Освобождённые. Хроники из дневника медиума

На этом контакт был завершён. Но их столько ещё впереди и я точно не успею записать за каждым, даже если буду только писать и ничем больше не заниматься....

Иногда я чувствую себя нотариусом мира иного. Заверяю своим вниманием факт их существования. И, может быть, само это внимание – первый тонкий луч, который начинает подсвечивать трещины в их скорлупе. Ведь если кто-то снаружи смог тебя заметить, значит, ты не полностью поглощен тьмой. Значит, выход есть.

И тогда приходят Проводники.

Глава 4. «Мертвы, не значит не живы»

«Всякая реальность видимая,

Есть реальность настоящая.

Но из всякого настоящего,

Произрастает будущее.»

(Хамертон)

1. Новая оптика

Это утро началось с ощущения тишины. Не той внешней тишины, что бывает в пустой комнате, а внутренней – когда замолкает суетливый голос ума, уступая место чему-то большему.

– Приветствую, мир Духов! Я готова записывать! – мысленно позвала я, открывая тетрадь.

– Привет! – тут же откликнулся Хамертон. Его присутствие было ровным и спокойным, как свет настольной лампы. – Поскольку мы решили, что записываем теперь независимо от тебя, то и диалоги происходят подобным образом. Это не вынужденная мера, это опыт, и он подтвердил, что ты свободно можешь передавать чужие мысли, независимо от твоего разума. Давай пробовать. Я контролирую. Опасности нет.

Я кивнула, хотя понимала, что он видит этот жест скорее как дань моей человеческой привычке подтверждать готовность. Ручка коснулась бумаги, и пространство вокруг будто бы уплотнилось – кто-то входил в контакт.

2. Гость: Спиридонов Игорь Семёнович

– Привет! Посторонний на связи!.. – раздалось в сознании, но тут же голос споткнулся и поправился с легкой самоиронией: – Нет! ПотУсторонний на связи))) Не так написал! Душа моя теперь просится наружу этого мира, а как это сделать-то – непонятно вовсе.

Я невольно улыбнулась этой игре слов. «Потусторонний» – действительно точное определение для того, кто находится по ту сторону, но сохранил способность шутить.

– Вот кто б раньше сказал, что здесь хорошо, я бы не думал, что Там что-то изменится, – продолжил гость. – Ровным счётом для меня ничего не изменилось. Уж сколько лет хожу туда-сюда-обратно и вижу одни и те же лица на пути, и ходят среди живых… Вот ты мне показываешь кадры из фильма, видимо. Просто пока записываешь, то и присутствует воспоминание чего-то похожего, и хочется сверить с действительностью.

Я поняла. Он улавливал образы из моего подсознания, пытаясь найти аналогии своему новому состоянию.

– Можно с уверенностью сказать, что так и есть, – подтвердил он. – Вот незадача для тех, кто действительно видит мёртвых. Это зрелище не столь ужасно видом, сколь ужасно само поведение "видящего". Представь сама, в каком замешательстве может находиться человек, видящий мёртвых уже в мире, рядом с живыми, и не отличающий одних от других!? Мёртвые видят мёртвых – это к слову о твоих духовных помощниках. Мертвы – не значит не живы. Впрочем, как и я. Просто освобождены от телесной оболочки.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, хотя для духа это, вероятно, была скорее метафора настройки.

– Да… пожалуй, дорасскажу, зачем я, собственно, и явился. Мне нужно передать от себя мысль, что не смогу больше вещать в мире живых, и это как бы прощальное слово. Но это не значит, что я скорблю, нет. Это скорее возможность, которую нельзя упустить – поведать о себе. Меня зовут Спиридонов Игорь Семёнович, 1981 года рождения… Ты сразу прикинула возраст относительно себя – да! Молод! Судьба, видно, так распорядилась. Но я не унываю. Возможно, это шанс на новое существование. Прошлая жизнь вызывала уныние… может, и неплохо, что всё так скоропостижно.

Его слова отдавались во мне странным резонансом. 1981 год – он действительно был ровесником моего поколения.

– Не хочу о смерти! Я жив! Я просто не тот, кем был. Я просто Дух пока что. Время покажет, что правда, а что нет, но то, что происходит сейчас – это состояние можно назвать симбиозом в каком-то смысле. До следующего этапа "распаковки кокона" возможно, последует превращение в бабочку!))

