Красные яблоки

– И как же Верещагина познакомилась с Лакиным?

– После выступления кто-то из организаторов пригласил его к нашему столику, – ответила Кузнецова.

Я ожидал, что «Тим» и «Дим» как-то прокомментируют слова подруги, но они промолчали, а у Ковальского на лице появилось выражение приятной расслабленности.

– Мы немного поболтали. Потом все захотели танцевать. Кроме Кристины, конечно! – Кузнецова состроила рожицу. – Она пришла послушать живую музыку. Борис остался с ней поговорить о музыке, раз уж для прослушивания на тот момент предлагали только записи. И танцы – не самая сильная сторона Кристины.

– Я бы так не сказал, – возразил Попов. – Просто Кристина предпочитает лично следить за своим бокалом.

– Были прецеденты? – спросил я.

Попов пожал плечами.

– Кристина – хорошая девочка. Всегда всё делает по правилам, – сказал Илларионов, подтвердив уже услышанную характеристику Верещагиной.

– Однако у неё проблемы с приоритетами! – Кузнецова закатила глаза.

Попов посмотрел на неё искоса и уткнулся в чашку, но Кузнецова заметила взгляд.

– Разве нет? Для неё ведь всё одинаково важно. Это странно! И я не критикую! Просто рассказываю о характере лучшей подруги. Я ведь не обязана говорить только хорошее – Кузнецова замолчала, глубоко вздохнула, медленно выдохнула и, поправив чёлку произнесла: – В конце концов, Кристина ещё жива.

Дрожащей рукой она потянулась к бокалу с остатками чего-то жёлто-оранжевого и фруктового на вид.

– Вы знаете, почему Кристина Верещагина попала в больницу? – спросил я.

Все в компании дружно покачали головами.

– Её мать сказала, это был несчастный случай. Но таким тоном – Кузнецова наморщила нос. – Понятно было, что это ложь. К тому же вы появились.

– Кристина употребляла запрещённые препараты? – спросил я, наблюдая за реакцией друзей Верещагиной.

Лисьи глаза Кузнецовой сделались почти круглыми. Попов замер с недонесённой до рта чашкой. От неожиданности он расслабил пальцы, и кофе полился ему на брюки. Что-то шипя сквозь зубы, парень со звяканьем поставил чашку на блюдце и потянулся за бумажными салфетками. Илларионов, как заведённый, качал головой. Ковальский Ковальский рассмеялся.

– Простите, – сказал он, когда приступ смеха прошёл. – Ваше заявление Это не шутка, я понимаю, но всё же

Кузнецова, совладав с лицом, села ещё прямее, чем прежде, и серьёзно заявила:

– Кристина – хорошая девочка. А то, о чём вы говорите, противоречит кодексу хороших девочек.

– Тебе-то откуда знать, что в этим кодексе, – пробормотал Попов, бросая на стол мокрые комки, в которые превратились салфетки.

Кузнецова фыркнула и скрестила руки на груди.

– Господин Илларионов? – я обратился к блондину, продолжавшему качать головой. Услышав свою фамилию, он остановился.

– Это невозможно, – произнёс Илларионов с уверенностью, которой позавидовали бы некоторые фанатики от веры.

Во избежание новых неадекватных реакций со стороны Ковальского я не стал у него ничего спрашивать.

– Мы тоже ничего не употребляем, – сказал Илларионов – не иначе, заметил мой взгляд в сторону друга. – В универе нас периодически тестируют на это дело, прикрываясь заботой о здоровье.

– Опять ты со своими конспирологическими теориями! – Кузнецова закатила глаза.

– А за что, по-твоему, на нашем потоке в середине прошлого семестра отчислили двоих?

– За поведение, недостойное студента нашего славного вуза с его восхищающей историей и кристальной репутацией, –произнесла Кузнецова манерно, а потом нормальным голосом добавила: – Или что-то в этом духе. Я уже не помню ту бредовую заметку.

Илларионов криво улыбнулся и спросил:

– И что же такого они натворили?

Кузнецова отмахнулась от него. Илларионов посмотрел на меня:

– И нет, те двое с Кристиной не общались.

– Благодарю за исчерпывающий ответ. А что вы скажете об отношениях между Верещагиной и Лакиным? У них бывают конфликты?

– Конфликты? У этой парочки? – Кузнецова рассмеялась. – Разве что они наедине спорят, кто кого больше любит!

