давать, сколько дадим. — И подмигнул Хасан-беку, который стоял у телеги с книгой, так, что смех пошёл по полю второй раз.

Хасан-бек открыл книгу. Потом, помедлив, поклонился старику — не как бек, а как купец купцу, когда торг кончился вничью.

* * *

До вечера к телеге отряда подходили старики.

Подходили по одному, по двое, и садились на оглоблю, и говорили Ярмулу, а Ярмул повторял Хасан-беку, а Хасан-бек писал. Шӑхаль — как покос кончат, двенадцать. Мӑн Юман — сорок, «как свезут сено». Выселок за Кинером — семь, «лучники, всё зверовщики». Таяпа — «спросим у Албара, а своих пять дадим и без Албара». Хасан-бек писал и не спорил ни с одним «как свезут», и Атнер видел, что рядом с каждым числом он мелко пишет что-то ещё, и заглянул. Рядом с числами бек писал работы: «после сена», «после сена», «после жатвы», «после сена».

— Это что? — спросил Атнер.

— Срок, — сказал Хасан-бек, не поднимая головы. — Другого у них нет. Буду считать этим.

Потом бек сказал, тоже не поднимая головы:

— Наместнику напишу: сбор ополчения у Мӑн Юман, тысяча сто сорок душ, обещано людей столько-то. Про кашу писать не буду. Каша не статья.

— А овцы?

Хасан-бек перевернул лист назад, к столбцу «кони, не кони», посмотрел на десять овец, вздохнул и провёл под ними черту.

— Овцы — угощение послов, — сказал он. — Есть такая статья. Мы тут, выходит, послы.

* * *

К вечеру поле разбилось на кучки.

Мужики сидели по родам и говорили о своём: у кого сын женился, у кого лошадь пала, почём в Ага-Базаре кожа. Бабы собрались у котлов и мыли, и там был свой разговор, длиннее. Молодые встали в круг.

Круг встал на вытоптанном месте у ручья. Парни с одной стороны, девки с другой, и кто-то из-за Кинера привёз шӑпӑр«волынку», и первая песня получилась кривой, потому что все вступили вразнобой, а вторая уже пошла, и круг двинулся. Тухьи звенели. Старухи сели на межу, туда, где днём сидели старики, и стали смотреть, кто с кем стоит.

Атнер стоял у телеги и смотрел тоже.

В кругу шёл парень, высокий, красный от солнца, по имени Алмас, — его Атнер запомнил днём, потому что тот носил дрова к котлам за двоих. Через двух человек от него шла девка, тонкая, с серебром на тухье в два ряда. Круг шёл, и каждый раз, когда он поворачивался, парень и девка оказывались друг против друга. И каждый раз оба смотрели в сторону: он — на ручей, она — на котлы.

— Ну, — сказала громко одна старуха на меже другой. — Эти к столбам поженятся.

— К столбам, — сказала другая. — Кӗмӗлпи-то? Её отец отдаст?

— Отдаст. Он за два двора жнёт.

Девка услышала, это было видно, и сбилась с шага, и выправилась. Парень не услышал. Он смотрел на ручей.

* * *

Песню начал Уйӑп.

Солнце уже ушло за дубраву, и котлы остыли, и на поле зажгли костры. Отряд сидел у своего огня, у телеги: обозные, русские, Ахтупай, Ярмул, Ильгам, Илемпи, Виряс. Всадники ещё не вернулись с края поля.

Уйӑп сидел, подобрав ноги, и молчал весь вечер, и вдруг запел — высоким, недовольным своим голосом, тем самым, которым ругался, когда путался в рукаве:

— Алран кайми аки-сухи«Плуг и соха, что не выпадают из рук»…

Он вытянул это одно, и голос у него сорвался на конце, и он замолчал, будто сам удивился.

Курак подхватил. Хурҫӑ подхватил. Двое безымянных обозных, которых в отряде звали просто по сёлам, подхватили тоже, и Ахтупай, и Ярмул, и от соседнего костра, где сидели мӑнъюманские, подхватили, и от следующего:

— Асран кайми атти-анни«Отец и мать, что не уходят из памяти»…

Атнер знал эту песню. Он пел её в Хурӑнвар мальчишкой, на покосе, когда Ятман сажал его на копну. Он не пел её двадцать лет. Он открыл рот, не думая, и слова пошли. Все. Одно за другим, с того места, где их взяли остальные, и ни одно не потерялось, и он не останавливался ждать, придёт ли следующее. Следующее приходило само.

— Турӑран-Пӳлӗхрен ай асли ҫук, атте-аннинчен ай пахи ҫук«Нет старше Бога-Творца, нет дороже отца-матери»…

Встали. Сначала встали старики у соседнего костра, потом Ахтупай, опираясь на палку, потом Курак, и тогда встали все, и Атнер встал вместе со всеми. Эту песню пели стоя. Пели все костры на поле, и где-то на краю кто-то отставал на полстроки, а где-то забегал, и песня шла от костра к костру волнами и возвращалась.