Образ вышел яркий и неожиданный. Кокон. Бабочка.

– Ну, это я образно, о перерождении в нечто совершенное, нежели просто плоть человека, – пояснил он, уловив мое внимание. – Если кто-то и расстанется с этой иллюзией, попросту может оставаться на Земле и в том состоянии, что я сейчас. Я же лично этого не желаю. Я желаю "кокон" и "распаковку" – эта мысль мне покоя не даёт!

Последняя фраза прозвучала с такой тоской и надеждой одновременно, что я физически ощутила этот порыв – желание духа выйти за пределы текущего промежуточного состояния.

– На этом всё. О себе заявил… Это к тому, что ты писала с началом утра… Бывайте! Прощаюсь…

Его присутствие растворилось, оставив после себя легкое эхо. Я сидела, глядя на исписанные листы, и чувствовала, что этот разговор был не просто случайным «перехватом». Слишком много смыслов было вложено в эти, казалось бы, простые слова.

3. Хамертон: Анатомия сна и перехода

– Хамертон!!! – позвала я, зная, что он рядом. – О чём он говорил?

– Ты про «распаковку»? – уточнил он, и в его мысленном голосе послышалась легкая улыбка.

– Именно! Интересно же.

– Ну, это, так скажем – им приходит видение высвобождения из кокона. Это как иллюзия обмана, для простоты восприятия. Чтобы почувствовать себя бабочкой, образно говоря. Нечто совершенное, лёгкое, необременённое, чистое, возвышенное – в общем, обеспечивает чувство полёта. И вот он уже родился в новой реальности, без груза памяти о земном воплощении, и только полёт на данный момент – это то, что его сопровождает в мыслях.

Хамертон говорил об этом так, будто описывал обычный физиологический процесс, понятный и естественный.

– На деле, это сон – сон о прекрасном, воздушном путешествии. Представь, как это прекрасно, легко для тех, кто уже знает, что по человеческим меркам он мертвец, и это знание его коробит и заземляет. Это неистовый страх и ужас безнадёжности. Это реально пугает, и теряется всяческий рассудок. Лишь методом "куклования" (кокон, сон) эти души входят в совершенно иную реальность…

Я слушала и параллельно пыталась осмыслить услышанное. Получается, что «кокон» – это не просто метафора, а механизм защиты психики духа от шока осознания собственной смерти?

– Много ты задумывалась в своих снах, откуда ты пришла туда? – внезапно спросил Хамертон. – Нет! Отвечу точно: ты не вспоминаешь о том, что ты там – это кто-то иной, из другого мира. Ты Там – это ты там и в настоящем, а ты здесь просто в "коконе" спишь и рождаешься снова и снова в новом мире, каждый раз в разном. Интересно то, что и многие из вас не помнят своё прошлоночное «воплощение» в иной реальности. Вы вошли в запретную зону, и вам при «переходе» стирают память, и это лишь для безопасности вашей психики. И не стоит иной раз утруждать себя воспоминаниями о прошедшем сне – это невозможно, если вас уже «зачистили»!

Вот оно что. Этот пассаж ударил точно в цель. Сколько раз я просыпалась с четким ощущением, что видела нечто важное, огромное, садилась в постели, пересказывала сон вслух, чтобы запомнить, и… через минуту от него не оставалось и следа. Будто кто-то нажимал кнопку «Delete». «Зачистка». Именно это слово описал Хамертон.

4. Анализ: Между сном и реальностью

Оставшись одна, я долго смотрела на записанные строки. Разговор с Игорем Спиридоновым, его образ «кокона и бабочки», объяснение Хамертона о «стирании памяти» – всё это складывалось в систему, которая выходила далеко за рамки простого спиритического сеанса.

Я взяла чистый лист и начала сопоставлять услышанное с тем, что знала из эзотерической литературы, из работ философов и мистиков. Совпадения были поразительными.

«Кокон» в традициях мира

Игорь описал промежуточное состояние, в котором он находится, как «кокон» или «симбиоз». В мистических учениях это состояние известно давно.

