Сумрачный ворон

Проснулась от еле слышного шороха рядом и тихого похныкивания, пробивающегося сквозь пелену головной боли. Череп словно раскалывался на части. Неужели вчера в честь победы закатили грандиозный пир? Совершенно не помню, с кем пила. И что это за дите хнычет под боком? Сейчас придет мой адъютант, спрошу, что за… хр… хр…

Внезапно обрывки минувшего вечера обрушились водопадом воспоминаний. Краем глаза увидела крошечное личико, сморщенное от кряхтения и всхлипов. Протянула руку и нащупала мокрые, но еще теплые пеленки. Повернулась на бок, подставляя малышке грудь и бережно придерживая ее.

М-да, Сумрак… Если бы мне сказали, что, разменяв девятую сотню лет, я вновь стану матерью, ни за что бы не поверила.

Когда я перепеленала Энни и держала ее на руках, нашу идиллию нарушил стук в дверь.

Осторожно положив спящую малышку в высохшую люльку, я поспешила на звук.

– Кто? – решилась я все же подать голос. Голова кружилась, а к горлу подкатывала тошнота.

– Это Мия, ваша светлость, – прозвучал приглушенный ответ из-за двери.

Память услужливо подсказала, что этой девушке можно доверять. Она единственная в замке, кто проявлял сочувствие к Елене.

– Ты одна? – уточнила я, вслушиваясь в каждый шорох.

– Да, – ответила служанка. – Я принесла пеленки для маленькой леди.

– Оставь их под дверью и иди. – приказала я.

– Как скажете, – пробормотала девушка.

Я не доверяла никому в этом замке, нужно бежать. Оглядела свое новое, хилое тело. Сейчас мне не выстоять против Маркуса! Нужно привести себя в порядок, и малышка… Боги, Елена! Что ж ты за овощ такой была? Почему не дала отпор этому уроду? Почему не вернулась к родителям? Вопросы… вопросы…

Память услужливо напомнила: Елену держали в этом поместье до тех пор, пока позорные следы побоев не сойдут с её нежной кожи. О верховой езде, как мужчина, она и помыслить не могла. Женское седло, хоть и без особого смысла, предусмотрительно спрятали – Елена была наездницей никудышной. Лошадей боялась, как огня. Я же, в отличие от неё, восемь веков провела в седле, с редкими передышками. Будем надеяться, здешние зверюги не сильно отличаются от животины в моём мире.

Выждав длительное время, я осторожно подкралась к двери и уже собиралась вынуть кочергу и открыть створки, как услышала тяжкий вздох и удаляющиеся шаги. Должно быть, лакей супруга утомился нести свою вахту у моей двери.

Выждав еще немного, я бесшумно извлекла кочергу и приотворила створку. Ни души. Пустота. Мой взгляд упал на пол, где в недрах плетеного короба покоилась аккуратная стопка пеленок. Быстро затянув его в комнату, захлопнула дверь и зафиксировала ручки кочергой.

Свои вещи брать я не стану – заподозрят неладное сразу. А вот взять корзинку с продуктами, немного пеленок, плед и малышку – это может сойти за невинную прогулку. Лишь бы хватило времени и удачи. Тем более никто не подумает, что я уеду верхом. Да, это риск в моем положении, но иначе муженек прибьет уже вновь меня… или я его…

Я подошла к большому ростовому зеркалу с красивой старинной резной рамой. Ночная рубашка упала к ногам, и в холодном стекле отразилась высокая, изможденная фигура. Заплывшие веки налились фиолетово синим цветом. Никаких сомнений не возникало об истинности их происхождения. Темные отметины на боках, бедрах, руках, на груди – свидетели ада, который пережила Елена. И шишка на макушке…

Судя по угадывающемуся овалу лица, Елена была настоящей красавицей. Теперь же пухлые губы разбиты в кровь на скуле ссадина с кровоподтеком, возможно, останется шрам.

Мои размышления прервал шум за окном. Я осторожно подошла и, отодвинув портьеру в сторону, выглянула.

Прямо напротив, к парадному крыльцу подъехала карета, в которую были запряжены четыре симпатичные и необычные зверушки. Насколько я смогла разглядеть из окна, замок окружал парк, который переходил постепенно в лес. Высокой крепостной стены, столь необходимой для защиты, не было, что невольно вызывало вопрос: неужели в этом мире не знают ужаса нежити?

