Алая

Эдна замерла на полпути к столу, и ощущение уверенности внезапно сменилось чувством острого любопытства, смешанного с тревогой. Она видела Адриана разным: холодным, яростным, даже уязвимым у могилы сестры, но сейчас в нём было что-то новое. Это было похоже на напряжение струны, которая вот-вот лопнет.

— Мне спрятаться? — она приподняла бровь, медленно подходя к столу. — Вы хотите, чтобы я превратилась в призрака вашего дома?

Она заметила, как он едва заметно дёрнул щекой, и в её голосе проскользнула та самая дерзость, которая теперь стала её способом общения с ним.

— Какая она, раз вызывает у вас такой... священный трепет? — Эдна присела на край стула, внимательно наблюдая за его реакцией. — Судя по вашему лицу, ваша мать — не та женщина, которая приезжает просто чтобы спросить, как дела у сына и не прохудились ли его сапоги.

Адриан медленно перевёл взгляд на неё. Его глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию. Он не привык к тому, чтобы его «читали» так открыто, тем более девушка, которая ещё неделю назад дрожала от страха в лесу.

— «Священный трепет»? — он повторил её слова с лёгким, почти ядовитым оттенком иронии, но в этом звуке не было злости — скорее, признание её меткого попадания. — Если под трепетом ты подразумеваешь желание запереться в самом глубоком подвале и выбросить ключ, то да. Ты попала в точку.

Он наконец откинулся на спинку стула, и его плечи, казалось, стали ещё тяжелее под грузом этого известия.

— Элеонора Мортмейн не приезжает «спрашивать, как дела», Эдна. Она приезжает проводить инвентаризацию. Проверять, насколько я соответствую статусу главы рода, в каком состоянии замок и... — он сделал паузу, и его голос стал заметно холоднее, — не совершил ли я какую-нибудь фатальную ошибку, которая может бросить тень на имя Мортмейнов.

Он посмотрел на неё прямо, и в этом взгляде промелькнуло предостережение.

— Ты для неё как «красная тряпка» для быка. И если она тебя увидит, не миновать нам проблем. Поэтому да, я прошу тебя быть призраком. Не из прихоти, а чтобы избавить нас обоих от её... специфического внимания.

Эдна встретила его взгляд, не отводя глаз. Она понимала, что Адриан не преувеличивает — герцогиня Мортмейн явно была не той женщиной, с которой стоило встречаться без подготовки. Но внутри неё всё равно заскребли кошки: неужели она снова должна прятаться? Сначала Ковен, теперь собственная мать герцога.

— Хорошо, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал ровно, хотя в груди всё сжалось. — Я спрячусь. Кто бы знал, как я устала быть тайной даже там, где хочется расслабиться.

Она взяла со стола чашку чая, чтобы занять руки, и сделала глоток, прежде чем добавить:

— И вы не ответили на мой вопрос. Какая она? Не в ваших официальных отзывах, а на деле. Если вы просите меня стать призраком, я хотя бы должна знать, от кого прячусь.

Адриан замолчал. Он долго смотрел на неё, и на мгновение маска холодного герцога треснула. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие, смешанное с горькой усмешкой. Он знал, что значит быть «тайной» или «ошибкой», которую нужно спрятать, чтобы она не портила общую картину.

— На деле? — он тихо выдохнул, и его голос стал почти доверительным. — Она — идеальный механизм, Эдна. В ней нет ничего лишнего: ни случайных эмоций, ни минут слабости. Она не просто любит порядок — она считает, что мир должен быть подчинён её представлению о нём. Если ты не вписываешься в этот чертёж, она либо переделает тебя под линейку, либо просто вычеркнет из списка существующих.

Он медленно встал из-за стола, но не ушёл, а подошёл чуть ближе, сокращая дистанцию.

— Она не будет кричать или бить посуду. Она уничтожит тебя одной вежливой фразой, после которой ты сама захочешь исчезнуть из этого мира. Она умеет находить в людях самую болезненную точку и нажимать на неё с самым добрым выражением лица.