В теософии Елены Блаватской это называется Кама-Лока – мир желаний, где душа пребывает после смерти, обремененная своими земными привязанностями. Это действительно похоже на кокон: душа еще не свободна, ее окружает тонкая оболочка (астральное тело), сотканная из эмоций и привычек.

В Тибетской «Книге мертвых» (Бардо Тходол) это – состояние бардо, промежуточный период между смертью и новым рождением. Считается, что сознание в бардо видит сноподобные образы, порожденные собственной кармой. Если дух узнает в них иллюзию, он «освобождается» – происходит та самая «распаковка», о которой говорил Игорь.

«Бабочка» как Великое Делание

Образ бабочки, выходящей из кокона, – один из древнейших символов души, освободившейся от тела. Но в контексте рассказа Игоря он приобретает еще более глубокий, алхимический смысл.

В алхимии процесс превращения несовершенного «свинца» (человеческой личности) в совершенное «золото» (дух) называется Великим Деланием. Стадия «кокона» соответствует Нигредо – чернению, распаду старой формы, смерти. А момент «распаковки», вылета бабочки – это Рубедо, достижение целостности, рождение бессмертного «философского камня» внутри самого духа.

Игорь интуитивно описал этот процесс с поразительной точностью.

«Стирание памяти»: Тюрьма или защита?

Самым провокационным открытием стала для меня тема «зачистки». Хамертон прямо сказал, что память о тонких мирах стирается при переходе (при рождении или при пробуждении ото сна) ради безопасности психики.

Эта идея перекликается с древним гностическим учением о том, что наш мир – это система, удерживающая души в неведении. Платон называл это «забвением»: душа, входя в тело, забывает все, что знала в мире идей.

Но есть и другая сторона. Возможно, «стирание» – это не тюрьма, а условие чистоты эксперимента. Чтобы прожить жизнь полноценно, мы не должны помнить прошлые жизни или другие реальности. Иначе наше нынешнее существование превратилось бы в бесконечное сравнение и ностальгию.

5. Итог: Сон о прекрасном

Перед тем как закрыть тетрадь, я вернулась к эпиграфу Хамертона, открывающему эту главу: «Но из всякого настоящего произрастает будущее».

Игорь Спиридонов, молодой мужчина 1981 года рождения, оказался сейчас именно в таком «настоящем» – в промежутке, в коконе. Из этого его настоящего произрастает будущее, о котором он так страстно мечтает – полет бабочки.

Хамертон подвел черту под этим разговором фразой, которая теперь звучала для меня как откровение:

– Это сон – сон о прекрасном.

Вся наша реальность, быть может – многослойный сон. А смерть – не конец, а момент потенциального пробуждения в более широкую реальность, «распаковка» из того «кокона», который мы считали собой. Задача живых – не бояться этого, а, помня об этом, проживать свою нынешнюю «упаковку» так, чтобы в момент «распаковки» родиться не увязшим в страхе и сожалениях призраком, а той самой легкой, осознающей себя бабочкой.

Я пожелала Игорю Спиридонову удачного полета. И закрыла тетрадь до следующего утра.

Все диалоги записаны дословно. Интерпретация – результат сопоставления с известными эзотерическими доктринами и личного опыта автора.

Глава 5. «Тюрьма из обид: исповедь духа»

«Я нахожусь в замкнутом пространстве. Нет возможности выйти.

Думаю и понимаю, что это я сам себя закрыл от страха "раствориться в небытии".»

(Пётр Николаевич Бруско)

Символы и защита: тест на доверие

26 ноября 2025 года

Утро началось с неожиданного испытания. Муж, проявляя заботу, купил освящённый крестик и попросил надеть его на шею. Я, хоть и крещёная в детстве, с тех пор креста не носила. Пришлось снять подаренную им же ранее семиконечную «звезду мага» и уступить место новому символу.

Учитывая, с кем я нахожусь в контакте, переживания были неизбежны. Но реальность оказалась тоньше моих страхов.

Особенно запомнился момент, когда мы подъезжали к собору, возвращаясь с вахты домой. Крестик внезапно стал обжигать кожу – сильно, с явственным физическим ощущением. Я даже испугалась, что останется ожог. Но нет: через несколько секунд жар утих, и крест снова стал просто холодным металлом.