Я уже собиралась вернуться к Энни, как вдруг заметила Маркуса, восседающего внутри экипажа. Миры могут быть сколь угодно разными, но тяга господ к комфорту, похоже, остаётся неизменной, как и придумки для этого.

Вновь память Елены подсказала, что эти милые создания без устрашающих рогов и шипов на спине и есть здешние лошади. На вид – само миролюбие. Интересно, скрываются ли за этой безобидной внешностью острые клыки и пристрастие к мясу, подобно их собратьям из моего мира? Ладно, разберусь на месте.

И снова мне на помощь пришла память Елены. Маркуса не будет до утра. Так что, если не мешкать…

Глава 4 Побег

Как же не выдать себя? Я закусила нижнюю губу и хмыкнула. Рефлекс тела бывшей хозяйки на мыслительный процесс сохранился. Надеюсь, в конюшне инстинкт самосохранения не заставит меня с визгом удирать от лошадей, иначе мои планы вырваться от сюда рухнут в одно мгновение.

Как же вызвать служанку? Думай, Сумрак, думай! Окинув спальню быстрым взглядом, я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Здесь непременно должен быть какой-то способ оповестить прислугу. Но где же он? По логике вещей, устройство должно быть в удобном и доступном месте. Еще раз просканировав комнату, я остановила взгляд на изящной вертикальной ленте с колечком на конце, свисающей у стены. Кажется, это то, что нужно! Подойдя к ленте, я несколько раз дернула за нее и затаила дыхание, ожидая. Вскоре в дверь моей гостиной раздался тихий стук.

Я неслышно подошла к двери и, прижавшись ухом к холодной створке, прошептала:

– Кто?

– Мия, ваша светлость.

– Ты одна? – на всякий случай уточнила я, прекрасно понимая, что правда вряд ли прозвучит.

– Да, ваша светлость, – ответила девушка.

В этот раз в ее голосе не было ни тени напряжения. Вынув кочергу, служившую задвижкой, я осторожно приоткрыла дверь.

Девушка стояла на пороге, смиренно сжав руки по бокам белоснежного накрахмаленного передника. Глаза ее были устремлены в пол.

– Входи, – наконец сообразила я, почему она мнется на пороге. – Я хочу прогуляться с дочерью. Думаю, длительная прогулка на свежем воздухе нам пойдет на пользу. Распорядись приготовить мне корзинку, как обычно.

Я не стала вдаваться в подробности, хотя память услужливо напомнила, что корзинка была невелика и наполнялась лишь скудным количеством фруктов.

– Я не буду завтракать. Сама понимаешь, – на всякий случай сделала акцент, бросив взгляд на служанку. Боялась, что по приказу мужа в еду или питье подмешают что-нибудь дурманящее.

Служанка кивнула, а я продолжила:

– Еще мне необходим плед и несколько пеленок. Не хочу возвращаться с полпути, если дочка их испачкает.

Если Мия и удивилась, то виду не подала. Чтобы развеять ее настороженность, я добавила:

– Помоги мне одеться.

Звать служанку с собой на прогулку я не посчитала нужным. Наверняка найдется кто-нибудь, кто последует за мной в качестве сопровождения.

Подойдя к шкафу, Мия принялась перебирать мои наряды. Я выбрала относительно просторное платье. Широкая юбка позволит без стеснения сидеть в мужском седле.

– Корсет сегодня не надену, – посетовала я, морщась, когда Мия взяла в руки этот женский атрибут.

Название элемента гардероба само сорвалось с моих губ, прежде чем я сообразила.

– И подъюбник не затягивай туго, – велела я служанке, – тело ноет после вчерашнего, – и для убедительности добавила жалобный стон, хотя могла бы и обойтись без этой дешевой театральности.

– Ступай. Малышку запеленаю сама.

Служанка слегка присела в поклоне и, бесшумно прикрыв дверь, исчезла. Я же, словно подгоняемая невидимой пружиной, метнулась к шкафу и, выудив из недр бельевого ящика длинные зимние панталончики, мигом натянула их на себя.

Затем достала мешок с сухарями и, осторожно распихав несколько штук по потайным карманам подъюбника, с удовлетворением отметила, что его объем вполне позволяет скрыть мою контрабанду. Несколько пеленок заткнула за пояс.

Просторное платье Елены и чрезмерная болезненная худоба нового тела сыграли мне на руку. Сделав подобие тряпичного треугольника из пеленок, обмотала им попку Энни и, запеленав ее, осторожно взяла на руки. Осушила графин несколькими жадными глотками.

