Мирабель столица любви и слёз: Моё тихое счастье

Александра Royal

Мирабель столица любви и слёз: Моё тихое счастье

Глава 1

София не любила шум.

Он утомлял её быстрее, чем долгие смены, быстрее, чем бессонные ночи, быстрее, чем боль чужих тел, которую она иногда чувствовала даже сквозь стены. Поэтому она выбрала  – тихую работу, где не было криков, сирен и паники. Где всё решалось не спешкой, а заботой.

В этот день за окном моросил мелкий дождь. Серый, почти прозрачный, как дыхание осени. София сидела на подоконнике в своей маленькой квартире и грела ладони о чашку с чаем. Тепло фарфора расползалось по пальцам, но не доходило глубже – внутри оставалась странная пустота, будто она ждала чего-то, сама не зная чего. Её светлые волосы были собраны в небрежную косу, синие глаза смотрели куда-то в пустоту, будто она слушала не мир людей, а что-то более тонкое, почти невидимое.

Телефон завибрировал тихо.

Имя на экране: Рене.

София вздохнула. С Рене всегда было так: если она звонила, среди ночи это означало что-то важное.

– Соф… – голос подруги был непривычно сдержанным, будто она боялась, что слова сломаются на полпути. – Ты можешь приехать завтра?

– Что случилось? – сразу спросила она.

Пауза. Короткая, тяжёлая.

– Уильям. Мой брат… Он.

Имя отозвалось в груди странным эхом, хотя София никогда не видела его. Только знала: ведьмак, военный, сильный, слишком упрямый для собственного блага. Тот, о ком Рене говорила редко и всегда с какой-то болезненной осторожностью.

– Он жив, – быстро добавила Рене, будто боялась худшего. – Но… всё сложно. Его ранили. И он… отказывается от всех сиделок.

София закрыла глаза. Чай в чашке остывал.

– Рене…

– Я знаю, что прошу слишком много, – в голосе проскользнула усталость, та самая, что накапливается месяцами и не отпускает даже во сне. – Но ты другая. Ты не будешь давить. Он сейчас… словно замёрз изнутри. Ему нужна не просто медицина. Ему нужна тишина. И терпение. Такое, как у тебя.

София почувствовала, как внутри неё поднимается знакомый страх.

Тот самый, из-за которого она так и не пошла в неотложку.

Страх не справиться.

Страх потерять себя, леча других.

– Я боюсь, Рене, – честно сказала она, и слова прозвучали тише, чем дождь за окном. – Боюсь, что не смогу помочь. Или сделаю хуже.

– Ты никогда не делала хуже, – тихо ответила подруга. – Только… если ты согласишься, не используй магию. По крайней мере, не сразу. Он не примет это. И ты не должна выгорать из-за него.

София знала, что Рене права. Её целящая магия была не благословением, а долгом с ценой. Каждое исцеление отнимало что-то у неё самой. Иногда – сон. Иногда – силы. Иногда – кусочек души.

Она представила себе незнакомого мужчину в тёмной комнате. Представила его боль, его гордость, его отказ от помощи. И почувствовала, как внутри что-то сдвигается – не решимость, скорее согласие с неизбежным.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Я приеду.

Рене выдохнула так, словно держала дыхание всё это время.

– Спасибо, Соф. Ты даже не представляешь, как это важно.

Когда разговор закончился, София ещё долго сидела, не двигаясь. Чай совсем остыл, дождь усилился, стекая по стеклу тонкими дрожащими струйками.

Она смотрела на них и чувствовала странное, тревожное предчувствие. Будто её спокойная, тихая жизнь сейчас сделает шаг в сторону судьбы, от которой уже нельзя будет отвернуться.

***

Дом Рене стоял на окраине города, ближе к лесу, чем к шумным улицам. Здесь всё было другим – воздух пах сосновой хвоей и влажной землёй, тишина ложилась на плечи как тяжёлый плед, птицы пели осторожнее. София почувствовала это сразу, как только вышла из такси. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, отдаваясь глухим стуком в висках.

Рене встретила её у двери. Рыжие волосы были собраны в высокий хвост, зелёные глаза казались уставшими, с тёмными тенями под ними, но решительными – такой взгляд бывает у тех, кто слишком долго держит всё на себе.