Я мысленно позвала по прибытии домой:

– Приветствую, мир Духов!

– Привет! – тут же откликнулся Хамертон. – Снова ошибочка! На меня Крест не действует, не запрещает выполнять миссию! Попросту, это символика, не стоит отвлекаться.

– А семиконечная звезда? – спросила я, чувствуя, что он улыбается.

– Звезда – это такой же символ, как идол. Относиться к ней как к "богу" – и он(символ) для тебя таковым и станет. Но это не значит, что он станет оным для всех окружающих. Представь, что ты ничего не одевала, и будь спокойна. Освободи мысли – и осознание для письма станет доступнее. Это потому, что я пытаюсь теперь автописьмо писать так, как я того хочу… Ожиданно, что это так и случится, что ты передашь свою руку полностью. Это практика. Так и уверовать можно))). А то всё сомнения, относительно моей самости. Привыкнешь и будет свободнее мыслить. От того зависит, насколько ты расслаблена… Вот и не задумывайся – тут уже всё давно придумано! Первооткрывателем в этой области ты не стала!

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать сказанное.

– Принимая во внимание тобой принятых мер предосторожности, вынужден охарактеризовать данные действия как дружеский акт. Ты спросила – я ответил. Отсюда пишем дальше свою историю, не оглядываясь на "подвиги" других сущностей – у них свои приоритеты и свои команды. Это нас не должно отвлекать от возложенной миссии. Продолжим.

Я выдохнула. Контакт оставался чистым, символы не имели власти над духом – только над моим собственным восприятием. А сегодня нас ждал особый гость.

– На сегодня состоится диалог с душой Петра Николаевича Бруско, – сообщил Хамертон. – Он желает говорить. Он погиб в автокатастрофе. Он не сильно помнит, как это случилось, но желает досказать то, что не сказал, и это его ума касается. Он переживает от того, что его не слышат. Это для него важно. Передаю письмо, непосредственно…

Я приготовилась. Ручка коснулась бумаги, и в пространстве сознания начал формироваться чей-то тяжёлый, напряжённый силуэт.

Голос из замкнутого пространства

– Здравствуйте! Меня зовут Пётр Николаевич. Я способен самостоятельно изложить мысль. Спасибо.

Его «голос» звучал глухо, с металлическим оттенком досады. Создавалось ощущение, что он говорит из плотно закрытой комнаты, где стены давят на уши.

– Я думаю, что это несправедливо то, что я не дожил. Я погиб точно не по своей вине, и это должно быть учтено! Я основательно умел водить автомобиль, но это случилось настолько внезапно, что пришлось опровергнуть мою практику вождения, аж длинною в жизнь, а это без малого сорок лет. Подобное происходит повсеместно. Это дело случая. Но это так сложно принять, что до сих пор тошно от этой ситуации.

Он замолчал, словно переживая заново момент удара.

– Я нахожусь в замкнутом пространстве. Нет возможности выйти. Думаю и понимаю, что это я сам себя закрыл от страха "раствориться в небытии".

– Это возможно? – спросила я, затаив дыхание.

– Видимо, возможно, иначе как подобное происходит? – в его мыслях прозвучала горькая усмешка. – Я не о том теперь. Я долго думал об этом. Но это разрешилось со временем. Мне, видимо, необходимо было осознать эту ситуацию, смириться и принять. Необоснованные страхи по поводу "растворения души".

– Я как раз наблюдала дискуссию по поводу «растворения души», – осторожно вставила я. – Что бы это значило в твоём понимании теперь? Уйдём от темы – потом дорасскажешь. Я никуда не спешу.

– Я думаю, что это только мои страхи, – ответил он. – Посмотреть теперь со стороны призрака, то это было бы, относительно человека, так же невозможно. Это – как тебе объяснить – та же плоть. Я так же сочувствую сам себе в том, что этого не произошло. Возможно, дальше хуже, но это снова лишь мои ожидания.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил уже спокойнее:

– По вхождению в ситуацию подобную, а именно того, что «взаперти», ты понимаешь, что это не выход. Но так же понимаешь, что такая необходимость нужна была. Я смирился, – ну как, смирился! – пришлось принять истину пребывания теперь здесь. Поскольку мне всё равно ничего не ясно, то и записываю то, о чём думаю.