Адриан на мгновение замялся, а затем добавил, почти шёпотом:

— Именно поэтому я прошу тебя быть призраком. Не потому, что я стыжусь тебя... а потому, что я не хочу видеть, как она делает с тобой то же самое, что делала со мной всю мою жизнь.

Слова Адриана повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как старый воск. Эдна почувствовала, как по спине пробежал холод. Она привыкла к открытой агрессии наёмников Ковена, к грубой силе и прямым угрозам, но то, что он описывал, было куда страшнее. Это была хирургическая жестокость, обёрнутая в бархат приличий.

Она медленно поставила чашку на стол, и фарфор тихо звякнул о поверхность. Теперь она видела в Адриане не только своего защитника или сурового опекуна, но и жертву. Мальчика, которого годами «подгоняли под шаблон», вырезая из него всё живое и настоящее.

— Вы хотите защитить меня от неё, — почти бесцветно произнесла она, глядя ему в глаза. — Впервые за всё время вы говорите это не как обязанность перед Эзрой, а как...

Она не закончила фразу, но в её взгляде промелькнуло что-то новое — понимание. Эдна вдруг осознала, что они с Адрианом оказались в одной лодке: оба были «неправильными» деталями в чужих идеальных чертежах.

— Я буду призраком, Адриан, — тихо ответила она, впервые назвав его по имени без титула. — Но только при одном условии. Когда она уедет... вы расскажете мне, как именно вы выжили после её «инвентаризаций».

Глава 7

Вечер опустился на замок тяжёлым серым покрывалом, когда у главных ворот послышался грохот колёс и недовольное ржание лошадей. Эдна, следуя просьбе Адриана, затаилась в галерее второго этажа, прижавшись к холодной каменной стене и выглядывая из-за массивной колонны.

Внизу, в холле, Адриан стоял по стойке смирно, и Эдна почти физически чувствовала, как он напряжён. Двери распахнулись, и в помещение вошла женщина.

Элеонора Мортмейн не вошла — она завладела пространством. Высокая, в платье из чёрного шёлка с таким высоким воротником, что казалось, будто она в броне. Её седые волосы были уложены в безупречный, сложный узел, а взгляд серых глаз сканировал холл с выражением глубокого разочарования.

Она даже не обняла сына. Остановившись в двух шагах от него, медленно сняла перчатку и посмотрела на него так, словно он был пятном грязи на её идеальном платье.

— Адриан, дорогой, — её голос был мягким, как бархат, и таким же холодным, как лёд в январе. — Я искренне поздравляю тебя с тем, что ты всё ещё жив. Однако я глубоко обеспокоена твоим отношением к инфраструктуре поместья. Пока я ехала к тебе, мой позвоночник чуть не покинул меня насовсем из-за состояния дорог. Ты действительно считаешь, что герцогу подобает принимать гостей по тракту, который больше напоминает русло пересохшего ручья?

Адриан лишь сглотнул, и Эдна сверху увидела, как он едва заметно ссутулился.

— Мама, я распорядился о ремонте... — начал он.

— Распорядился? — Элеонора приподняла одну бровь. — Мой милый мальчик, «распорядиться» и «сделать» — это две разные стадии развития сознания. Я полагаю, за эти десять лет одиночества ты окончательно забыл, что значит управлять людьми, а не просто сосуществовать с ними в одном замке.

Эдна, наблюдавшая за сценой сверху, почувствовала, как внутри неё закипает праведный гнев. Она видела, как Адриан — человек, который мог одним взглядом заставить замолчать целую комнату, — сейчас превращался в тень самого себя. Его голос стал тише, а уверенные плечи, которые она видела в саду, теперь казались скованными невидимыми цепями.

Герцогиня тем временем продолжала свою «ревизию», медленно обходя холл и касаясь кончиками пальцев поверхностей, словно проверяя их на наличие пыли. Каждое её движение было выверенным, каждое слово — точным ударом скальпеля.