– Спасибо, что пришла, – сказала она и крепко обняла Софию. В этом объятии была благодарность, отчаяние и какая-то почти детская надежда. – Он… не в лучшем состоянии.

– Я не жду лёгкости, – тихо ответила София.

Они вошли в дом. Внутри пахло лекарствами, травами и чем-то металлическим – след войны, который не выветривался так просто. София почувствовала, как по коже пробежал холодок. Не страх. Скорее уважение к боли, с которой ей предстояло столкнуться. Магия внутри неё шевельнулась, узнавая страдание, но София мягко удержала её – не сейчас, не так.

– Он в своей комнате, – сказала Рене, останавливаясь у двери в конце коридора. – И… пожалуйста, не удивляйся, если он будет груб. Он не всегда был таким.

В её голосе прозвучала тоска по тому человеку, которого война забрала и не вернула.

София лишь кивнула.

Дверь была приоткрыта. Комната тонула в полумраке – плотные шторы пропускали только узкие полосы света, в которых плавала пыль. Воздух здесь был плотнее, будто сама тьма имела вес. На кровати, опираясь на подушки, сидел Уильям.

Рыжие волосы чуть отросли и были небрежно убраны назад. Лицо осунулось, скулы обозначились резче, но черты оставались красивыми – той суровой, мужской красотой, которая не нуждается в мягкости. Зелёные глаза посмотрели на неё сразу, холодно и внимательно, будто оценивая противника перед боем.

– Очередная сиделка? – его голос был ровным, без злости, но и без тепла. Пустым, как выжженное поле.

София остановилась у порога, не входя дальше. Она чувствовала границы его пространства почти физически.

– Меня зовут София. Я буду помогать вам… если вы позволите.

Он усмехнулся едва заметно. Один уголок губ дрогнул и снова замер.

– Если позволю. Забавно звучит. Обычно никто не спрашивает.

Рене сделала шаг вперёд, но София коснулась её руки – тихий жест, останавливающий. Это был её разговор теперь.

– Та самая тихая? – его взгляд снова вернулся к Софии, скользя по ней с какой-то холодной оценкой. – Ты выглядишь слишком хрупкой для этой работы.

– Возможно, – спокойно ответила она. – Но я умею быть терпеливой.

Между ними повисла пауза. Не враждебная, но напряжённая, как тонкая струна перед тем, как её коснутся пальцы. София чувствовала его закрытость почти физически – будто вокруг него стояла невидимая стена из льда и боли, и он сам был её стражем.

– Делай, что должна, – наконец сказал Уильям и отвернулся к окну, к полоскам света, в которых ничего не было видно.

Для Софии это было разрешением.

Рене тихо вышла, прикрыв за собой дверь. София осталась одна с ним.

Она подошла ближе, осторожно, не нарушая его пространства. Каждый шаг был медленным, почти бесшумным. Поставила сумку с медицинскими принадлежностями на стол у окна, начала раскладывать всё необходимое – бинты, антисептики, чистые салфетки. Движения были точными, привычными, но в них была какая-то особая внимательность, будто она делала это не просто по долгу, а как ритуал.

– Я не люблю, когда ко мне относятся как к сломанной вещи, – вдруг сказал он, не поворачивая головы.

София замерла на мгновение, потом продолжила раскладывать бинты.

– Я не собираюсь вас чинить, – ответила она тихо, но твёрдо. – Я просто буду рядом. Остальное решит время.

Он снова посмотрел на неё. На этот раз внимательнее. Будто пытался понять, притворяется она или действительно верит в то, что говорит.

В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не доверие. Но и не полное отрицание. Скорее любопытство – осторожное, почти болезненное.

– Вы странная, София.

– Мне это уже говорили, – тихо улыбнулась она, и улыбка была мягкой, без вызова.

И в этой комнате, полной боли и закрытых дверей, впервые появилась некая хрупкая нить.

Ещё не любовь.

Даже не дружба.

Просто присутствие двух душ, которые не знали, что однажды станут друг для друга домом.