И тут его голос дрогнул – в нём проступила та боль, ради которой он, кажется, и пришёл.

– Мне неинтересно, что обо мне думают мои родные. Могли ли они предположить, что я вот так вот спонтанно окончил жизнь самоубийством? – они этого не могли предположить. Это им версию подкинули. Смею представить, что это для них означает. Теперь доказано, фактически, что я не самоубийца – ярлыки сняты. Это важно. Сомнения насчёт моей неадекватности развеяны.

Я почувствовала, как тяжело даются ему эти слова. Клеймо самоубийцы для человека его поколения, вероятно, было страшнее самой смерти.

– Тот, что меня отаранил, был виновен. Помню как сейчас. Но это и забыть желается, ибо осталась неприязнь и злость. Но куда от этого деться!? Меня Бог не уберёг, а того, что виноват, просто поцарапало. Вот тебе и практика вождения! Вот тебе и матёрость!

В его голосе прозвучал вызов – не мне, а самому мироустройству.

– В общем, наверное, я никогда не соглашусь с тем, что "так нужно" или, что это "судьба"! Всему должно быть объяснение, и я его найду – не могу не найти. Так, если бы я был нужен здесь, сейчас – для чего тогда, вопросом остаётся. Потому как один в размышлениях… А видно, был не мой срок, и не понял, для чего жил, и теперь осознать должен, для того, чтобы идти дальше. Иначе маюсь и метаюсь.

Он снова замолчал. Тишина в пространстве контакта стала объёмной, наполненной.

– Если бы за мной не пришли, – отвечаю на твои вопросы, – я бы, наверное, и не писал бы сейчас. Ведь как-то же мы сообщились! Да, я уже знаю, что это значит. Ну хоть какое-то движение.

И уже совсем тихо, почти с облегчением:

– Поскольку мне пора, то и скажу, что мне полегчало… И мыслями, и, как бы это можно выразиться, не знаю – Дух свободен от переживаний. Нужно было слово. Прощай.

Его присутствие истаяло, оставив после себя ощущение только что закрывшейся двери, за которой наконец-то стало тихо и светло.

Комментарий Хамертона: неизбежность перехода

– Прощались и прощались они с родными… – подвёл итог Хамертон, и в его голосе звучало спокойное знание. – Точнее, это он с ними прощался. Именно сегодня. Поскольку они его не видят, то и он сам всем всё простил. И ожидания его подтвердились в том, что это не конец. Попросту переход. Вам не обязательно знать, что за "переход", каждый пройдёт своим путём, и каждый перейдёт непременно. И это факт.

Анализ: Как несправедливость и страх создают посмертную тюрьму

Этот контакт был особенным. К диалогу просился конкретный человек – душа Петра Николаевича Бруско, погибшего в автокатастрофе. Его послание – это не философские рассуждения о природе бытия, а крик души, застрявшей между мирами из-за чувства несправедливости, уязвлённой гордости и экзистенциального страха. Этот случай служит наглядной иллюстрацией того, как незавершённые земные дела и сильные эмоции формируют посмертную реальность.

1.Психология «застрявшего» духа: обида, гордость и ярлык самоубийцы

Сообщение Петра Николаевича – классический пример того, что в спиритуализме называют «привязанной душой» или «земным духом».

Незавершённость и жажда справедливости. Его монолог пронизан обидой профессионала: «Я погиб точно не по своей вине… это должно быть учтено!». Он цепляется за свою репутацию опытного водителя («практика… длиною в жизнь»), отказываясь принять факт абсурдности и случайности смерти. Это неприятие обстоятельств гибели – мощнейший якорь, удерживающий сознание вблизи земного плана. Он не может двинуться дальше, пока не восстановит попранную, с его точки зрения, справедливость.

Страшнее смерти: клеймо самоубийцы. Ключевой травмой для него стало ложное обвинение: «Могли ли они предположить, что я вот так спонтанно окончил жизнь самоубийством?». В исторических и религиозных традициях (от христианства до народных поверий) самоубийца – существо, обречённое на особые страдания. Пётр Николаевич, даже будучи духом, ужасается не физической смерти, а социальному и метафизическому ярлыку. Его миссия в контакте – не столько обвинить виновного водителя, сколько снять с себя это клеймо, оправдаться перед близкими и перед самим собой. Пока это не сделано, он остаётся в плену земного мнения.