В дверь вновь постучали. Подойдя, распахнула створку. На пороге стояла Мия.

Накинула на плечи платок, подаренный Елене матушкой на прошлые именины, и молча шагнула за порог, осторожно передала малышку девушке.

Всю дорогу до холла меня грызла тревога: не сбежит ли моя личная служанка с дочерью по приказу Маркуса? Но, видимо, или он не подумал об этом из-за моего вчерашнего состояния и характера истинной хозяйки этого тела, или он не на столько сволочь. Но, скорее всего, был первый вариант.

В просторном холле нас уже ждала служанка с корзинкой и пледом. Спустившись, я забрала Энни у Мии и направилась к выходу, расположенному в противоположной стороне холла. Бросив мимолетный взгляд на убранство, я отметила про себя, что лепнина и декор на стенах, хоть и излишне вычурные на мой вкус, выполнены изящно и со вкусом. То же касалось и узорчатой тканевой обивки стен.

Служанка с неприметной внешностью скользила за мной, словно тень.

Я в который раз мысленно поблагодарила Елену и ее отменную память, выручившую меня снова. Спускаясь с крыльца, я лихорадочно перебирала воспоминания, пытаясь отыскать поблизости от конюшен хоть какой-нибудь укромный пруд или живописную лужайку, чтобы не вызвать подозрений у служанки. И о чудо, такое место нашлось!

Елена частенько уединялась там после побоев от мужа. Видимо, мечтала вырваться, но не решалась. Однако знание распорядка и привычек конюхов, добытое ею, стало для меня бесценным даром.

Не замедляя шага, я направилась к излюбленному месту герцогини. Взору открылся тихий небольшой пруд, а неподалеку – увитая плющом и кустарниками с бордовой листвой закрытая беседка.

Кивнув служанке, я проследовала к беседке. Та что-то недовольно пробормотала себе под нос и шмякнула на траву корзинку с фруктами, даже не взглянув, как та опрокинулась, и яблоки рассыпались по траве. Девица, причитая, принялась расстилать плед. Я едва сдержалась, чтобы не отчитать нахалку, но вовремя вспомнила характер Елены.

– Тимми, Тимми, – услышали мы детский крик, и вскоре к нам подбежала девочка лет десяти. – Тебя госпожа Артемиса зовет, – обратилась девочка к служанке.

– Сейчас, – ответила Тимми девочке, и когда та убежала, обратилась уже ко мне: – Вот, вашество, – буркнула девица, – сидите себе здесь. Вечером за вами приду. Раньше не получится, я ведь приставлена к леди Артемисе лично его светлостью, – после она сунула руку в карман своего объемного платья, достала небольшой бутыль с молоком и сверток, завернутый в тряпицу, и положила на плед. – Это вам повар велел положить. Дитенка ведь травой нельзя пичкать. А откуда у вас в грудях молоко-то с травы будет! И молочко вам надо. А то ведь с утра и крошки не ели.

Я замерла в нерешительности, терзаясь сомнениями: принять ли предложенное угощение или оно тоже может быть с добавками.

– Да не бойтесь вы, что ж мы, звери какие, чтобы младенца да мать травить?! Это лакей его светлости гадство творит. А мы тут все за вас слезы льем, – выпалила Тимми и, круто развернувшись, направилась к замку.

Я проводила ее задумчивым взглядом. Малышка на руках зашевелилась, и я, подойдя к пледу, опустилась на него. Одной рукой развернула тряпичный сверток и жадно принюхалась.

Хлеб источал давно забытый аромат домашнего очага. Воспоминания нахлынули вихрем: мое детство, мой мир, где мы с братьями завороженно наблюдали за колдовством повара, и первую, еще дымящуюся хрустящую буханку торжественно вручали нам. Я вдыхала этот умопомрачительный аромат, и мир казался совершенным.

На хлебе, оставленным Тимми, лежал внушительный кусок копченого мяса. Слюна наполнила рот. Я вцепилась в еду, с остервенением отрывая кусок, и, зажмурившись, с наслаждением принялась жевать.

Артемиса… Имя ворочалось в сознании, как ядовитый корень. Артемиса. Вспышка воспоминаний опалила, словно кислотой. Тетка Маркуса. Та же мерзкая порода, что и ее гнусный племянник. Еще и его любовница в добавок.