— И эта тишина... — Элеонора остановилась и обвела взглядом пустое пространство. — Замок кажется вымершим. Ты всё так же предпочитаешь компанию призраков и старых книг живым людям, Адриан? Или ты наконец нашёл способ полностью изолировать себя от мира, чтобы никто не заметил твоего... угасания?

Она произнесла слово «угасание» с такой притворной заботой, что Эдне захотелось спуститься вниз и ударить эту женщину по её безупречному лицу. Она видела, как Адриан сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

— Мой замок в порядке, мама, — процедил он сквозь зубы.

— Порядок — это когда всё функционирует согласно плану, — отрезала Элеонора, внезапно остановившись и посмотрев прямо вверх, в сторону галереи.

Эдна резко отпрянула за колонну, сердце забилось в горле. Ей показалось, что серые глаза герцогини прошили камень насквозь, обнаружив её присутствие. Она затаила дыхание, молясь, чтобы тень от колонны была достаточно густой.

...

В малой столовой царила особенно тяжёлая тишина. Свет свечей дрожал в высоких подсвечниках, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени, и этот ритмичный, почти механический звук — дзинь, дзинь — стук серебряной вилки о тонкий фарфор, казался единственным живым звуком в комнате.

Элеонора сидела напротив сына, идеально прямая, словно проглотив стальной жезл. Она ела медленно, с изяществом, которое граничило с жестокостью, и каждое её движение было тщательно отрепетировано.

— Знаешь, Адриан, — её голос прозвучал мягко, почти ласково, но эта ласка была похожа на прикосновение ледяного скальпеля, — я долгое время была готова смириться с тем, что наше древо может закончиться на тебе. Твоё состояние... эта прискорбная неопределённость с проклятием... всё это давало тебе определённое право на эгоизм.

Она сделала небольшую паузу и посмотрела на него своими серыми, проницательными глазами, в которых не было ни капли тепла.

— Но теперь, когда ты выглядишь... вполне здоровым, — она едва заметно приподняла бровь, — вопрос о продолжении рода перестаёт быть теоретическим. Династия Мортмейнов не может закончиться из-за того, что её последний представитель решил поиграть в затворника. Ты ведь понимаешь, что твоё выздоровление — это не подарок судьбы для тебя лично, а обязательство перед всеми предками, которые довели этот род до нынешнего величия?

Адриан молчал. Он смотрел в свою тарелку, а Элеонора сделала вид, что не заметила, как побелели его костяшки пальцев, сжимающих приборы.

— Мне бы очень хотелось увидеть внуков до того, как я окончательно разочаруюсь в твоей способности управлять даже собственной жизнью, — добавила Элеонора с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Так что давай обсудим список подходящих кандидатур. Я уверена, мы найдём девушку, которая сможет... привести твой быт в подобающий порядок.

В комнате стало так тесно от напряжения, что, казалось, один неосторожный жест обрушит своды потолка.

— Моё существование перестало быть пунктом в вашем перечне требований, — в голосе Адриана зазвучали опасные, низкие ноты. Он с силой отложил вилку, и резкий лязг серебра о тарелку разорвал гнетущую тишину, словно удар кнута.

—Какое трогательное проявление воли, — Элеонора даже не вздрогнула, лишь едва заметно приподняла уголок губ. — Твои попытки бунта выглядят почти мило, но остаются абсолютно бессмысленными.

Она медленно пригубила вино, глядя на сына с ледяным высокомерием.

— Итак, вернёмся к делу. Меня расстраивает то, что твоё родовое кольцо всё еще на твоём пальце, — холодно подытожила герцогиня. — Начнём с дочерей маркиза де Вальер, или у тебя есть собственные предпочтения?

Адриан сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он чувствовал, как внутри закипает ярость, но эта ярость была бессильной перед лицом женщины, которая знала все его слабости ещё до того, как он сам их осознал.