Виряс пел, не зная слов, — открывал рот и тянул голос на ту же ноту. Ильгам пела, стоя у телеги, тихо, и Атнер вспомнил, что она из-под Сувара, и там поют то же самое. Илемпи пела шёпотом, и шёпот было не слышно, а было видно. Хасан-бек стоял у телеги с закрытой книгой под мышкой и молчал, и лицо у него было такое, как у человека, который стоит под навесом, пока идёт дождь, и ждёт, и никуда не торопится.

Русские не пели. Нежата стоял, Любава стояла с обрезком ремня в руке. Гордята стоял и слушал, наклонив голову влево. Слов он не понимал. Он стоял так, как стоял в церкви, когда поют то, чего не понимаешь, но стоять надо.

— Виличчен пӗрле ай пурнар-и«До смерти вместе будем жить»…

Песня кончилась. Кончилась не сразу, а так же, как шла, — волнами: у одного костра уже молчали, у другого ещё допевали. Потом замолчали все. Кто-то сел. Кто-то засмеялся — и на него не шикнули.

Атнер сел. Руки у него были тёплые.

* * *

Разъезжались долго. Прощались час, у телег, и договаривались, кто к кому приедет на осеннее пиво, и отдавали друг другу чашки, перепутанные за день, и искали свои. Искали мальчишку из Шӑхаль. Мальчишку нашли под чужой телегой, спящим. Девка отдала парню платок — не Кӗмӗлпи, другая, — и старухи на меже увидели это раньше, чем парень.

Телеги уходили в темноту с трёх сторон, и скрип был слышен ещё долго после того, как огни у телег пропали.

На поле остались угли семи костров, вытоптанный круг у ручья и запах. Ишлей ходил по полю с ведром и заливал то, что не погасло.

Атнер взял две чашки каши из последнего котла, где ещё оставалось, накрыл их лопухом и поехал на край поля.

Салих сидел на бугре. Он так и не сошёл с коня за весь день и сейчас только отпустил подпругу и сидел боком, свесив ногу. Он взял чашку и стал есть, не глядя в неё. Смотрел в степь.

— Ели там? — спросил Салих.

— Ели.

— Слышно было, как пели, — сказал Салих. — Досюда.

Степь была тёмная и пустая до самого края. Над краем стояла первая звезда. Где-то вдали, в полуверсте, фыркнул конь Мансура, и Мансур что-то сказал коню.

— Много обещали? — спросил Салих.

Атнер посчитал. Губы шевелились сами.

— Как свезут сено, — сказал он.

Салих доел, облизал ложку и отдал ему чашку.

— Это не число, — сказал Салих.

— Не число, — согласился Атнер и остался сидеть рядом, лицом к степи.

Интерлюдия I. А они злые были?

Нина Васильевна. Октябрь, наши дни

Вот так они и пели. Стоя. Бабушка тоже, когда до этого места доходила, вставала — перо с колен стряхнёт и встанет, и поёт, а мы на печи лежим и смеёмся, потому что она одна стоит посреди избы в пуху, как курица. А она нам: цыц. Эту стоя поют.

Я вставать не буду, у меня колено.

— А монголы злые были? — спрашивает Коля.

Он пирог третий доедает и спрашивает с полным ртом, и я сначала не понимаю, потом понимаю.

— Бабушка говорила — уставшие.

— Как это — уставшие?

— А так. Четвёртый год из дома. Ты вон в лагерь на три недели ездил — помнишь, что по телефону говорил на второй неделе?

Коля краснеет. Он говорил: заберите меня. Он плакал. Лиза тогда сказала ему, что он маленький, и он с ней месяц не разговаривал.

— Это другое, — говорит Коля.

— Другое. Только они не на три недели уехали. Бабушка так и говорила: у тех, с востока, дома дети выросли, а они их не видели. Так и говорила — «с востока». Она их монголами не звала никогда. Она их звала «они». Или «те». Как про погоду говорят: «они опять пришли».

* * *

— В учебнике не так, — говорит Лиза.

Она учебник так и не убрала. Он у неё на коленях под столом, и она его не читает, а держит, как держат сумку в автобусе.

— А как в учебнике?

Она открывает, листает. Я жду. У меня в духовке последний противень, я на него смотрю через стекло.

— «Нашествие сопровождалось массовым разорением городов, истреблением и угоном в плен населения». Вот.

— Ну, так и было, — говорю я.

— А ты говоришь — уставшие.

— А я разве сказала — добрые?

Лиза молчит. Коля смотрит на неё, потом на меня, и ему нравится, что Лиза молчит.