Я изобразил вежливую заинтересованность и поочерёдно посмотрел на Попова, Илларионова и Ковальского.

– Это два адекватных человека, которые прекрасно владеют искусством налаживания коммуникации, не прибегая к повышенному тону и экспрессивной лексике, – ответил Попов.

Илларионов кивнул:

– Всё у них нормально.

Я в предвкушении посмотрел на Ковальского, но тот лишь обрисовал в воздухе указательными пальцами полукружья, замкнув их в круг.

– Полная гармония, – пояснил он свои действия.

– Чудесно, – пробормотал я.

– Но они, конечно, принадлежат к разным мирам, – неожиданно заявила Кузнецова.

– К разным социальным слоям, – Попов обжёг её взглядом. – В наше время это не катастрофа.

– Объяснишь эту концепцию её матери, умник?

Попов снова схватился за чашку, позабыв, что кофе был где угодно – на столешнице, салфетках, его брюках и даже на полу – только не в чашке. Поморщившись, Попов вернул её обратно.

– То-то же! – Кузнецова фыркнула.

Я решил развить тему:

– Какие отношения между Лакиным и родителями Кристины?

– Насколько мне известно, они никогда не встречались, – сказала Кузнецова.

Ковальский нарисовал в воздухе пальцами две параллельные линии.

– Именно! – Кузнецова кивнула. – Отец Кристины вообще не вникает в её личную жизнь. Мать заочно поставила на Борисе крест и употребляет мозг Кристины чайной ложечкой при каждом удобном случае.

– Тоже мне аристократка! – процедил сквозь зубы Попов.

Илларионов на это замечание усмехнулся. Ковальский Ковальский увидел какую-то птичку, что села на ветку в паре метров от перил террасы.

– Как бы вы описали настроение Верещагиной в последнее время? – спросил я.

– Она была воодушевлена! – выпалила Кузнецова.

Попов замер с открытым ртом, видимо, подруга его опередила. Илларионов удивлённо поднял брови. Ковальский недоумённо смотрел на Кузнецову, чьё восклицание отвлекло его от созерцания птахи.

– Перед началом учебного года? После адской стажировки? – с сарказмом спросил у подруги Попов.

Илларионов, как и я, с интересом ожидал ответа.

Кузнецова покраснела.

– Ничего вы не понимаете! Учебный год и стажировка – это рутина.

Я был несколько озадачен, поэтому спросил прямо:

– Алла, вам известно, что воодушевило Кристину?

Кузнецова смутилась.

– Нет, но наверняка, что-то, связанное с Борисом.

– А что конкретно могло бы её воодушевить?

Кузнецова развела руками и сделала большие глаза:

– Всё, что угодно!

Я посмотрел на парней.

– Я не видел Кристину дней десять, – сказал Попов.

– Я с ней не переписывался примерно столько же, – отчитался Илларионов.

Я был готов услышать от Ковальского об отсутствии внетелесных контактов с потерпевшей во время медитаций, но парень удивил.

– Пять дней назад я встретил Кристину в винном магазине. Я подумал, мать попросила её помочь с организацией какого-то мероприятия.

– В винном магазине? – переспросил Илларионов. Он помахал рукой перед лицом Ковальского. – Ты ничего не путаешь?

Ковальский спокойно отвёл руку, чтобы не мешала, и пояснил:

– Она выбирала шампанское.

– Что-нибудь добавите к сказанному? – спросил я.

Ковальский сделал плечами какое-то невообразимое движение, которое могло быть чем угодно, включая экспресс-растяжку для мышц шейно-воротниковой зоны.

– Что ж, в таком случае, благодарим за беседу, – сказал я и посмотрел на Стужева, тот согласно кивнул. Я достал из внутреннего кармана пиджака четыре визитки. – Если что-то вспомните, позвоните.

– Винтаж, – заметила Кузнецова, разглядывая карточку.

Илларионов закатил глаза.

– Теперь ты не сможешь сказать, что у тебя не было контактов господина следователя, – съязвил Попов.

– Не делай из меня дуру! – взвилась Кузнецова.

– Никто не может сделать из человека кого бы то ни было. Человек сам решает, каким ему быть, – изрёк Ковальский.

Кузнецова застыла с открытым ртом. Попов подхватил её под локоть и вытащил из-за стола.

– Вот сейчас ты был вообще не к месту, Ромашка, – хохотнул Илларионов.