— Я не готов обсуждать брак, мама, — голос его прозвучал глухо, почти надтреснуто.

Элеонора медленно поставила бокал на стол. Звук был едва слышным, но он подействовал на Адриана как пощёчина.

— «Не готов» — это ответ мальчика, который не хочет бросать свои игрушки, — она посмотрела на него с таким глубоким, почти физическим разочарованием, что Адриану на мгновение захотелось снова стать тем проклятым и умирающим, чтобы просто иметь законное право на молчание. — А глава рода Мортмейн должен быть готов ко всему, что требует долг. Даже если этот долг кажется ему утомительным.

Она поднялась со своего места, и её платье из чёрного шёлка зашуршало по полу, словно чешуя огромной змеи.

— Подумай над списком де Вальеров до завтрашнего завтрака. Я дам тебе немного времени на раздумья.

Глава 8

Каждый раз, когда приезжала её Светлость, дни растягивались, будто древесная смола, а Адриан чувствовал себя мухой, что в эту смолу попала. Утро следующего дня снова порадовало чопорной физиономией матушки и кислой от самого герцога.

Элеонора уже была на месте. Она сидела во главе стола, окружённая безупречным порядком: идеально разглаженная салфетка на коленях, чашка кофе, от которой поднимался тонкий, почти прозрачный завиток пара, будто повинуясь её настроению, и взгляд, который, казалось, сканировал всё пространство вокруг на наличие изъянов.

Адриан опустился на стул с ощущением, что его тело весит вдвое больше обычного. Он даже не взглянул на завтрак — аппетит выгорел ещё вчера вечером под аккомпанемент списка де Вальеров.

—Доброе утро, Адриан, — голос герцогини был бодрым и пугающе свежим, словно она провела ночь не во сне, а в планировании новых стратегий по его порабощению. — Надеюсь, время на раздумья оказалось полезным?

Она не дождалась ответа. Элеонора медленно перевела взгляд на Милфорда, который с бесстрастным лицом расставлял приборы, а затем снова посмотрела на сына. В её глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк любопытства, который обычно предшествовал разоблачению.

—Кстати, о порядке в доме, — она изящно пригубила кофе, и уголок её губ едва заметно дрогнул. — Я заметила, что наша дорогая Лия проявляет излишнее рвение в обслуживании гостевого крыла. Вчера после ужина и сегодня утром она доставляла туда полные подносы еды.

Она сделала паузу, позволяя тишине снова стать тяжёлой и липкой.

—Скажи мне, дорогой, кто же этот счастливчик, которому полагается столь щедрый уход в покоях, которые должны пустовать уже десять лет?

Адриан замер. Внутри него всё сжалось в тугой узел — тот самый, который всегда образовывался в присутствии матери, когда ложь была единственным способом выжить, но ложь всегда оказывалась слишком прозрачной.

—Гостей нет, матушка, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это я распорядился. В гостевом крыле... сырость. Я велел проветривать и протапливать комнаты, чтобы не заводилась плесень. Лия носит еду, потому что я иногда работаю там допоздна и не хочу спускаться в кухню.

Он говорил слишком быстро. Он сам это слышал. Слова сыпались, как горох из прохудившегося мешка, и каждое новое слово только углубляло яму, в которую он себя закапывал.

Элеонора медленно поставила чашку на блюдце. Звук фарфора прозвучал как приговор.

—Сырость, — повторила она, словно пробуя это слово на вкус. — Ты топишь гостевые покои и носишь туда еду, чтобы бороться с плесенью. Как... хозяйственно.

Она посмотрела на него с выражением, которое невозможно было прочитать иначе как «я знаю, что ты врёшь, но пока позволю тебе упиваться этой ложью».

—Что ж, возможно, мне стоит самой взглянуть на эту «сырость». Я ведь тоже могу помочь с проветриванием, не так ли?

Адриан почувствовал, как в висках застучала кровь. Он знал этот тон. Это была стадия «охоты», когда Элеонора уже нашла след и теперь просто наслаждалась тем, как жертва мечется в капкане, прежде чем нанести финальный удар.