Глава 2

Разлом

Комната Уильяма жила своей особой тишиной.

Не пустой, не мёртвой – глубокой, как вода в озере ранним утром. В ней не было звуков, но было дыхание. Едва уловимое. Медленное. Тяжёлое.

София стояла у порога уже несколько секунд, прежде чем войти. Она всегда так делала. Давала пространству время принять её. Давала себе время не нарушить того хрупкого покоя, в котором Уильям существовал.

Сегодня свет был другим. Не резким, не холодным. Сквозь плотные шторы пробивалась полоска золотисто-серого утра, и пыль в воздухе казалась почти живой. София заметила это сразу. Ей всегда было важно, как свет ложится на мир. Иногда от него зависело, будет ли день лёгким или тяжёлым.

Уильям лежал неподвижно.

Не спал. Она это чувствовала.

Его грудь поднималась и опускалась, будто он боролся за каждое спокойное дыхание. Взгляд был направлен в потолок, но не видел его. Он был где-то глубже. Там, где память, боль и то, что уже невозможно изменить.

София сделала шаг. Потом ещё один.

Каждое движение было медленным, почти молитвенным.

Она боялась не его.

Она боялась причинить ещё одну трещину в том, что и так держалось на тончайших нитях.

Иногда ей казалось, что Уильям – как стеклянный сосуд, переживший падение. Он не разбился, но внутри него остались трещины, которые невозможно увидеть, но можно почувствовать. А она была фэри. Она *чувствовала*.

Она поставила сумку на стол и начала раскладывать инструменты. Не потому, что он нуждался в срочной помощи. А потому, что этот ритуал помогал ей быть здесь, быть нужной, быть настоящей.

Уильям медленно повернул голову.

—Вы всегда ходите тихо? – спросил он.

Голос был слабым, но не сломанным. В нём всё ещё жила сила, просто она не умела сейчас выходить наружу.

– Я боюсь пугать людей, – ответила София честно.

Он чуть усмехнулся.

– Меня уже сложно напугать.

Она не ответила сразу.

Потому что хотела сказать правду: *Его можно ранить не страхом. Его можно ранить равнодушием.*

Но такие слова нельзя бросать в тишину. Они слишком хрупкие.

Она подошла ближе.

Сегодня она особенно остро ощущала его состояние. Не как фэри. Не как носительницу магии. А как живое существо рядом с другим живым существом. Магия внутри неё дремала, свернувшись клубком под сердцем – тёплая, настороженная, готовая откликнуться на чужую боль. Но София держала её на расстоянии. *Не сейчас. Не без его согласия.*

Он был не просто пациентом.

Он был человеком, чьё тело предало его, а душа ещё не научилась с этим жить.

– Как вы сегодня? – спросила она не по привычке, а по-настоящему.

Он долго молчал.

Так долго, что она уже подумала, что он не ответит.

– Я… – его голос стал тише. – Я будто всё время падаю.

София почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Магия вздрогнула, потянулась к нему – инстинктивно, как рука к падающему. Она стиснула зубы, удерживая её.

– Это страшно, – прошептала она.

– Нет, – ответил он. – Это пустота.

Эти слова были тяжелее любого крика.

Она села на стул рядом с кроватью. Не близко. Но и не далеко. Ровно на том расстоянии, где можно быть рядом и не нарушить границы.

– Вы не обязаны быть сильным всё время, – сказала она тихо. – Даже если вы ведьмак. Даже если военный.

Он посмотрел на неё. В его глазах не было насмешки. Только усталость.

– Тогда кто я, если не сильный?

София не знала ответа.

Но знала одно: если он сейчас задаёт этот вопрос – значит, он жив. И значит, их тишина начинает быть диалогом.

***

София осталась сидеть рядом, не торопясь заполнять паузу словами. Тишина между ними была не пустой, она словно дышала – медленно, осторожно. Она чувствовала, как в этой тишине Уильям не закрывается, а, наоборот, осторожно присутствует.

Он снова посмотрел в потолок.

– Вы так спокойно говоришь о слабости, – сказал он. – Как будто в ней нет ничего постыдного.

София сложила руки на коленях. Пальцы у неё были холодные, хотя в комнате было тепло.