Завершив трапезу, перепеленав и убаюкав крошку, я вновь нырнула в омут воспоминаний Елены. Память услужливо подсказала тайные тропы, ведущие к конюшне. Оказывается, и сама Елена планировала побег, но весть о беременности заставила ее отступить.

– Ну что, Сумрак, тряхнем стариной? – прошептала я, и губы мои растянулись в волчьем оскале.

Положив малышку на плед, я ловко завязала концы платка, превратив его в подобие колыбели, и бережно уложила туда дочь Елены. Плед и корзинку оставила на видном месте, создавая иллюзию безмятежного отдыха в беседке. Бутыль с молоком и половину бутерброда спрятала в глубоком кармане подъюбника. Сначала хотела избавиться от него, но, поразмыслив, решила оставить: лишняя ткань не помешает.

Ступая осторожно, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой, я незаметно добралась до конюшен. Конюхов нигде не было видно, словно растворились в полуденном зное.

Подойдя к одному из стойл, увидела знакомую грациозную кобылу вороной масти, подарок отца Елене на пятнадцатилетие. Он надеялся, что этот дар поможет дочери преодолеть давнюю боязнь лошадей. Но чуда не случилось.

Седла оказались намного легче и проще в креплении, чем в моем мире. Выведя кобылу из конюшни, я мягко повела ее к щербатой лавке, примостившейся неподалеку. Грациозности во мне сейчас было не больше, чем в мешке с дерьмом, но я аккуратно вскарабкалась на лавку, а оттуда, с тихим вздохом, перевалилась в седло. В своем прежнем теле я бы взлетела в седло одним махом, не касаясь земли. Теперь же я хозяйка чужого тела, и это тело совсем не приучено к физическим нагрузкам. Пришлось кряхтеть и карабкаться, как улитке на гору.

Малышка тихонько посапывала. Дивное время первых месяцев: если дитя сыто, пеленки сухи и нет никакой хвори, сон – его верный спутник.

Сначала кобыла неспешно ступала по аллее, где сплетение ветвей роняло тени на землю, пряча тех, кто по ней гуляет, от посторонних глаз, а затем тропа нырнула в прохладный сосновый бор. Там я пустила ее плавной рысью. Сжав зубы, я заставляла свое непривычное к верховой езде тело подстраиваться под ритм бега. Мгновение – пружинистый взлет в стременах, и вот уже снова мягкое касание седла. "Ох, и намучаюсь же я потом от этой непривычки," – промелькнуло в голове. Но сейчас главное – ускакать как можно дальше от ненавистного замка, в сторону родительского дома. В запасе всего несколько часов. Пока меня хватятся, пока поймут, что я сбежала, пока соберут погоню…

Удача, словно верный компас, указала мне путь. Не давая передышки, я неслась к родительскому дому. Там, где чаща становилась непроходимой, я смиряла бег кобылы, переходя на шаг. В лесной глуши без троп скакать рысью или галопом – безумие, чреватое переломанными ногами. Наконец вырвавшись на утоптанную тропу, я дала волю кобыле, послав ее в галоп, затем перешла на рысь, а после – на шаг, давая ей передохнуть.

Судьба была ко мне благосклонна: замок, где я жила, располагался на границе владений Маркуса и моих родителей. Я молила небеса, чтобы отец с матерью не изменили своим привычкам и находились в это время года в своем приграничном поместье, иначе мне не избежать беды.

Лишь под утро я добралась до родительского дома. Половину дня и всю ночь провела в седле. Благо, знания и прошлый опыт позволяли мне кормить и пеленать Энни, пока лошадь мерно шагала. Останавливалась я лишь для того, чтобы заткнуть грязные пеленки за пояс платья. Выбросить их я не решалась.

Мне жаль было слуг мужа, но моя новая жизнь и жизнь маленькой Энни были для меня важнее.

Когда утро вовсю вступило в свои права, я увидела родительский дом. Издали, на лужайке, заметила завтракающих отца и мать. Они всегда любили встречать рассвет за трапезой на свежем воздухе. Направив кобылу в их сторону, я досадливо скривилась.

Помимо родителей, рядом с ними сидел какой-то мужчина. Осознав, что это не Маркус, я облегченно перевела дух.

Отец, узнав кобылу и меня на ней, сорвался с места и бросился навстречу. Видимо, вид собственной дочери, сидящей в седле по-мужски, говорил о случившемся из ряда вон событии, раз Елена добралась до них таким образом. Вслед за отцом побежал и его гость. Мама, насколько позволяли ей пышные юбки и сдавливающий корсет, спешила к нам, тревожно теребя удушающий воротник.