—Это совершенно излишне, мама, — он попытался встать, чтобы перехватить её путь, но движение вышло слишком резким, почти паническим. — Я сам всё проконтролирую. Тебе не стоит тратить время на...

—Именно потому, что ты «проконтролируешь», я и хочу взглянуть, — перебила она его, и в её голосе прозвучала сталь, обёрнутая в шёлк. — Твоя самостоятельность ни к чему хорошему не приводит.

Она медленно поднялась, и каждое её движение было наполнено ледяной уверенностью. Элеонора не собиралась спрашивать разрешения. Она собиралась идти и вскрывать его тайну, как консервную банку, с тем самым выражением вежливого любопытства на лице.

Адриан замер, глядя на неё. В его голове пронеслись все варианты: попытаться заблокировать коридор, отправить Милфорда с ложным поручением... Но он знал, что любая попытка помешать ей только подтвердит её догадки.

Он был в ловушке. А в гостевом крыле, за закрытой дверью, находилась Эдна — девушка с алыми волосами, которая была бы для Элеоноры либо идеальным инструментом, либо опасным сорняком, который нужно вырвать с корнем.

Адриан следовал за матерью по коридору, чувствуя себя приговорённым, идущим к эшафоту. Он пытался придумать хоть одну фразу, которая могла бы остановить её, но Элеонора шла вперёд неумолимо, как боевой таран.

Они вышли в просторный холл, и именно в этот момент двери главного входа распахнулись.

На пороге стоял хозяин ателье с двумя помощниками. В руках у них были большие короба из тёмного дерева — те самые, в которых обычно перевозят готовые наряды. Увидев герцога, портной просиял и, не заметив за его спиной ледяную фигуру герцогини, бодро отрапортовал:

—Ваша Светлость! Мы закончили раньше срока! Три платья, как вы и просили. Я осмелился добавить кружево к вороту на вишнёвом — оно село идеально, словно там и было!

Он щёлкнул пальцами, и помощники открыли короба.

В свете утренних лучей, проникающих через высокие окна, заструился шёлк сочных оттенков.

Элеонора остановилась. Она смотрела на эти платья так, будто перед ней выложили отрубленные головы её врагов. Тишина длилась ровно три удара сердца, а затем она медленно повернулась к сыну. В её глазах не было гнева — там было холодное, торжествующее любопытство.

—Адриан, дорогой, — голос её звучал бархатисто, почти ласково, — скажешь, это тоже ты себе заказал?

Она сделала шаг к нему, и её улыбка стала шире.

—Или всё-таки познакомишь меня с той гостьей, о существовании которой ты так упорно молчишь?

Адриан бессильно прикрыл лицо ладонями. Он проиграл. Полностью. Бесповоротно. И в этот момент он ненавидел не мать, не портного, не судьбу — а себя за то, что не предусмотрел этот удар.

Глава 9

Эдна сидела за обеденным столом напротив Элеоноры, и её платье сейчас казалось ей почти вызывающим. Она помнила, как всего несколько часов назад Адриан влетел в библиотеку, бледный, с безумным взглядом, и выпалил: «Тебе нужно бежать. Немедленно. Мать узнала о тебе». Она тогда едва сдержала смех — предложение сбегать через окно от герцогини звучало так абсурдно, что стало почти забавным.

Эта мысль заставила её губы дрогнуть в лёгкой улыбке. Совсем лёгкой, но Элеонора, конечно, заметила.

— Ах, вижу, вы уже чувствуете себя как дома, моя дорогая, — проворковала герцогиня, и её голос звучал так сладко, что у Эдны заныли зубы. — И неудивительно. Мой Адриан всегда умел создать атмосферу... уюта для своих гостей. Он прекрасно владеет манерами, знаете ли. Я всегда говорила, что воспитание — это то, что отличает истинного аристократа от выскочки.

