Затерянные в горах

Она двинулась дальше, в лес за отелем. Снег здесь был глубже, ноздреватым, проваливался под ногами. Через двести метров, в небольшой ложбине, она наткнулась на бетонный куб, немного занесен снегом. Металлическая дверь с него была сорвана и валялась рядом, покрытая ржавчиной. Внутри – пустота, следы от креплений на стенах и полу. Метеоколонка. Но не обычная. На сохранившейся боковой панели был логотип не Гидрометцентра, а абстрактный символ: стилизованный глаз в треугольнике, а под ним буквы «КГИ АН СССР» – Комиссия по геофизическим исследованиям.

Вера почувствовала холодный толчок азарта. Она нашла его. Прямое доказательство. Эта колонка – часть научной, а не хозяйственной инфраструктуры. Она сфотографировала логотип, залезла внутрь куба. На внутренней стороне сорванной двери, в самом низу, царапинами был нанесён тот же набор цифр. И ниже, ещё одна строчка, более корявая: «ЗДЕСЬ НЕ СПЯТ. ОН СЛЫШИТ».

Марина, не в силах оставаться в душных стенах, тоже ушла бродить, но в другую сторону – по старой, заросшей тропе вдоль кромки леса. Она не искала ничего конкретного. Она пыталась уйти от самой себя, от навязчивого ритма, который отстукивал в висках: семь-один-девять, пять-пять, девяносто-восемь.

Тропа вывела её на небольшую поляну. И там, в самом центре, стоял столб. Не сосна, а обработанное, обтёсанное когда-то бревно, почти полностью сгнившее, покрытое мхом и лишайниками. Но на той части, что была защищена от ветра, угадывалась резьба. Спирали, расходящиеся из центра, и в них – упрощённые, но выразительные изображения глаз. Не человеческих. Широко раскрытых, круглых, с точкой-зрачком посередине. Их было много, они смотрели со столба во все стороны.

Тотем. Древний, допотопный.

Марина не почувствовала страха. Её охватила волна такой глубокой, немой печали, что у неё перехватило дыхание. Это была печаль самого места. Печаль камня, который вынужден видеть. Печаль одинокого стража, забытого даже теми, кто его поставил. Она села на корточки в снегу напротив столба, не сводя с него глаз. И ей показалось, что глаза на резьбе не просто смотрят. Они видят её. И в этом взгляде нет угрозы. Есть усталое узнавание: «А, опять ты. Опять пришла со своим страхом. Ну, садись. Рассказывай. Я всё равно никуда не денусь».

Она просидела так, может, минут двадцать, пока холод не начал пронимать до костей. Вставая, она вытащила из кармана кусочек чёрного хлеба из вчерашнего ужина и положила его у подножия столба. Бессмысленный, инстинктивный жест. Подношение. Не духу. Печали.

Кирилл, раздражённый отсутствием связи (на телефоне давно горел «нет сети»), решил взять ситуацию под контроль. Он загрузил в рюкзак спутниковый телефон (который, к его ярости, тоже не ловил из-за гор), бинокль, мультитул и отправился на разведку. Его цель – найти высокую точку, чтобы поймать хоть какую-то соту или увидеть признаки жизни.

Он забрался на скальный выступ метрах в пятистах от отеля, цепляясь за мёрзлый камень. Сверху открывался вид на ущелье и противоположный склон. И на то, чего не было видно снизу. В соседней, параллельной долине, за гребнем, стояли строения. Небольшие, одноэтажные, серые, выстроенные в идеально ровную линию. Бараки. Их было штук десять. Ни дыма, ни движения, ни следов техники. Совершенная, мёртвая геометрия посреди хаотичной природы.

– Что за ерунда? – пробормотал Кирилл.

Он навёл бинокль. Окна бараков были темны, некоторые заколочены. Крыши проседали. Но подъездная дорога к ним была расчищена. Не полностью, но видно, что по ней ездили не так давно. И на самом ближнем к нему здании, на торцевой стене, была нарисована большая, потускневшая, но узнаваемая буква «К» в круге.

Карантин? Казармы? Лаборатория?

Кирилл чувствовал не страх, а раздражение. Ему не нравились секреты, которыми он не владел. И ему категорически не нравилась эта картинка: он в дыре, а в соседней дыре – ещё какая-то непонятная активность. Он снял перчатку, достал телефон, сделал несколько снимков через бинокль. Качество было ужасным, но контуры угадывались.

Спускаясь, он поскользнулся, ухватился за выступ, и его рука в тонкой спортивной перчатке наткнулась на что-то холодное и острое, забитое в расщелину. Он вытащил предмет. Это был скальпель. Старый, ржавый, с деревянной, потрескавшейся ручкой. На лезвии, у основания, были выцарапаны инициалы: «В.К».

Кирилл фыркнул и швырнул скальпель вниз, в снег. Кто знает, какой псих его тут оставил. Но по дороге к отелю его рука, которой он держался за скалу, непроизвольно разжималась и сжималась, как будто всё ещё чувствуя холод металла и форму рукоятки, идеально подходящую для пальцев.

Алексей провёл утро в номере. Он разложил на кровати своё снаряжение и провёл инвентаризацию с педантичностью фармацевта. Аптечка, инструменты, запас стерильных перчаток, антисептики. Всё на своих местах. Всё чисто.

Он подошёл к окну. Вид был на задний двор и начало леса. Он наблюдал, как Вера методично обходит здание, как Марина уходит по тропе, как Кирилл карабкается на скалу. Он был хирургом. Наблюдателем. Его роль – оценивать состояние систем, ждать момента, когда потребуется вмешательство.

Его взгляд упал на подоконник. Между рамой и рассохшейся деревянной доской торчал уголок чего-то белого. Он поддел его пинцетом из аптечки (никогда не знаешь). Это был пожелтевший, сложенный вчетверо листок бумаги. Бумага для черчения. На ней чёрной тушью был нарисован схематичный план этажа номера, но с дополнительными, не соответствующими реальности деталями. Стена, где сейчас был шкаф, была помечена как «Вент. шахта А-7». А в углу, у пола, была нарисована маленькая стрелка и надпись: «Ревизионный люк. Для доступа к кабелям».

Алексей осторожно отогнал шкаф. Под ним был линолеум, приклеенный к полу. Но в углу, действительно, был едва заметный прямоугольный контур, замазанный краской под цвет пола. Люк. Он не стал его открывать. Он аккуратно сложил чертёж и положил в карман. Его мозг, отточенный годами изучения анатомических атласов, уже начал строить трёхмерную модель: здание имело скрытую внутреннюю структуру. Как тело – кожу, мышцы и кости, скрытые от глаз.