Когда отец подбежал, я, цепляясь за ускользающие силы, вложила дочь в его руки и рухнула с седла на землю, как подрубленное дерево. В глазах плясала темнота. Чьи-то сильные руки подхватили меня, бережно прижали к груди и куда-то понесли. Я уловила тонкий, терпкий аромат вереска, пробивающийся сквозь пелену беспамятства. Открыла глаза, и мой взгляд утонул во внимательном, пронизывающем до самой души карем взгляде незнакомца. Это было последнее, что я увидела, прежде чем беспамятство поглотило меня целиком.

Глава 5 Ворон

Я возгордился и допустил фатальную ошибку. Расслабился. Самоуверенно положившись на безупречную работу имперской разведки и никогда не подводившую меня шпионскую сеть, я теперь не могу понять, что за помрачение нашло на меня? Почему я, один из лучших аналитиков и по совместительству генерал имперской армии, не перепроверил, не проанализировал, как обычно, входящие донесения?

Согласно сведениям, полученным от нескольких независимых источников, основной удар нежити должен был обрушиться на правый фланг. Туда-то я и стянул все наши силы, цвет нашей армии, самых могущественных боевых магов.

Накануне наступления разразилась ссора с Сумраком. Эта упрямая старуха твердила, что не верит донесениям, что её "чуйка" подсказывает: основной удар нежити придётся на левый фланг, а не на правый! Как же она меня раздражала! Гордая! Надменная! Хотя, отдать ей должное, звание своё она заслужила не просто так – боевыми подвигами.

Как сейчас вижу её: фиалковые глаза метали яростные молнии. Пухлые губы плотно сжаты в тонкую линию. Изящные брови взметнулись в резком изломе. На высоком лбу пролегла глубокая морщина. Чётко очерченные скулы. Сеточка морщинок в уголках глаз – свидетельство прожитых лет. Короткий ежик серебристых волос растрепался. Выбритые виски уже успели немного отрасти. Фигура, несмотря на преклонный возраст, всё ещё сохраняет подтянутость.

Облаченная в боевой доспех из черной кожи василиска, унизанный серебряными шипами на предплечьях и наплечниками из того же материала, она стояла передо мной, сжав кулаки до побелевших костяшек и готовая, судя по ее виду, двинуть мне в челюсть. Но я по званию был выше ее, и поэтому она сдержалась.

Темно-серый плащ взметнулся демоническим крылом, когда она резко развернулась и, чеканя шаг, покинула мой походный шатер.

Какая женщина! Если бы не её возраст, и будь она лет на четыреста моложе, возможно, я бы не устоял перед её обаянием. В далёкой юности, говорят, мужчины толпами преследовали её.

Мда… В отместку я оставил её, как мне казалось, в безопасном тылу. По моим расчётам, старушке давно пора было на покой, к детям и внукам, а не в окопы, против нежити!

Так она осталась на левом фланге, и приняла бой. Она… и её вечный смазливый адъютант Сокол. Парень, как оказалось, с яйцами из стали. Не бросил своего генерала, когда прозвучал сигнал к отступлению!

Именно этот звук расставил все по своим местам. На правом фланге – активность нежити, но не тот ужасающий масштаб, что на левом!

Пока разобрались в обстановке, пока я отправлял подкрепление на левый фланг, пока они добирались… Сумрак держала оборону… Выжигала все впереди и по сторонам. Всю… всю нежить, что надвигалась чёрной лавиной. Ценой моей ошибки стал её уничтоженный резерв и отставка по состоянию здоровья, досрочное присвоение звания генерал-полковника и… по факту, отправка умирать в тишине родного дома, в окружении близких.

Но Сумрак всегда останется Сумраком!

В Великий день нашей победы, ценой ее жизни, я спешил поздравить ее в и извиниться, что усомнился в многовековом опыте теперь уже генерал-полковника с позывным Сумрак! Сверкнув на меня зло фиалковыми глазами, она вдруг побледнела и замерла, а ее взгляд погас на всегда.

Гнев императора был молниеносен. Только благодаря моим прежним боевым заслугам меня не отдали под трибунал. Я, Дан, действующий генерал армии имперских войск, с позывным Ворон, сложил с себя полномочия и ушел в досрочную отставку с позорной для меня пометкой "по состоянию здоровья".