Она элегантно отпила вино, и её взгляд на мгновение скользнул по сыну — холодный, оценивающий, но тотчас же снова ставший ласковым, когда она вернулась к Эдне.

— Он весь в меня, — добавила она с чарующей улыбкой. — Такой же внимательный к деталям. Я уверена, вы уже успели это оценить.

Адриан, сидевший с каменным лицом, медленно поднёс бокал к губам, пряча за этим жестом желание провалиться сквозь землю.

Эдна вежливо улыбнулась в ответ, чувствуя, как этот обед превращается в театр абсурда. Весь тон герцогини никак не укладывался в её голове с первым впечатлением и паникой Адриана.

Эдна чувствовала, как под столом её пальцы сжимают ткань платья. Эта «ласковая» версия Элеоноры пугала её гораздо больше, чем та женщина, что критиковала состояние дорог.

— Ваша внимательность к деталям действительно поразительна, ваша Светлость, — ответила Эдна, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Адриан очень щедр ко мне.

При упоминании «щедрости» Элеонора на мгновение замерла, и её взгляд стал острым, как бритва. Она медленно поставила бокал, и звук соприкосновения стекла с мрамором прозвучал как щелчок предохранителя.

— Щедрость — прекрасное качество, — пропела герцогиня, наклонив голову набок. — Но довольно о моём сыне, — Элеонора слегка наклонила голову, и её взгляд стал более проницательным. — Расскажите о себе, дорогая. Адриан в своём... стремлении к приватности... забыл упомянуть, откуда вы прибыли и что привело вас в наши края. Редкая красота обычно имеет интересную историю.

Она замолчала, и в этой паузе Эдна почувствовала, как Адриан рядом с ней буквально окаменел.

Эдна почувствовала, как в горле пересохло. Она ощущала на себе два взгляда: один — тяжёлый и предупреждающий от Адриана, другой — изучающий, словно скальпель хирурга, от Элеоноры.

— Моя история, боюсь, окажется слишком... прозаичной для вашего вкуса, ваша Светлость, — Эдна постаралась вернуть голосу уверенность, хотя сердце колотилось где-то в самом горле. — Я привыкла к тишине и уединению. Мой дом был там, где меня не могли найти.

Она рискнула поднять глаза и встретиться с взглядом герцогини. В этом взгляде не было сочувствия, только холодный расчёт.

— Тишина — это роскошь, которую могут себе позволить либо очень богатые люди, либо те, кому совершенно нечего терять, — заметила Элеонора, и в её голосе снова промелькнула та самая «заботливая» интонация. — К какой категории относитесь вы, дорогая?

Адриан наконец подал голос. Его тон был резким, почти грубым, что было совершенно нетипично для обеда с матерью:

— Мама, я думаю, Эдна и так подверглась достаточному стрессу за последние несколько дней. Может быть, мы оставим её в покое хотя бы до десерта?

Элеонора медленно перевела взгляд на сына. Эдна затаила дыхание, ожидая, что сейчас последует ледяной разнос за дерзость, но герцогиня вдруг тихо, почти по-доброму рассмеялась. Этот смех был неожиданным — не колючим, а искренним, почти тёплым.

— Посмотрите на него, — она с лёгким прищуром посмотрела на Адриана. — Весь в отца. Тот тоже пытался спасти всех бездомных котят в округе, пока я пыталась объяснить ему, что замок не может стать приютом для всего живого.

Адриан открыл рот, чтобы что-то возразить, но Элеонора мягко перебила его, снова обращаясь к Эдне. Весь её тон изменился: исчезла та давящая «заботливость», остался просто живой интерес.

— Не обращайте внимания на его ворчание, дорогая. Он просто забыл, как это — чувствовать что-то сильнее, чем приверженность своему расписанию. А вы... вы напоминаете мне меня в ваши годы. Та же колючесть, то же желание спрятать всё самое важное за высоким забором.

Герцогиня изящно поправила салфетку на коленях и посмотрела на Эдну с нескрываемым любопытством