Опасное лето

Следователь развернул передо мной карту. Наш город, окрестности — всё как на ладони, только очень мелко.

— Покажите точно маршрутку, на которой выехали, и остановку.

Я впилась глазами в карту, повела пальцем. Дальше, дальше за город... А вот! Та самая остановка. А за ней — лесной массив, пятно зелени, и прямо в нём — пометка у полуразрушенного здания: «охраняется». Ага, охраняется. Кем? Призраками?

Я уверенно ткнула в остановку:

— Вот отсюда. Я села на ПАЗик здесь.

Следователь сверился со своими записями и хмыкнул:

— Четырнадцатый «П», пригородный. Почти пять километров от города. Далековато вас зашвырнули.

Он полистал бумаги, что-то просматривая, потом поднял на меня свои тяжёлые глаза и произнёс буднично, словно речь шла о поездке за хлебом:

— Сейчас едем на место. Группа уже готова.

Вот тут меня проняло по-настоящему. Я ведь хотела, чтобы всё случилось быстрее, торопила события в голове. А теперь, когда это случилось — и мы едем прямо туда, — где-то внизу живота закололо, и руки стали ледяными. Возвращаться в тот ад, пусть и с полицией, оказалось страшнее, чем я думала.

Я хотела добавить про Аннет — про её увлечение мистикой, про странные книги, про то, что она с головой ушла в эту тему. Но слова застряли. Губы сомкнулись, язык будто прирос к нёбу. Я просто сидела и молчала.

Следователь взял фуражку, папку с документами и поднялся.

— Машина уже у входа. Пойдёмте.

Я вышла за ним. Всё произошло очень быстро. Костя стоял в коридоре, но родителей Аннет уже не было — наверное, уехали. И Костю с собой не взяли. Только я — как ценный свидетель и живой навигатор.

Машина оказалась стандартной — недорогой уазик с мигалками, из тех, на каких обычно и ездят оперативники. Я села на заднее сиденье. В салоне молчали. Никто не задавал вопросов, никто не шутил. Просто ехали.

Дорога тянулась нудно и бесконечно. За окном мелькали дома, потом промзона, снова деревья, поля. Тот самый маршрут, только в обратную сторону. Я возвращалась туда, откуда утром бежала сломя голову через репейник.

И мысль свербила, не отпускала: может, всё-таки рассказать? Выложить всё, что знаю об Аннет — её странности, интересы, намёки. Но язык по-прежнему не слушался, а внутри копилось нехорошее предчувствие.

Голос следователя разрезал тишину, как ножом:

— Пока, Кольцова, вы свидетель.

Я замерла. «Пока»? Это что значит — «пока»? А потом кем я могу стать? Подозреваемой? В голове тут же закрутились обрывки детективных сериалов, где самая тихая девушка в итоге оказывается главной злодейкой. Совсем стало нехорошо.

Мы почти подъехали. Впереди уже показалась та самая остановка — моё утреннее убежище, островок надежды посреди ботанического ада. Я с тоской на неё посмотрела. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, но, увы, фокус не проходил. Было страшно. Где-то на спине даже выступил холодный пот, хотя в машине стояла духота . Спертый воздух давил на плечи.

Поздний вечер. Я мысленно удивилась: обычно полиция не славится скоростью, а тут — такая спешка. Может, у них уже есть зацепки? Или, наоборот, пусто, и они хватаются за единственного свидетеля — то есть меня.

Мы вышли из машины. Я подошла к лавке, заглянула под неё — мои колготки сиротливо валялись на том же месте, где я их и оставила утром.

— Вот, — сказала я, указывая пальцем. — Колготки. Те самые. Я их сняла и бросила сюда.

Я уже почти потянулась их поднять — какой-то глупый порыв, но вдруг захотелось вернуть себе хоть что-то из этого дурацкого утра. Не успела. Высокий худощавый мужчина в очках, в гражданской одежде, ловко подхватил колготки рукой в белой перчатке — мне показалось, хирургической — и быстро засунул в прозрачный пакет.

— Теперь это вещественное доказательство, Кольцова. Свои колготки вы не получите.

Чёрт! Мои драные, позорные колготки станут вещдоком. Это было даже смешно, если бы не было так стрёмно. Неловкость, стыд и страх смешались в один липкий коктейль.

— Ну что, показывайте, где вы бежали, — скомандовал следователь.

Я неуверенно шагнула в сторону бурелома, туда, где стеной стояли заросли крапивы и репейника. Чёрт, я ведь не запоминала дорогу — просто неслась сломя голову, спасаясь. А сейчас уже сумерки, солнце висит краешком над горизонтом, света всё меньше. Я глянула на него, машинально потянулась к сумке за телефоном — время посмотреть, что ли, — но передумала. Не до телефона сейчас.