– Мне кажется, слабость становится стыдной только тогда, когда её прячут, – ответила она. – Когда человек остаётся с ней один. А если кто-то рядом… она перестаёт быть такой страшной.

Он тихо выдохнул.

– Вы говорите как будто знаете это на собственном опыте.

Она на мгновение закрыла глаза.

– Знаю.

Но не стала объяснять.

Её собственные страхи были не для него. Пока не для него.

Она поднялась и подошла к окну, чуть приоткрыла штору. Свет стал мягче, рассеяннее, будто утро наконец решилось войти. Комната перестала быть замкнутым пространством – в неё вошёл мир.

Уильям следил за её движениями взглядом.

– Вы меняете свет, как будто он часть лечения, – заметил он.

– Иногда так и есть, – ответила она. – Свет напоминает, что мир больше, чем одна комната.

Он усмехнулся – устало, но почти по-настоящему.

– Для меня сейчас мир и есть эта комната.

София обернулась к нему.

– Тогда давай сделаем её такой, в которой можно дышать.

Она подошла ближе к кровати. Теперь расстояние между ними стало чуть меньше. Не настолько, чтобы он чувствовал вторжение, но достаточно, чтобы ощущалось присутствие.

– Вам сейчас больно? – спросила она.

– Всегда, – честно ответил он. – Но сегодня… не сильнее, чем обычно.

Она кивнула.

Боль как фон. Как постоянное напоминание о границе между «до» и «после».

София осторожно взяла чистую повязку, проверила лекарства. Делала всё медленно, почти ритуально. Каждое движение было продуманным, словно она боялась спугнуть не его – а то хрупкое равновесие, которое между ними возникало.

– Если что-то будет неприятно, скажите, пожалуйста, – тихо сказала она.

– Вы слишком часто просите разрешения, – ответил он. – Будто боитесь меня.

Она остановилась.

– Я не боюсь вас, – сказала она. – Я боюсь стать для вас ещё одной причиной боли.

Он долго молчал. Потом медленно произнёс:

—Вы не становитесь причиной. Вы… напоминание, что боль – не всё, что у меня осталось.

Эти слова прошли сквозь неё, как тёплый воздух.

Осторожно.

Почти неслышно.

Она начала менять повязку. Его тело было напряжённым, словно он готовился к удару, хотя знал, что она будет бережной. София заметила это и чуть замедлила движения. Её пальцы касались его кожи легко, почти невесомо – но каждое прикосновение отзывалось в ней самой. Тепло его тела. Напряжение мышц. Шрамы под её ладонями. Магия шевельнулась, узнавая повреждения, картографируя боль. *Здесь сломано. Здесь не зажило. Здесь он терпит каждый день.*

София сглотнула, отталкивая желание исцелить прямо сейчас.

– Вы всегда так сдерживайтесь ? – сказала она негромко. – Как будто не позволяешь себе даже реагировать.

– Солдаты не реагируют, – ответил он. – Они терпят.

– Но вы больше не на войне.

Он закрыл глаза.

– Вот это и есть самое трудное.

София остановилась, не касаясь его, но оставаясь рядом.

– Тогда, может быть, вы можете позволить себе быть не солдатом. Хотя бы здесь. Хотя бы со мной.

Он открыл глаза. В них не было сопротивления. Только усталость и что-то похожее на осторожное согласие.

– Я попробую, – сказал он. – Но не обещаю, что у меня получится.

София чуть улыбнулась.

– Этого достаточно. Мне не нужно больше.

И в этот момент между ними возникла нечто новое.

***

Когда работа была закончена, София убрала всё на место. Уильям задремал – не глубоко, но достаточно, чтобы его лицо разгладилось, потеряло то постоянное напряжение. Она смотрела на него несколько секунд дольше, чем следовало. Потом тихо вышла.

В коридоре стояла небольшая комната для персонала – Рене показала её вчера. Совсем крошечная: узкая кровать, стул, окно с видом на сад. «Если понадобится переночевать или просто отдохнуть между делами», – сказала Рене тогда.