«Бунт против «судьбы». «Я никогда не соглашусь с тем, что «так нужно» или, что это «судьба». Это позиция духа, отказавшегося признать высший смысл в своей гибели. Он требует рационального, человеческого объяснения, которое в ситуации трагической случайности невозможно. Этот бунт – форма сопротивления переходу, который требует смирения и доверия к большему замыслу, даже если он непостижим для ограниченного ума.

2. «Сам себя закрыл»: астральная тюрьма как проекция страха

Самое важное признание духа: «Я нахожусь в замкнутом пространстве… это я сам себя закрыл от страха "раствориться в небытии"».

Страх небытия как творческая сила. В эзотерических учениях (особенно в традиции Алисы Бейли и теософской школе) подчёркивается, что астральное тело – тело эмоций и желаний – после смерти сохраняет свою активность. Сильнейший страх – страх аннигиляции, растворения – не просто эмоция, а созидательная энергия. Этот страх, подобно мощному мыслеобразу, материализуется в астральном плане, создавая ту самую «запертую комнату», о которой говорит Пётр Николаевич. Его тюрьма – не наказание свыше, а прямое следствие его собственного эмоционального состояния, его отказа отпустить контроль.

Принятие как ключ. Его путь к освобождению начался не снаружи, а изнутри: «Мне, видимо, необходимо было осознать эту ситуацию, смириться и принять». Этот процесс зеркально отражает психотерапевтические практики работы с травмой – те самые стадии принятия неизбежного, описанные Элизабет Кюблер-Росс (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие). Только через признание факта смерти и отпускание обиды («неприязнь и злость») астральная конструкция страха теряет энергетическую подпитку и начинает разрушаться.

3. «Какое-то движение»: роль свидетеля

Прорыв происходит в момент контакта: «Если бы за мной не пришли… я бы, наверное, и не писал бы сейчас». Сам акт проговаривания своей истории, обретения свидетеля становится катализатором освобождения. Он не просто высказался – он был услышан. Это удовлетворило его ключевую потребность – быть оправданным в чьих-то глазах. Его «слово» стало тем ритуалом, который позволил ему простить и родных («он сам всем всё простил»), и, возможно, самого себя.

Итог его состояния говорит сам за себя: «Дух свободен от переживаний. Нужно было слово». В этой фразе – квинтэссенция целительной силы коммуникации, перекинувшей мост между мирами.

Выводы расследования

История Петра Николаевича Бруско – это не просто «разговор с призраком». Это наглядное пособие по посмертной психологии и механике перехода.

1. Природа посмертных уз. Наиболее прочные цепи, удерживающие дух вблизи земного плана, – не материальные, а эмоциональные и социальные: жажда справедливости, страх осуждения, невысказанная обида, уязвлённая гордость.

2. Пластичность загробной реальности. На первых этапах посмертия реальность пластична и подчинена сознанию духа. Наши страхи и фиксации буквально материализуются в астрале, создавая индивидуальные условия пребывания. Ад или чистилище – часто наше собственное творение.

3. Освобождение изнутри. Выход из «тюрьмы» начинается с внутреннего акта принятия, прощения и отказа от роли жертвы. Внешний посредник (медиум, психолог, священник) – лишь помощник, дающий возможность совершить этот акт.

4. Сила последнего слова. Возможность высказаться, донести свою правду, снять ложное обвинение оказалась мощнейшим освобождающим ритуалом, эквивалентом религиозной исповеди или психотерапевтической сессии. Это подтверждает древнюю истину: слово лечит, даже если оно сказано из-за грани.

Этот случай ещё раз напоминает: умирая, мы берём с собой весь свой нерешённый психологический багаж. И работа по «распаковке» этого багажа – первый и самый важный шаг в новом состоянии бытия. Петру Николаевичу для этого понадобился свидетель. Возможно, задача нашей культуры – научиться уходить из жизни, завершая дела не только юридически и материально, но и – что гораздо важнее – эмоционально и духовно.