Ковальский снова оторвался от созерцания птицы, уже другой, сидевшей подальше, и недоуменно посмотрел на Илларионова. Тот кивнул в сторону Кузнецовой. Ковальский перевёл взгляд на разъярённую подругу, которую тихим голосом успокаивал Попов. Или парень страдал биполяркой, или его грызня с Кузнецовой носила ритуальный характер.

– Я опять что-то ляпнул? – Ковальский сложил руки в молитвенном жесте и протянул: – Алла, ну, прости-и-и!

– Мы, пожалуй, пойдём. – Я подхватился с места. За спиной зашуршало. Стужев тоже встал.

Мне требовалось срочно покинуть террасу, чтобы не присоединиться к хохотавшему Илларионову.

Я подошёл к Стужеву и увидел карикатурные зарисовки друзей Кристины Верещагиной. Ещё бы господин консультант не старался держаться в стороне со своим блокнотом! Разносторонне одарённая личность, чтоб его.

Стужев захлопнул блокнот и с каменной физиономией направился к стеклянной стене-двери. Стена чудесным образом отъехала в сторону при его приближении.

– Благодарю, – бросил он на ходу, и тогда я заметил Эдуарда.

Неужели он всё время стоял поблизости, готовый вмешаться, если ситуация примет неблагоприятный для гостей оборот? Я изучал причудливо выстриженный затылок Эдуарда, который уже не плёлся со скоростью издыхающей улитки, а торопился выпроводить неуместных гостей – меня и Стужева.

– Предлагаю пообедать, – неожиданно сказал Стужев и остановился.

– Я сегодня даже не завтракал, – ответил я.

– Тем более нужно пообедать.

Эдуард поворачивался к нам медленно, как герой ужастика, который знает, что позади притаился монстр. Я вздохнул. Жалости к парню я не испытывал – у каждой работы свои издержки. Я жалел свой кошелёк. Разумеется, обед меня не разорил бы, но всё же.

– Я угощаю, – сказал Стужев, словно подслушал мои мысли.

Эдуард смотрел на нас обречённо, но голос его прозвучал решительно:

– Могу предложить вам отдельный кабинет.

Я буквально услышал невысказанную угрозу: «И только попробуйте от него отказаться!»

– Это было бы прекрасно! – Стужев одобрительно кивнул.

Эдуард даже немного взбодрился от его слов.

Глава 12

Предложенный кабинет находился недалеко от входа. Добротная дверь отделяла его от основного зала.

– Я принесу вам меню, – пообещал Эдуард и умчался из комнаты так быстро, что оставил дверь приоткрытой.

Стужев успел сесть на диван и уже расстёгивал пиджак. Я решил, что второй диван мне даже больше нравится. Глубина сиденья оказалась не очень удобной, но пара подушек исправила ситуацию.

– Ты действительно не возражаешь, если я заплачу за обед?

– Поверь, моя гордость это – Я обернулся на шум в коридоре. Мимо кабинета прошли друзья Верещагиной. Процессию возглавлял Илларионов. Следом под ручку шли Кузнецова с Поповым. Ковальский замыкал шествие. Неожиданно он остановился и громко произнёс:

– Эй! Я сумку забыл.

– Подождать? – спросила Кузнецова.

– А смысл? – сказал Илларионов.

– Всё равно в разные стороны разъедемся, – поддержал его Попов.

– Тогда до встречи! – попрощался Ковальский.

Ему ответил нестройный хор затихавших голосов.

Ковальский, улыбаясь, махал рукой. Наконец, улыбка на его лице растаяла, а рука нырнула в карман джинсов. Парень повернул голову в сторону кабинета и встретился со мной взглядом.

– переживёт, – закончил я.

Ковальский усмехнулся и зашёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Он топтался возле входа, но вряд ли испытывал смущение. По тому, как внимательно парень рассматривал меня и Стужева, я решил, что он о чём-то размышлял.

– Ваша сумка на террасе, – напомнил я.

– Вообще-то, она осталась в машине, – ответил Ковальский, прижавшись спиной к стене.

– Что подумают ваши друзья, когда вспомнят об этом? – спросил Стужев

– Ничего. – Ковальский пожал плечами. – Я же рассеянный.

Я поднял брови.

– У нас неплохая компания, – сказал Ковальский с улыбкой, непохожей на те, что я видел на террасе. – Ребята не хуже, чем другие в моём кругу, в чём-то даже лучше. У нас каждому отведена своя роль. Мне повезло больше всех. Я могу говорить, что думаю.