И тут я заметила: мои следы. Вон там, у края зарослей, сломанные стебли репейника, примятая крапива — целая просека моего утреннего побега.

— Вот! — я показала рукой. — Здесь я шла. Вот след, видите? Петлял, правда, но в целом туда.

Следователь кивнул и коротко бросил:

— Идём.

Он шагнул прямо в заросли, туда, где крапива ещё хранила отпечаток моих голых ног. Я пошла следом, сердце колотилось где-то в горле.

Впереди, сквозь путаницу веток и сумеречный свет, проступило оно — тёмное, старое, чёрное здание. Ну да, это оно. Тот самый дом.

Мы подошли почти вплотную. Дом высился над нами огромной чёрной глыбой — старый, мрачный, будто вросший в землю. Я шла прямо за следователем, стараясь не отставать. За домом темнели сосны — высокие, сейчас совсем чёрные, потому что солнце садилось аккурат за ними. Косые лучи цеплялись за крышу, и по ней разливалось что-то багровое, красноватое, как будто дом кровоточил. Выглядело это до жути нереально — ожившая картинка из ночного кошмара.

Я на мгновение замерла, засмотревшись, но сзади тут же подтолкнули:

— Иди, — голос того самого, в гражданке и очках. Без лишних церемоний.

Я пошла. Тропинка, по которой я утром неслась сломя голову, теперь была протоптана — всё-таки нас шло несколько человек. Следователь впереди тщательно мял траву и крапиву тяжёлыми ботинками, и сейчас это почти не жалило. Да и джинсы спасали — не то что утром, когда я продиралась здесь с голыми ногами в дурацком платье.

Вот и то место. Задний выход. Та самая дверь, из которой я вывалилась утром в этот колючий ад. Сейчас она была приоткрыта — я, когда убегала, даже внимания не обратила.

Следователь заглянул внутрь осторожно, как в нору дикого зверя, и достал пистолет. Я в их марках не разбираюсь, но жест был понятнее любых слов: «дальше — всерьёз». Он отодвинул дверь посильнее, та отозвалась протяжным, больным скрипом. Старый дом, старая дверь.

Мы медленно вошли. Здесь было темно — не сумрачно, а именно темно, как в подвале без окон. Заходящие лучи солнца сюда почти не добивали. С потолка свисало что-то невнятное — то ли остатки обоев, то ли ещё какая-то труха. В темноте было не разобрать, да и не хотелось.

Шаги глушились. Под ногами, мне казалось, были комья земли, а не пол. Да и пол тут — громко сказано. Скорее он давно провалился, и мы шли прямо по земле, как по чернозёму. От всего дома, по ощущениям, остались только стены — оболочка без начинки.

И это было странно. Я ведь чётко помнила тот зал — круглую комнату, подсветку со стен, толпу в одинаковых платьях. Где всё это? Не могло же оно испариться.

Вокруг стояла тишина. Абсолютная, давящая. Ни шороха, ни скрипа — только приглушённые шаги и дыхание. Моё дыхание, мне казалось, было самым громким звуком на километр вокруг. Я прямо слышала, как воздух с шумом входит и выходит из меня, как будто дышу через усилитель. Почему я думаю о такой ерунде в такой момент? Наверное, нервы.

Вот и та комната. Большая, круглая. Сейчас тут царила полная тьма. Следователь включил фонарик — резкий белый луч заметался по стенам, полу, потолку. Пятно света выхватило центр комнаты — то самое место, где мы стояли. И на секунду мне показалось, что я его узнаю.

Резкий телефонный звонок разорвал тишину, как сирена. Следователь дёрнул трубку, отвечал односложно: «Да... Нет...» — и тут же отключился.

Я, пользуясь паузой, вглядывалась в темноту. Луч его фонарика упёрся в стену, и я заметила — она была чем-то обклеена. Возможно, это и светилось тогда, во время ритуала. Какая-то плёнка, полосы, не разобрать.

Я набрала воздуха и, пересилив страх, почти пискнула:

— Посветите, пожалуйста, в центр.

Следователь оглянулся на меня — тяжёлый взгляд из-под бровей, — но луч перевёл. Пятно света скользнуло в середину комнаты и выхватило из мрака то, от чего у меня внутри всё сжалось.

Да, блин... Это оно.

В белом полукруге фонаря чётко проступил старый круглый стол. Тот самый. На нём до сих пор валялись бокалы — некоторые целые, некоторые разбитые. На донышках темнели пятна, кроваво-красные, густые. Красное вино. Дурацкое, чёртово красное вино, которым нас поили. Я вдруг чётко это увидела и вспомнила — цвет, запах, как оно липло к губам.

Кроме бокалов на столе не было ничего. Вообще ничего.

Следователь медленно повёл фонарём в сторону — пусто. Только пыль, грязь и остатки этих дурацких бокалов.