София зашла туда, поставила свою сумку в угол. Повесила лёгкую куртку на спинку стула. Огляделась. Комната пахла свежим бельём и осенью – окно было приоткрыто, и оттуда тянуло прохладой и мокрыми листьями.

Она села на кровать. Выдохнула.

*Один день*, – подумала она. *Всего один день, а будто я здесь гораздо дольше.*

За окном шуршали деревья. Где-то вдалеке каркнула ворона. София закрыла глаза, позволяя себе просто побыть. Её магия постепенно успокаивалась, возвращаясь в привычное дремлющее состояние. Но усталость оставалась – не физическая, а душевная. Та, что приходит, когда чувствуешь чужую боль слишком близко.

Она легла, не раздеваясь, свернулась калачиком. *Просто на минутку.*

И провалилась в сон, даже не заметив.

***

На следующее утро София шла к дому с ощущением странной тяжести.

Не тревоги – скорее предчувствия. Будто воздух стал плотнее, чем обычно. Как перед грозой, когда небо ещё светлое, но ты уже чувствуешь кожей: сейчас что-то случится.

Она замедлила шаг у калитки.

Осень была в самом разгаре. Листья под ногами шуршали влажно, цеплялись за подошвы. Ветер трепал её светлые волосы, забирался под ворот свитера. София поёжилась – не от холода, а от того, как всё вокруг казалось напряжённым, настороженным.

Ещё с улицы она услышала шум.

Глухой удар.

Звон стекла.

Резкий голос Рене:

– Ты не имеешь права так со мной говорить, Уильям! Не после всего, что я для тебя делаю!

София замерла. Сердце ёкнуло, сжалось, забилось быстрее. Дом, который всегда казался ей островком сдержанной боли, сейчас звучал как место бури.

– А ты не имеешь права делать из меня беспомощного! – рявкнул он в ответ, и голос его был хриплым от ярости. – Я не твой пациент. Я не твой проект!

Ещё один удар. Что-то тяжёлое упало. Разбилось.

София вздрогнула – всем телом, будто удар пришёлся по ней самой. Магия внутри метнулась, забилась под рёбрами, требуя выхода, требуя успокоить, залечить, *остановить эту боль*. Но она сжала кулаки, втягивая воздух сквозь зубы.

Она вошла.

В прихожей стоял беспорядок. Стул был опрокинут. На полу лежала разбитая чашка – осколки белого фарфора блестели в утреннем свете, как осколки льда. Вода растеклась лужей, впитывалась в ковёр. Дом дышал гневом и усталостью, и воздух был густым от невысказанного.

Из комнаты Уильяма вылетела Рене.

Лицо красное, глаза горят, дыхание резкое. Рыжие волосы растрепались, выбились из хвоста. Она выглядела измученной – не просто от этой ссоры, а от месяцев, проведённых на грани.

В этот момент она заметила Софию.

– Ты… – голос её дрогнул, но она тут же сжала челюсть, выпрямила плечи. – Ты рано.

София не знала, что сказать. Она просто стояла, сжимая ремешок сумки, как будто он мог удержать её от падения. Внутри всё сжималось – не от страха, а от того, как *больно* было находиться в этом пространстве.

– Он невыносим, – сорвалось у Рене, и в голосе прорвалось что-то отчаянное. – Он разрушает всё, к чему я прикасаюсь. Даже собственное спасение.

– Рене… – тихо начала София, делая шаг вперёд.

– Нет, – резко перебила та, подняв руку. – Не сейчас. У меня смена. Ночная. Меня не будет до утра.

Она глубоко вдохнула, будто заставляя себя взять контроль. Провела ладонями по лицу, стирая следы слёз, которые София только сейчас заметила.

– Прости. Ты не должна была это видеть.

Она схватила куртку с вешалки, сумку, на ходу застёгивая пуговицы дрожащими пальцами.

– Он зол. Он не в себе. Если станет совсем плохо… звони мне. Но, София… – она остановилась у двери, обернулась. Взгляд был жёстким, но в нём читалось предупреждение. – Не позволяй ему сломать тебя тоже.

И, не дожидаясь ответа, Рене вышла.

Дверь закрылась слишком громко. Слишком окончательно.