— Уставший человек, Лиза, он не добрее. Он хуже бывает. Он лишнего не делает. Вот дед ваш, когда с фермы приходил после двух смен, — он разве добрый был? Он был — не подходи. Скажешь ему не то — он и не кричит, а просто встанет и уйдёт, и дверью не хлопнет, и это хуже, чем если бы хлопнул. — Я вытираю руки. — Бабушка говорила: они приходили и всё делали, как надо. Не орали. Своё дело делали. И от этого страшнее, чем если бы орали.

— Всё равно злые, — говорит Коля.

— Может, и злые. Я там не была. Я вам как бабушка говорю.

Кукушка на стене показывает четверть пятого. Она не кукует, но я на неё всё равно смотрю, когда не знаю, что сказать.

* * *

— А как их там звали? — спрашивает Коля. — Ну, этих. Хоть одного.

— Никого не знаю.

— Как — никого? Там же Атнер, Салих, бек этот. А у них?

Я думаю. Честно думаю, потому что он правильно спрашивает.

— У наших имена остались, потому что наши их и рассказывали. Бабушке — её бабушка, той — ещё кто-то. А про тех кто расскажет? Они ушли к себе. Если у них там тоже какая-нибудь бабушка про это рассказывает, так она про своих рассказывает, а не про нас. А что они думали — этого никто не знает. Ни бабушка, ни я, ни в учебнике.

Коля кивает. Потом говорит:

— Жалко.

— Жалко, — говорю.

И тут я вспоминаю тётю Марью, и мне смешно, и я не могу удержаться.

— Вот тётя Марья знала.

— Откуда?

— А она всё знала. — Я сажусь. — Тётя Марья про одного из них рассказывала так, будто сама с ним ехала. Верхом, рядышком, стремя в стремя. Старший у них был какой-то, десятник, что ли. Бабушка её спрашивала: Маша, ты откуда это взяла? А та: знаю, и всё. Он, говорит, у них всё своих считал. Каждый вечер. Сядет у огня и считает: столько-то нас. Потом одного нет — и опять считает, уже на одного меньше. И говорит: ладно. Вот это «ладно» тётя Марья всегда говорила его голосом, низко так, как мужик. «Ладно».

— А как его звали?

— Никак. Тётя Марья говорила — старший, и всё. По-ихнему — старший. Она и сама не знала, как звали, а придумывать не стала. Это она не стала, а бабушка говорила, что всё остальное она придумала.

— А кто прав?

— А никто не знает. Бабушка тогда с ней опять поругалась. Говорит: ты, Маша, врага жалеешь. А тётя Марья говорит: я не жалею, я рассказываю. И бабушка ей не нашлась что ответить. Я помню, потому что бабушке редко было нечего ответить.

Лиза закрывает учебник. Не убирает, а закрывает.

— Нормально, — говорит она. — Про того, кто считает.

От Лизы это много.

* * *

Подождите, у меня противень.

Последние пироги сверху подгорели, а снизу опять бледные. Я их переворачиваю на полотенце, накрываю другим, и пусть отойдут. Кто горячий режет, у того жизнь комом, — это не я говорю, это бабушка.

Пока отходят, я полезу в шкаф.

— Ты чего? — спрашивает Коля.

— Сейчас.

У меня в нижнем ящике, под скатертями, лежит полотенце. Я его достаю редко, раз в год, вот в эти дни. Оно старое. Холст серый, толстый, и узор по концам красный, выцветший, в двух местах поштопанный. Это бабушкино. А ей — от её матери. А той — не знаю.

Я разворачиваю его на столе, рядом с тарелкой для тех, кого поминаем. Лиза отодвигает учебник, чтобы не заляпать.

— Вот, — говорю. — Они в таком ходили. Не в полотенцах, конечно, в рубахах. Но шили так же. Белое, а по краю красное. Бабушка говорила: красное — это чтоб не тронули. Кто на тебя посмотрит, увидит, что ты чей-то.

Коля трогает узор пальцем. Потом другим пальцем, чистым.

— А это что?

Он показывает на ветку. Узор идёт ровно, ромбы, крестики, опять ромбы — и на одном конце, посередине, вдруг ветка. Не такая, как всё. Кривенькая, с тремя листиками, и листики не в ту сторону.

— Не знаю, — говорю.

— Как не знаешь? Это же твоё.

— Моё. А не знаю. Я бабушку спрашивала, она тоже не знала. Говорила: так всегда шили, на одном конце ветка. Её мать так шила, и её бабка. А зачем — никто не помнит. Узор помнят, а зачем — не помнят.

Лиза смотрит на ветку долго.

— Может, это ошибка была. Кто-то один раз ошибся, а потом все повторяли.

— Может, — говорю. — Может, и ошибка. А может, и нет.

Я сворачиваю полотенце обратно, тем же сгибом, как лежало. На сгибах холст уже светлее, протёрся.

* * *

— А вы в войну играли? — спрашивает Коля. — В детстве?

— Играли. Все играли. Мы у валов играли, у Таяпы, когда туда ходили за земляникой. Там горки хорошие, с горки на горку бегать —