Вот так завершилась моя карьера, стремительно взлетевшая под самые небеса и разбившаяся из-за моей гордыни. Вина за смерть Сумрака съедала меня. Если б можно было вернуть все назад! Но… нет…

Вернувшись домой, я завершил все свои дела: составил завещание, скрупулезно распределив имущество между родными. Затем, взойдя на самую высокую точку утеса, я бросился вниз.

Помню лишь мимолетную мысль о Сумраке, скользнувшую в сознании во время падения. Затем – чудовищный удар, вспышка дикой боли… и небытие.

Очнулся я, как показалось, почти мгновенно. Сперва решил, что падение повредило мозг и меня разбил паралич. Тело не слушалось, перед глазами плясали неясные тени, слова звучали как бессвязный гул. Вдобавок ко всему я обмочился. Какой позор!

Внезапно чьи-то огромные руки бережно подняли меня. Ужас сковал при мысли, что я попал в лапы великанов из детских кошмаров. Я решил, что сейчас меня сожрут.

Но вместо этого меня завернули в теплую, сухую ткань, а в рот сунули что-то большое, мягкое и нежное. В ярости, перемешанной со страхом, я вцепился деснами в этот предмет. Видимо, при падении выбил себе зубы.

Я неосознанно сделал сосущее движение. В горло хлынула сладкая, восхитительная жидкость. Я жадно глотал ее, пока до меня не дошло. И когда осознание обрушилось на меня, я заорал. Громко, пронзительно, отчаянно. К своему ужасу, я обнаружил себя в теле младенца, припавшим к материнской груди.

Боги решили меня наказать. Я очнулся младенцем, узником крохотного тела, сохранив при этом всю полноту сознания и памяти прежней жизни. Сперва я воспринял это как изощренную пытку, но вскоре осознал: милость в гневе богов все же была. Мне даровано было мужское тело.

И началось мое затяжное заточение в теле ребенка. Опираясь на опыт прошлой жизни, я без особых усилий закончил военную академию и, отринув предложенную родителем протекцию, начал свой путь с лейтенантских погон в королевской службе дознания.

Мой теперешний отец гордился моим поступком.

К тридцати годам я стал заместителем королевского дознавателя. А в тридцать два мне пришлось стать и самим главным королевским дознавателем, так как Мой непосредственный начальник скоропостижно скончался в результате несчастного случая. Глупая и нелепая смерть: банально подавился откушенным куском яблока у себя дома. И вот уже полтора года я ношу тяжкое бремя главного королевского дознавателя.

Вчера я наконец нанес визит старому приятелю, герцогу Корвусу, с которым познакомился еще на заре моей карьеры. Он давно зазывал меня погостить, но дела никак не отпускали. Так получилось, что очередное расследование о таинственном исчезновении простолюдинок привело меня в земли герцога.

Возможно, исчезновения этих девушек остались бы незамеченными, растворившись в тумане повседневности. Но полгода назад, во время рутинной проверки архива, мой помощник выявил тревожную закономерность – поразительное количество заявлений о пропаже молодых девиц примерно одного возраста. Распутывая этот клубок нитей, он вышел на влиятельных господ.

И тогда я взял это дело под личный контроль. Если уж и вступать в схватку с аристократией, то это моя прерогатива. Титул моего отца отворяет многие двери, и, как его наследник, я порой нагло пользовался этим преимуществом в ходе некоторых расследований.

Герцог Корвус старше меня лет на пятнадцать, однако эта разница в возрасте не помешала нашей дружбе. Видимо, зрелость моего ума, не свойственная юным годам, привлекла его внимание.

Это утро выдалось замечательным. Покончив с завтраком, я удостоился чести разделить утренний чай с герцогской четой в их живописном саду. Легкая беседа о столичных новостях была прервана внезапным появлением одинокого всадника, возникшего словно из ниоткуда. По лицу герцога, до этого излучавшего безмятежность, промелькнула тень. Он стремительно бросился навстречу приближающейся фигуре на взмыленной лошади. Я, повинуясь необъяснимому порыву, последовал за ним.

– Елена! – полный отчаяния крик герцогини Ноэль эхом пронесся по саду, когда она спешила вслед за нами.

Герцог Корвус подбежал к лошади. Девушка, сидевшая на ней, успела бережно передать ему какой-то сверток, после чего рухнула с седла, как сломанная кукла. Я поспешил к ней и, осторожно подняв на руки, понес в дом.