София осталась одна в доме, который ещё хранил отголоски крика. Тишина после шума была оглушающей – она звенела в ушах, давила на грудь. София медленно выдохнула, пытаясь успокоить магию, которая билась внутри, как птица в клетке.

*Раз. Два. Три.*

Вдох. Выдох.

Она подняла руку, посмотрела на неё – пальцы дрожали.

*Ты здесь не для того, чтобы быть сломленной*, – сказала она себе. – *Ты здесь, чтобы быть рядом.*

Она подобрала осколки чашки, вытерла воду. Поставила стул на место. Медленно. Методично. Как ритуал возвращения порядка.

Потом глубоко вдохнула.

Как перед тем, как войти в холодную воду.

И пошла к его комнате.

***

Комната Уильяма была в беспорядке.

Простыня сбита, наполовину стащена с кровати. На полу лежала перевёрнутая тумбочка, рядом валялась книга – раскрытая, страницы помяты. Стакан с водой опрокинут. Его грудь поднималась резко, рывками, как у человека, который долго держал гнев внутри и теперь не знал, куда его деть.

Он посмотрел на неё.

И в этом взгляде не было той усталой тишины, что вчера.

Там была злость.

И стыд.

И боль, спрятанная под ними, как открытая рана под грязной повязкой.

– Уйдите, – сказал он. Голос хриплый, сорванный.

София сделала шаг вперёд. Медленно. Осторожно.

– Уильям…

– Я сказал: уйдите вон! – его голос сорвался, стал почти криком. – Мне не нужна ещё одна сиделка, которая смотрит на меня как на сломанную вещь!

Слова ударили её сильнее, чем крик.

Магия внутри вздрогнула, сжалась, будто от физического удара. София почувствовала, как горло перехватило, как внутри поднялась волна – не обиды, а боли. *Его* боли. Она чувствовала её так ясно, будто это была её собственная.

Она замерла.

– Я не смотрю на вас так, – тихо сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

– Тогда не смотрите вообще! – почти выкрикнул он, и в глазах его блеснуло что-то отчаянное. – Выйдите!

Её пальцы дрогнули. Сумка выскользнула из рук, глухо упала на пол.

София почувствовала, как внутри поднимается то самое знакомое ощущение: когда сердце хочет помочь, но мир говорит «не сейчас». Когда магия рвётся наружу, но ты знаешь – если отдашь её сейчас, это только навредит.

Ему нужно выплеснуть гнев.

А ей – научиться не принимать его на свой счёт.

Она кивнула. Не потому что согласилась. А потому что уважала его границу, даже если она была сказана в гневе.

– Хорошо, – прошептала она. – Я выйду.

И вышла, слишком быстро для человека, который хотел остаться сильным.

***

В коридоре её дыхание сорвалось.

София прислонилась к стене, закрыла глаза. Руки дрожали. Внутри поднималась тошнота – не физическая, а душевная, та, что приходит, когда чувствуешь чужую боль слишком остро и не можешь её унять.

Магия билась под кожей, требуя выхода. *Исцели. Облегчи. Помоги.* Но она знала: сейчас это только навредит.

Она закрыла глаза и медленно, намеренно начала дышать.

Раз. Два. Три.

Отпуская магию обратно вглубь. Успокаивая её.

*Не сейчас. Ещё не время.*

***

София тихо прошла в комнату для персонала.

Закрыла за собой дверь ,свернулась калачиком. Не плакала. Просто лежала, глядя в стену, и дышала.

Потому что иногда даже фэйри нужно место, где можно быть слабой.

***

Когда дверь закрылась за Софией, тишина обрушилась на Уильяма как камень.

Он лежал на полу, тяжело дыша, глядя в потолок. Гнев ушёл так же быстро, как пришёл, оставив после себя только пустоту и горький привкус стыда.

Он прогнал единственного человека, который не пытался его починить.

И впервые за долгое время ему стало по-настоящему одиноко.

Глава 3

Прошёл час. Может, больше.

София не двигалась. Просто лежала, слушая, как дом постепенно затихает. Где-то скрипнула дверь. Где-то тикали часы. Тишина возвращалась – медленно, осторожно, как животное после испуга.