Я вспомнил последнюю реплику Ковальского в адрес подруги.

– Действительно. И как вам живётся?

– Легко и прекрасно, – ответил Ковальский. – Будучи правдолюбом и правдорубом, то есть не генерируя ложь, я экономлю уйму сил и времени.

– Не возникает конфликтов? – поинтересовался я.

– Умные на правду не обижаются. Глупые уходят, а злые Какой спрос с невменяшки?

– Удобно, – оценил я.

– Весьма, – согласился парень.

Я решил его поторопить:

– Вы хотели что-то рассказать?

Ковальский кивнул на планшет, лежавший на столе. Я разблокировал экран и возобновил запись.

– Бар, в котором я, Матильда, Кристина, Тим и Дим познакомились с Борисом, не нашего уровня. Идея его посетить принадлежала Алле. Она неделю нас осаждала. Несвойственная для неё настойчивость, когда дело касается такой мелочи, как выбор заведения.

– И с чем это связано?

– Алла познакомилась с Борисом до вечера в «Скарабее». Это она пригласила его за наш столик. Ребята могли не понять первое и забыть второе, потому что к моменту знакомства были уже навеселе. Все, кроме Кристины, разумеется, – уточнил Ковальский. – Алла добивалась внимания Бориса весь вечер, но он остался равнодушен. Алла способна генерировать проблемы на пустом месте. Это её второе хобби после верховой езды. Борис же – не только славный, но и умный парень. Он понимает, что не обладает ресурсами для решения проблем уровня «Алла Кузнецова». Он всегда избегает её и делает это весьма виртуозно, чтобы не впасть в немилость.

– А как госпожа Верещагина относится к поведению подруги?

– Никак. – Ковальский снова пожал плечами. – Она видит только Бориса.

– Вы настолько близки, чтобы так говорить?

Ковальский покачал головой, его кудри зашевелились. Они больше не напоминали мне пушистое облако. Глядя на шевелюру парня, я думал о клубке змей.

– Кристина ожила после знакомства с Борисом. В течение двух лет с ней было что-то не так. Это моё субъективное мнение. Возможно, кто-то скажет, что она просто повзрослела. Или стала серьёзнее. Только Кристина никогда, по сути, и не была ребёнком. Не с её родителями.

– Что-то ещё?

Ковальский ещё раз покачал головой, но вопреки движению произнёс:

– Борис славный парень. Вы бы видели, как он смотрел на Кристину!

– Всякое бывает, – заметил я.

– Кроме того, чего не может быть, – ответил Ковальский, оттолкнувшись от стены. – Всего доброго.

– И вам, – ответил я.

Стужев ограничился кивком.

Ковальский вышел из кабинета. Я остановил запись и некоторое время смотрел на место, где стоял парень.

– Вот тебе и добродушный пудель с глазами бассета.

– Как невежливо, – отозвался Стужев с улыбкой в голосе.

– Правда? – не без сарказма спросил я. – Говорить такое нельзя? А рисовать можно?

Стужев улыбнулся уже открыто, но сразу же помрачнел. Я разделял его чувства.

– Хреново.

Стужев кивнул.

– Что мы имеем на данный момент Отсутствующий в жизни отец и мать, действующая на основе собственных фантазий. Это раз. Кристина Верещагина – со всех сторон положительная особа. Это два. В отношениях между потерпевшей и Лакиным царят любовь и гармония. Это три. Илларионов не писал Верещагиной, но не факт, что не контактировал с ней. Как и Попов, который, конечно же, с ней не встречался, но другие способы взаимодействия никто не отменял. Очевидно и то, что Кузнецова – не лучшая подруга Верещагиной.

– Думаю, лучшая подруга Кристины – Матильда, – сказал Стужев.

– Может быть, – я не стал спорить, хотя Лакин утверждал, что Верещагина никого не выделяла. Возможно, господин консультант что-то нашёл о взаимоотношениях Вишневской и Верещагиной, но интересоваться этим имело смысл, когда барышня станет доступна для беседы. О чём-то из ряда вон он бы уже сообщил.

– Тебе не показалась странной реакция Аллы, когда ты начал допытываться о причинах воодушевления Кристины?

– Показалась. Недоумение она изобразила довольно бездарно. Но тут возможны варианты. Первый, и самый очевидный, – Кузнецова просто по привычке отыгрывала роль, на сей раз – лучшей подруги – и попала в просак. Второй – Кузнецова знала о романтических планах Верещагиной и помогла добыть ту самую коробочку, которую Лакин принял за зажигалку. Естественно, она не захотела бы предавать огласке сей факт. После такого скандала с кредитками и наследством можно и навсегда попрощаться.

– И почему этот вариант ты считаешь менее вероятным?

– Потому что в кодексе хороших девочек ум должен входить в первую десятку требований. Верещагина не пошла бы с такой проблемой к Кузнецовой.

– А если сделать скидку на влюблённость Кристины?

Вопрос стал неожиданностью. Глупели ли люди от любви? Я не обращал внимания. Как показали мои отношения с Лизой, лично я от любви слеп.

– Это ты по собственному опыту судишь? – спросил я у Стужева.

– По профессиональному, – ответил он, предоставив мне решать, то ли собственного опыта у господина консультанта было негусто, то ли чувства никак на него не влияли.

– Как тебе теория Илларионова о проверке студентов на приём запрещённых препаратов без их ведома и согласия?

Стужев покачал головой.

– Сам знаешь, это незаконно. Контингент в этом университете такой, что руководство потом проблем не оберётся за подобную заботу о престиже заведения и здоровье студентов. Однако, если хочешь, я могу найти ту парочку и поднять их личные дела.

– Для очистки совести можно найти и поднять, но я с тобой согласен – маловероятно, что такое проворачивают.

Стужев достал телефон и, видимо, занялся раздачей распоряжений по поводу поиска и подъёма.

– Судя по записям с камер в номере никого кроме Верещагиной и Лакина не было, – сказал я, скорее, для себя, чем для занятого набором текста Стужева, но тот отреагировал:

– Судя по отпечаткам на лжезажигалке Борис её не трогал. Иначе на ней не обнаружили бы неизвестный пальчик.

– Нам нужно найти ответы на три вопроса. Первый: зачем Верещагиной понадобились наркотики? Второй: как она их достала?

– А третий: знала ли Кристина, что принимает? – предположил Стужев.

Я кивнул, подтверждая его догадку.

– Ты считаешь версию с несчастным случаем приоритетной?

Я улыбнулся, точно зная, что улыбка вышла неприятной.

– Лакин выглядел убедительно, когда говорил о зажигалке. Но ведь ему необязательно было знать, что именно это такое. И о том, что Верещагина предупредила бы, если бы задерживалась, мы знаем только со слов Лакина. И мы не знаем, когда Верещагина приняла наркотик. Как тебе вариант, в котором Лакин обнаружил подругу под кайфом и вспылил по этому поводу. Как итог

– Причинение вреда по неосторожности, – закончил Стужев.

– В лучшем случае.

– Предлагаешь внимательнее изучить биографию Бориса?

– Именно. Также нужно установить, каким образом и с какими целями Попов и Илларионов связывались с Верещагиной.

– И у нас по-прежнему три версии.

– Четыре, – поправил я и объяснил: – Допустим, Верещагина верила, что содержимое лжезажигалки должно успокоить, а человек, который её дал, знал, что оно способно упокоить.

– Намекаешь, что Алла из ревности решила убить Кристину?

Я пожал плечами.

– РА и ТД постоянно врут, изворачиваются и что-то скрывают. Верещагина могла узнать какой-нибудь секрет любого из них. И мы ещё с Вишневской не беседовали.

Стужев посмотрел на закрытую дверь, достал портсигар и вытащил сигарету. Глядя, как господин консультант с ней развлекается, я понял, что комментариев от него не услышу.

– Где наше меню? – проворчал я.

Словно в ответ на мои слова раздался деликатный стук. Вернулся Эдуард с двумя папками и официантом, принёсшим комплемент от шефа.

Глава 13

Понедельник вопреки расхожему мнению не выдался тяжёлым.

Утром, попивая кофе на своём любимом мышонке-диване, я заказала мебель ему для компании, стол и стулья на кухню, а также высокий ортопедический матрас на замену кровати в спальню.

В клуб я приехала к часу и – не иначе как чудом! – избежала встреч с коллегами-инструкторами, с новенькой, с Семёном и со своими клиентами. Все документы были готовы, а деньги на счёт пришли, едва я поставила последнюю подпись.

После обеда я получила перевод и от Старого Лиса. До визита его помощника со свитой из четырёх грузчиков я успела договориться с фотографом и оператором. Они согласились поработать со мной уже на этой неделе – у одного клиент перенёс дату фотосессии, а у другого заказ просто сорвался. Неприятности Славы и Тимура, как бы эгоистично это ни было, оказались мне на руку. Иначе начало проекта пришлось бы отложить на месяц, если не дольше.

Почему бы и вторнику не быть таким же продуктивным и приятным, как понедельник? Этим вопросом я задавалась уже не в первый раз. Последним пунктом в списке неприятностей стал внезапный приступ головной боли, а время только приближалось к обеду.

Массируя правый висок, я шла по парковке к одному из корпусов старейшей больницы города. Самое древнее здание этого уродливого в своей эклектичности комплекса было построено триста лет назад, а новое – пять. Мне пришлось любоваться сомнительными видами, так как Рита назначила меня своим доверенным лицом, потому что считала лучшей подругой. Я согласилась, потому что Рита была моей единственной подругой. Её попросили срочно забрать какой-то документ, но на ближайший месяц ареал обитания Риты ограничивался квартирой.

Конечно, у подруги был «любимый мужчина», но ему она не доверила бы даже кактус. Валера искренне считал, что однажды Рита станет его женой. Я удивлялась такой наивности. Подруга ценила исключительно красоту Валеры и таланты, которые он демонстрировал в спальне. С Ритиной оценкой внешности партнёрая была согласна процентов на шестьдесят. От высказываний по второму пункту воздерживалась. Однако мы сходились на том, что Валеру на брак во многом мотивировала Ритина квартира, пятикомнатная, расположенная в центре города. Шесть лет назад она перешла Рите по завещанию какой-то дальней родственницы. Я полагала, что старушка была одинокой, впечатлительной и обладала хорошей памятью. Подруга как-то показала мне фото двадцатилетней давности. На нём запечатлели её благодетельницу и саму Риту – пятилетнюю девчушку, невозможно рыжую, веснушчатую и невероятно милую! Рита и сейчас была такой же рыжей и усыпанной веснушками. А ещё она была настолько очаровательна в своей женственности, что я ей иногда даже завидовала. По моему мнению, подруга заслуживала кого-то получше, чем Валера, кого-то более серьёзного и надёжного. Я была бы рада найти и себе в пару человека, на которого можно положиться. Вот только с доверием у меня дела обстояли неважно. Я и к Рите год присматривалась прежде, чем подпустила к себе. До сих пор удивляюсь её терпению. К счастью, решение принять дружбу оказалось правильным.

Рита помимо квартиры с восхитительным в любую погоду видом владела прекрасной коллекцией вин. И ещё обладала хорошим музыкальным вкусом. Я любила сидеть на диванчике в эркере, смотреть на город и на небо, смаковать вино и вести беседы с Ритой под негромкую музыку. Доступ к этим и многим другим благам дружбы я и отрабатывала сегодня.

По дороге к больнице я застряла в пробке. Сорок минут, проведённые на неудобном сиденье в душном салоне такси, стали предпоследней неприятностью.

Предпредпоследней я считала закончившийся кофе. До неё – отключение горячей воды. Плановое, как запоздало уведомил меня бот управляющей компании.

Начало этому списку положил звонок Старого Лиса в семь утра, а я до трёх просидела за ноутом. Филатов сообщил, что обнаружил в одном из столов секретный ящик, а в ящике – шкатулку. Даже спросонья я поняла: ящик Старый Лис смог вскрыть, а шкатулку – нет, вот он и звонил в неурочный час. Сам Филатов уверял, что как честный человек и профессионал, дороживший репутацией, хотел как можно скорее вернуть шкатулку во избежание недопонимания.

Через пять минут после окончания разговора подъехал курьер. Пришлось встречать его с растрёпанными волосами, несколько помятым после непродолжительного сна лицом и в спортивном костюме, который должен был ещё вчера отправиться в стирку. Непрезентабельный вид не стал помехой раздевающему взгляду курьера. Я мстительно захлопнула дверь перед его носом. Ругань не услышала – нахал успел-таки отскочить.

И вот, пять часов спустя мой вид снова оставлял желать лучшего! Лифты в больнице не работали, чему я даже не удивилась, а система кондиционирования воздуха справлялась со своей задачей на троечку по пятибалльной шкале. Я поднималась по лестнице, и с каждым шагом футболка липла сначала к груди, потом к спине, снова к груди и снова к спине. Радовало, что головная боль отступила.